Там, где ты есть

      Рука легко опускается на плечо, а то и не собиралось даже дёргаться от неожиданности, лишь напрягается слегка тело, заставляя спину выпрямиться. Юноша медленно тянет руку, но человек остаётся неподвижен, даже не реагирует на то, как пальцы смыкаются на шее, ведь там, на столе, находятся важные бумаги, карты, не подписанные документы и куча обращений, которые снова займут собой все время, оставляя на сон божие пару часов, а то и вовсе рассвет коснется пальцев быстрее, чем человек решит подняться из-за стола и лечь на холодную постель в полном одиночестве.              — Ты могла хотя бы сделать вид, что напугана. — Голос прерывает тишину шуршания пера об лист, рука отпускает шею и юноша обходит стол, падая на место перед ним, подпирая той самой ладонью свое лицо. — Время уже позднее, Суань. Тебе следует…              — Мне следует немедленно решить вопрос с набегами на приозерное поселение на севере, которое мы недавно взяли под наше крыло. Мы обещали им свою защиту, но так ещё ничем и не помогли. — Не отрывая глаз своих от листа, девушка внезапно ломает в пальцах перо, тут же вздыхая тяжело. — Это уже пятое за три дня.              — Ты… Совсем не своя после поездки в Башню Кои. Суань, милая, если там что-то произошло и кто-то тебя оскорбил, то, прошу, скажи мне… — Мин Янь поддается вперёд и хватает руки сестры в свои, ощущая, как те напряжены. Раскрывая ее ладони в своих, юноша проводит по шрамированной коже, касается оставшихся фаланг на левой руке. Безымянный и мезинец сестра отдала, чтобы доказать людям долины, что она вовсе не изнеженный ребенок, которому позволяют ручкой указывать многотысячной армии, а человек, стоящий своих слов и обещаний. — Неужели они снова…              — Женщина на троне. Их вводит это в смех, словно я какая-то зверюшка. О, А-Янь, я всего лишь девчонка в их глазах, которая взяла регенство над своим неумехой-братом и как только стоит мне оступиться, слабость показать или оставить тебя одного — они накинуться на Долину и растаскают кто куда все нами нажитое. Нет, я в полном порядке, просто слегка устала за прошедший год. С тех пор… — Суань сжимает руки в кулаки и падает головой на свои предплечья. Гордый Генерал сейчас склонил голову перед молодым львенком и умиротворенно прикрыл глаза, пока нежные ладони гладят ее вскипевшую голову. — Простите меня за мою слабость, Отец. Простите меня за мою добродушность, Матерь. Простите меня за мои мысли, Госпожа Луна. Я так хочу вернуться в эти засушливые места, где солнце светит двадцать часов на дню, а ночи холоднее любой зимы. Не претит мне эта волокита, но нет моих сил бросить милый дом и ступить вместе с людьми моими за стену. Дайте же сил, Великие Боги Лунной Долины дожить до дня, когда я вновь взмахну клинком, а не пером по этим листам.              С тех пор утекло столько времени, что не сосчитать Суань. Возвращение в отчий дом принес не столько радости ее душе, сколько боли и скорби, что разворошила практически зажившие раны. Ступив в долину родную, встречаемая возгласами восторженными своих родных душе людей, пьяниц, азартных игроков и разбойников, верящих в возвращение своей госпожи — Суань познала боль в тот же миг, стоило ей ступить за порог. Облаченная со дня ее отъезда в траурное — не успела семья придать огню темные одежды, как пришлось облачиться прибывшей Суань в них, стоя над могильным камнем своего почившего от горя отца.              Боль в тот миг пронзила ее насквозь, заставляя нестихшую душу ныть снова и снова по ночам, осушая глаза и выскабливая из нутра оставшееся тепло. Дом, к которому она так спешила, люди, что вынуждали ноги идти дальше не смотря на боль и падения — все рухнуло вмиг ей под ноги, вынуждая выстраивать империю вновь. Теперь она не Генерал, нет, она Глава Клана Мин, Госпожа Су Юль Мин, и та, кто держит на своих плечах восставшую вновь из пепла империю. Она ведёт своей рукой по листам, указывает дороги и раздает приказы, пока два маленьких львенка спят на коленях головами, успокаивая своим мерным дыханием.              Она сестра, что прислушивается и даёт советы, показывает и наставляет, оставляет себя в тени чьих-то приказов и распоряжений, держится близко и далеко, шепчет на ухо и наблюдает за тем, как львёнок превращается во льва, скалясь на тех, кто решит поднять свои глаза на нее и смотреть не так, как надо. Ещё немного и этот стол будет заполнен другими бумагами. Другой будет сидеть за ним и отдавать свои приказы, а она вновь станет свободной от всех забот и всех бед, что свалились на ее голову.              Так казалось Мин Яню, но он уж слишком хорошо знает свою сестру. Свою наставницу. Ментора, что будет смиренно сидеть перед ним, уснувшим за столом, своей рукой вновь ведя буквы, слова и отдавая приказы.              — На следующей неделе пир во имя моего дня рождения будет проходить во Дворце и Лунный Дозор отправиться на охоту. Отец всегда посылал тебя вместе с ними принести ему к пиру лучшую дичь. Я не хочу прерывать эту традицию, так что я уже распорядился, чтобы тебе приготовили шатер, лошадь и дали возможность вдоволь намахаться мечом. Насладись спокойными часами и местом, где тебе удобно и комфортно, как было раньше.              Заставляя тяжёлую голову подняться, Янь улыбнулся удивлённому взгляду и прижал руки сестры к лбу своему тыльной стороной, ощущая как те теплеют в их объятиях ладоней. Суань тянет губы в уставшей улыбке и обхватывает личико брата, поглаживая кожу пальцем. Он повзрослел. Стал настоящим прекрасным юношей, что покорит своей красотой любую неприступную деву. Он идеальная партия, не то, что она.              Да… Не то, что она.              — Уже поздно, мой Принц. Тебе пора спать, а мне возвратиться к работе, раз ты решил устроить мне неделю отдыха.              Поднимаясь, показывая свою идеальную осанку, Суань выскальзывает из хватки брата, возвращаясь к своей привычной рутине. Янь лишь тяжело вздыхает и поднимается с места, оставляя сестру в полнейшей тишине разбираться с тем, что скоро предстоит делать ему самому, а пока сестра оберегает его сон от проблем, что свалились на Лунную Долину с тех пор, как этот мир покинул Мин Пин.              И ей бы действительно дальше заниматься делами, но ноги сами несут девушку к открытому окну, на кое она садиться, глядя в темноту наверху.              Что скрывает горизонт?              Какие секреты хранятся за долгими дорогами и высокими лесами?              Кто тот, кто передал природе эти секреты?              Во взгляде темных глаз читалось неимоверное желание выудить все ответы на ею заданные вопросы, но уставший вид святой богини вдалеке наоборот вынуждал молчаливо слушать лишь тишину.              Наивная надежда на то, что получится сбежать и уйти вместе, держась за руки и скрываясь там, где никто никогда не найдет, словно они свои — лишь детская мечта, что рухнет о жестокий кафель жизни, разлетаясь на яркие кусочки, которые не склеить никакими клеями. Наивная надежда на то, что им удастся остаться все такими же, какими они были, рухнет в тот же момент, когда наглая ложь раскроется и все питаемые к ней чувства останутся наголо раскрыты, изломаны, выпирающи, словно переломанная кость.              Это была всего лишь улыбка, адресованная в очередной раз вовсе не ей, и глупая ревность, что сжимала горло и вскружила ясную голову, превращая рассудительность в очередной конец ее терпению и силе ждать шага, где один обижен, а другой обидчик, и в каждой версии роли меняются. Они оба знают, что долго в одиночестве им не стерпеть и сердца теплом будут дрожаще тянуться друг к другу, после очередной ссоры, такой глупой, но никто не решится посчитать нудным пойти на явный компромисс в сердечном деле и просто сказать слова извинений.              Сухие диалоги и пустые обиды на ровном месте извращают представление о теплом обителе, делая из их сердец место, в которое хотелось бы ужиться в последнюю очередь. Возможно, им придется помириться и принять факт всеобщей капитуляции в очередной раз, обдумать свое детское поведение. Но ее колени готовы подкоситься от одного лишь «прости» и «извини», а его уже тошнит от связки слов «мне жаль» и «я был не прав».              С них уже было довольно всех этих бессмысленных диалогов, которые ни к чему все же не приведут, запуская колесо Сансары.              Ей стоило научиться слышать и слушать, перестать в любой ситуации игнорировать его слова и все факты, что наседали сверху, однако все это ей не в силах отложить в долгий ящик и сделать шаг навстречу, дать уступку.              Уж явно не сегодня. Ваша любовь — та ещё сука.              Есть пять стадий принятия, и ни одна из них так и не коснулась Мин Суань.              Она со скрежетом в зубах сжимала свои пальцы до побеления костяшек, когда назойливо-задорный голос все лепетал «Ты станешь чьей-то женой и больше не будешь Госпожой Лунной Долины» или «Стоит лишь тебе стать женой, как забудет твоя голова об этих глупых войнушках и потеряется во времени имя Генерала». Как гадко слышать это из дня в день, а после отдавать приказы, видят приклоняющих перед тобой колено и знать, что сейчас — ты самая могущественная женщина во всех кланах от малого до великого.              Казалось бы, девицу поставили не в лучшее положение, спихнули в руки судьбы, ведь больше некому, кроме нее самой, защищать свою свободу, а она смеётся им в лицо, зарабатывая себе наказания за наказаниями. И чем дальше — тем ей веселее. Только вот Цзян Чэн рвет и мечет, не зная, куда спастись от нее. От мыслей о ней и от фантомных касаний на своей коже.              Суань знала как разгневать, извести, разнервировать, разочаровать и заставить злиться кого-угодно. Ещё тогда, когда ее нарекли будущей женой изнеженного мальчишки, сына ее любимых дядюшки и тётушки — она чуть не плакала, сдерживая смех. Это было смешно, правда! Смешно до тех пор, пока это не зашло далеко.              Сложно характерный Цзян Чэн, который только и может, что выставлять себя выше других, эгоистичный и нарциссический — был прижат каблуком к полу от одной лишь мысли о ее месте в его сердце. Веселье окончилось и девица показала свое истинное лицо.              И с каждым днём всё становится только хуже. Все нутро ноет. Тянется к той, что восседает перед ним на советах и молча слушает все оскорбления в свою сторону. Ее хотелось защитить, но нужна ли великому Генералу защита какого-то мальчишки, что скорее годился ей в тени прятаться.              — Мой брат стал прекрасным юношей, мама, он нежен, поцелован луной и солнцем, ты бы часами глядела на него, как и прежде, когда он только родился. Я помню ещё, как ты брала его на руки, садилась в кресло и садила меня на колено, давая вдоволь наиграться с малышом. — Девушка улыбается, сложив руки свои на коленках, глядя на кольцо, что блестало на ее пальце столько, сколько она себя помнит. Сначала на ее груди, на тонкой цепочке, а теперь на среднем пальце. — Ты можешь гордиться мной, отец, я стала тем, кем ты меня хотел видеть. Я заняла твое место, как ты и писал в своем завещании, ты вырастил из меня действительно достойного человека, все мне это говорят. Но я так скучаю… Скучаю по вам…       

***

      Солнце сияло пуще прежнего, освещая последними лучами сонные пути, лежащие ко дворцу, внутри которого уже во всю разгоралось пиршество и веселье. Столько великих людей собралось в одном месте, принося слова поздравления наконец вдоволь повзрослевшему юноше, заставляя его благодарственно кланяться и мысленно просить Богиню наконец освободить его от сея невыносимой каторги, все же в этот миг начиная понимать сестру свою, что в дни рождения своего сбегала куда глаза глядели и прожигать ночь за картами, в веселье и спокойствии своем. В мире, что был ей так близок.              Шум глушил и казалось, что он никогда не прекратится больше. Люди все приходили. Зал все наполнялся. Вон в том углу прославленные адепты Гу Су Лань, там у стола во всю обговаривали убранства дворца Цин Хэ Не, а по лестнице прямо к нему, глядя юноше в глаза, ступал тихо, но гордо глава Юнь Мэн Цзян, в глазах которого так и читалась жалость. Не приторная. Не отвращающая. Нет, сочувствующая жалость, ведь не по наслышке молодой глава и сам знает, что такое руководить целым кланом, когда в крови бурлит горячая молодая кровь.              Янь снова кланяется перед Цзян Чэном и тот улыбается, так же воздавая по заслугам манерам юноши, кланяясь ему в ответ. Но глаза тут же с макушки переключились на зал, рыща, нервно перемещаясь от одного адепта к другому, ища всего лишь знакомые короткие волосы. Но ветер, несущий шепот Богини, колышет лишь шторы и взгляд становится грустно-разачарованным. Мин Янь, оборачиваясь туда, куда же так устремился взгляд Чэна, лишь давит улыбку, понимая насколько же трепыхалось сердце юного главы от отсутствия одной лишь единственной среди множества.              — А вы все не изменяете себе, Глава Цзян. Ваши глаза все так же открыто кричат о ваших чувствах. — Желая разрядить обстановку молчания и грусти, Янь выпрямляется, возвращая свой чистый взгляд на лицо медленно рядеющего юноши, заставляя же его лишь улыбнуться. Все же, Чэн и вправду был открытой книгой для него, нежного и проницательного, творческого и тонкого душой. Мин мог действительно похвастаться своим умением лишь по взгляду определить чувства, бушующие в душе человека. И иногда это играло неимоверно злую шутку, когда речь заходила о глазах его сестры. — Не воспринимайте это как некую издевку. Богиня сведетель, мое сердце готово вмиг забиться пуще прежнего в момент, когда мои глаза узреют любимое душе.              — Мне даже, кажется, неловко, что на моем лице так ясно видно разочарование. Это твой праздник, а я словно бы пришел не для того, чтобы отпраздновать совершеннолетие моего дорогого Яньсяо. Не быть мне твоим Гэгэ, если уж не смогу я откинуть прочь печаль и наконец поприветствовать тебя в новом для тебя мире. — Цзян тянет так же губы в улыбке, замечая, как светлые глаза ярчают пуще прежнего, словно показывая восторг юноши во всей красе. Такой невинный восторг, которым когда-то сияли и его глаза. — Ну же, расскажи мне, неужели это тухлое мероприятие все, что ты заготовил для меня, ведь если это действительно так — я буду обязан показать тебе всю красочность первого дня восемнадцатилетия, как-то подобает.              — О, старший брат, я уж думал ты оставишь меня среди этого тухлого сборища похлебывать вино в одиночестве, пока Аян не следит за мной, занятая младшими детьми. С тобой мне ничто в этом мире не грозит и не страшно. — Янь кивает и убирает руки за спину, желая уж было обернуться и проследовать вгубь толпы вместе с Цзян Чэном, но шум утихает, а взгляд всех оборачивается за спину главы, заставляя и того тоже обернуться, своими глазами давая увидать картину невообразимую.              Но желанную.              Огромные двери вновь открываются на всю, а за ними толпа охотников, держащая побежденную дичь. И вроде как всё по традиции, ничего нового не увиделось молодым людям, если бы не…

***

      Глядя на туши, висящие на стойках, Суань втыкает нож в стол, поднимаясь с насиженного места, все без сил найти себе наконец место. Девушка щелкает застёжкой на плече и ткань плаща падает прочь на пол, освобождая ее от лишней одежды. Свежий воздух, ударивший в лицо, стоило только ступить за порог палатки, действительно охлаждал вскипающие мысли, давая возможность принять наконец решение прогуляться по пустошам спящего леса. Дичи тут всегда было много, но она не была такая уж и страшная, чтобы девушка брала с собой кого-то в сопровождение.              Выходя на светлую поляну, Суань прикрывает лицо свое ладонью, пытаясь привыкнуть к яркости открытой местности, чтобы рассмотреть наконец всю картину. Поле, усеянное цветами, так и манило деву упасть, пропасть, уснуть в мягких лепестках. Глядя вверх, на благословенную Луну, она все думала о лице прекрасном, освещённом ее лучами, ее сверкающими ладонями обрамленном, мокром от воды. Эти мысли заставляли женское сердце под одеждами прямо выбиваться прочь из грудной клетки, словно желая улететь прочь к тому, кто занял собой мысли в беспокойно бессонные ночи.              Ни стыда, да и нет совести.              Глаза закрываются, звуки уже не кажутся такими громкими. Шорох где-то приближающийся смешался с шелестом листвы, шумом где-то текущей речки, мелодией цветов, колыхаемых ветром. Убаюкивал мир свою гостью, желая дать ей возможность наконец обрести покой от мыслей хоть на ночь одну. Руки касаются мягких бутонов, лицо щекой прижимается к нежным лепесткам, листья укрывают от незванного света, падая тенью на глаза. Запах, сладкий и нежный, так и струился в ноздри, усыпляя деву.              Но глаза открываются и девушка поднимается, хватаясь за кинжал на бедре своем, так и не в силах вытащить его. Суань столбенеет. Ее сердце колотиться все так же быстро. Так же громко. А побитое животное, уставшее от попыток сбежать, глядело с надеждой на спасение на хрупкого человека, сидящего среди высоких цветов. Опуская на колени девы голову, зверь не кажется уже каким страшным, тень падает на измученное лицо, открывая наконец взгляду ужасающий вид. Истерзанный. Окровавленный. Обессиленный.              Отец, защищающий детей, взыскал спасение, надеясь на понимание и его он нашел.              Оставляя на коленях женских двух маленьких детей, зверь поднимает голову, смотрит с грустью в глаза человека, опускает вновь свою голову, оставляя поцелуи на мирно спящих детях, чтобы уже через секунды упасть замертво рядом, засыпая вечным сном среди поляны из ярких цветов. Суань чувствует, как сердце пробирает боль, колени дрожат, а по спине проходят мурашки. Ее глаза опускаются на замертво упавшего зверя, рука тянется к гриве и оглаживает ее, в последний раз подарив тепло и любовь.              Она опускает глаза свои на колени и хмурится, не зная, что ощущает прямо сейчас, глядя на двух мирно спящих малыша. Что чувствует ее сердце от того, что могучий, непобедимый в её мыслях, зверь опустил перед ней голову и доверил самое дорогое сердцу, словно зная, что она не бросит двух малышей.              Она никогда не посмеет их предать. Он знал. И бежал именно к ней, держа в зубах последнее самое дорогое и родное — двух маленьких львят.

***

      Держа в руках двух малышей, Суань привлекает к себе ещё больше внимания, чем хотелось бы, но что уж тут поделать. Опуская львят на пол, она позволяет тем ступать куда глядят их маленькие глазки, и те правда могли бы, но держались близко к своей хозяйке, словно понимая, что рядом с ней им не грозит ничего плохого и стоит лишь кому-то сделать хоть один кривой шаг — большая Львица разорвет их на куски.              Янь следит за тем, как сестра приближается все больше к нему с двумя новыми жителями их дворца, все диву даваясь, как же Суань находит на свою голову все новые и новые приключения. Он мог бы ожидать от девушки чего угодно, действительно, но не того, что она соизволит притащить в их дом двух хищников, явно не желая с ними расставаться теперь никогда.              Опускаясь на корточки, юноша тянет руки к двум малышам, находя отклик лишь у одного, что недоверчиво обнюхивает протянутые ладони, а после ластится к ним, давая возможность Яню взять его к себе на руки. Львёнок прижимается к плечу молодого человека и сладко сопит, прикрыв глаза, заставляя Суань улыбнуться, понимая, что теперь этот ребенок всецело будет предан и передан ее брату. Столь грозный зверь спал на руках ее любимого младшего брата, напоминая о том, как ещё недавно и сам Янь был тем самым львенком на ее руках, мирно посапывающем от чувства безопасности.              — Думаю, это можно считать самым непредсказуемым и не менее от того приятным подарком, что могла бы ты подарить, Суньнин. — Янь тянет губы в улыбке ещё больше, прижимая к себе малыша все сильнее, заставляя деву вспомнить о приличиях, поклониться брату младшему и стоящему рядом с ним Главе Цзян, засиявшему от одного лишь взгляда на милое сердцу лицо.              Она ничуть не изменилась с их последней встречи практически год назад. Все так же прекрасна, словно отблески лунных поцелуев на воде. Словно лотосы, растущие у беседки его дорогого отца. Словно… Слов не было описать того, что выжигало в душе молодого юноши настоящие дыры, оставляющие неизлечимые раны от вида прекрасного, но непостижимого.              — Глава Цзян, рада, что вы нашли возможность и время приехать на праздник моего брата. Он так желал вас увидеть. Надеюсь, от моего отсутствия он не измотал вам все нервы своей болтовней. — Суань ранит в самое сердце своей фамильярностью. Цзян тянет воздух через нос, а тот оседает в лёгких, тяжелит все внутри, выдохнуть совсем не представляет возможности. Он не может. Он тонет в женских глазах и улыбке. Словно мальчишка.              — Нет, он вовсе не утомил меня. Меня утомило лишь ожидание. — Чэн поднимает чуть голову, но глаза не в силах задержаться на лице девы, метаясь по людям вокруг. Это заставляет, заставляя Суань приблизиться так близко, как было дозволено. Это вызывало бурю в голове. В душе. В грудной клетке. Он забыл. Забыл как дышать рядом с ней.              — Тогда я прошу прощения за то, что вы ожидали меня так долго, Глава Цзян…