Колодцы

Каша. А в ушах поскрипывает старая жвачка, она выдохлась примерно час назад и теперь зубы перемалывают безвкусную белую резину, опасно липнущую к пломбам. Каша. Полная тарелка сладкой овсянки на молоке не успела ещё покрыться мерзкой тонкой плёнкой. На верхушке, опасно поднимавшейся над краями посудины, лежали ягоды. Казалось, каша прозрела и теперь поглядывает осуждающе черничными глазами, глупо улыбается половинками клубники. Рядом, на скользкой скатерти в синюю полоску, половина бутерброда с горячим сыром, на котором, переливаясь мелкими золотистыми капельками, постепенно застывали кругляши масла. Он качнулся на табурете, подтянул колени к груди и тяжело вздохнул, покачивая головой в ритм песни, игравшей в ушах. Раз — на него пялится черничина, два — и вот клубника поблескивает в рыжем свете фонаря, три — выглядывает из-за тарелки батон и сыр. А напротив — девятиэтажка. Постепенно и в ней зажгутся окна, откроются кулисы штор и начнётся то, что происходит каждое утро. Вашему вниманию — маленькие трагедии, дамы и господа! Женщина средних лет усядется на узкий подоконник, с тоской посмотрит на полные свои ноги, приложится затылком к стеклу, чтобы не видеть отражения «раньше времени» — до того, как спасительная маска макияжа скроет морщины. В её руках будет чашка с кофе, нет, вы не подумайте ничего лишнего, кофе она перестала любить лет десять назад и давно уже переросла тот период ''таинственной женщины" за тридцать, что берет чёрный кофе без сахара, без молока, что закидывает ногу на ногу и с томным вздохом глотает горькую тёмную жижу. Элегантно и немного грубовато, по-мужски, так по крайней мере кажется ей самой. Но появился муж. Дочка, которая скоро встанет и потребует заплести косички. Скажет, что мама у неё самая красивая, обнимет, поцелует. И женщина-немного-за-тридцать-пять сможет посмотреть на себя в зеркало и улыбнуться морщинкам в уголках глаз, тёмному пятнышку у виска, серебристому волосу, сбегающему за ухо. Вспыхнет лампочка у семикалшки, который уже опоздал на дополнительный урок по алгебре. Будут летать носки, маму разбудит громкое «где моя рубашка?»; отец прикрикнет в ответ, начнётся суета и толкотня. Включит свет подросток, устало зачеркнет день в календаре, прошлепает босыми ногами до кухни, выпьет взрослый кофе и жалобный вздох сорвётся с его губ — домашка ведь не сделана, а значит снова придётся клянчить у кого-то, снова получать по шапке. Однако и он решит отдохнуть, присядет на подоконник. Заметит прыщ на крыле носа, отвернется. А вот и старушка доковыляла до окна, сделала себе чай, покормила кота. Три ложки сахара на крошечную чашку, ей уже все равно — она не подросток и не женщина-слегка-за-тридцать-пять, ей можно. Ведь и язык не тот уже, как поймёшь, много положил или мало, если все одно — что картошка, что печенье.  — Антон, ты готов? Собирайся скорее! Овсянка покрылась мерзкой плёнкой, съехал в сторону черничный глаз, застыл желтоватой массой сыр. Кулисы закрыты, прожекторы выключены, актёры ещё спят — ему привиделось и, может, в последний раз привиделось это представление. Он спустил ноги на холодный линолеум, чувствуя, как острыми клычками его кусает холод. От кончиков пальцев до бёдер пробежали мурашки.  — Антон?  — Да, мам, иду. Шлеп-шлеп-шлеп. Из кухни по коридорчику налево, в родную комнату, вдруг опустевшую, безжизненную. Призрачные фигуры мебели наполняли её — завернутые в целлофан. Посреди комнаты — чемодан. Красные, блестящие бока его смотрелись чужеродно в бесцветной комнате. Слабая надежда теплилась в нём — может, сейчас сюда рыжим вихрем ворвётся его тётка и одним своим живым, тёплым видом сожжёт чемодан и плёнку, укрывающую весь его немногочисленный скарб. Избавит от обязательства браться за треснувшую лет пять назад ручку и в последний раз смотреть в окно, пробегать по пустым стенам взглядом. Останавливаться у старой тумбочки и дрожащими руками, почти любовно, проводить по её оголившемуся вдруг краю. По красочным наклейкам. Когда-то это определённо имело смысл, для маленького лохматого Антоши. Он точно помнил, как мама ругала его за испорченную мебель — машинки и тропические звери, осыпающиеся пылью блесток, нисколько не красили тёмную фанеру.  — Антон, давай шустрее! Он молча кивнул сам себе. Приподнял чемодан, тяжело вздохнул, чувствуя, как скручиваются мышцы, жалобно хрустят суставы. Но лучше так, чем будить милых соседей снизу грохотом маленьких колёсиков. Нести недолго. Три шага и он на пороге, борется с желанием упасть на жёсткий матрац кровати и уснуть в окружении родных стен: пустых, потрескавшихся, зимой и осенью источающих странный, влажный запах, но знакомых, приветливых. Ещё шаг, он закрывает дверь с тихим щелчком. Ноги двигаются сами собой; руки, сжимающие чемодан, дрожат — готовы безвольными плетьми опуститься вдоль тела. Зал со старым диваном, узкий коридорчик, прихожая. С тяжёлым вздохом он поставил чемодан на пол.  — Антош, почему опять так долго?  — Прости, мам.  — Антон, давай шустро, шустро, туда ехать часа три, если не четыре, а нам к девяти нужно быть на вокзале.  — Да, Сергей, уже собираюсь. Зимние ботинки он искренне ненавидел. Их желтоватый искусственный мех, грубые носы и жёсткую шнуровку. Короткий взгляд, брошенный украдкой на зеркало, подтвердил — он снова поправился. Джинсы все ещё велики, но под плотной тканью непозволительно полно выступают икры. Усталый вздох сполз с губ вязким сгустком.  — Пошлите, — скомандовал отчим и решительно открыл входную дверь.  — Идёмте, — машинально прошептал Антон себе под нос, следуя за ним. Пыльная узкая лестница сбегала вниз, перила из тонкого металла дрожали от каждого шага. Хлипкие колёсики чемодана страдальчески стучали по безжалостному бетону.  — Да неси ты его в руках, — ворчал Сергей, оглядываясь на пасынка. — Отвалятся ведь, кто прикручивать будет потом? Антон снова глубоко вздохнул, сжал челюсти покрепче и поднял чемодан. Серый бетон закачался под ногами, перила отмеряли каждый шаг насмешливым сиплым дребезжанием. Взгляд цеплялся за стены будто в попытках удержать тело, вгрызался в написанные баллончиком угрозы: знакомое «Верни деньги, мразь», выученное назубок «Таня, я тебя люблю. Таня, напряги мозгу. Таня, я схожу с ума. Таня, ну же, Таня, да?». Загадочная девушка, сводящая с ума поэтов, жила на первом этаже и славилась своим удивительно кротким, лёгким характером и оленьими глазками. Не девушка, а мечта. Единственный её минус для малолетних повес и разгильдяев — «да» она практически не говорила. Пиликанье домофона услужливо подсказало сознанию Антона — можно возвращаться в тело. Такое слабое, дрожащее от ветра и усталости тело. Колесики застучали по растрескавшемуся асфальту. Палисадник, разбитый под окнами первых этажей, рассматривал их глазами плюшевых игрушек. Посеревшие, старые крокодилы и медведи, облезлые коты. Ему особенно запомнилась обезьяна, приколоченная за лапы к дереву. Рыжие шляпки гвоздей продырявили её светлые ладошки, создавая неуместную ассоциацию. Взглянув на неё последний раз, Антон улыбнулся. Хоть что-то хорошее — по дороге в школу никто не будет пялиться вслед искусственными глазами. Ещё пару шагов прокручивались колёсики из лёгкого шершавого пластика. Пыльная, с грязью на некогда белых боках, машина разявила жадную пасть багажника. Туда спелой ягодой рухнул чемодан. Салон встретил Антона прохладным воздухом и тяжёлым запахом ёлки, лежащей в бардачке. Родители с одинаковыми вздохами сели спереди. Сергей колдовал над радио долго: крутил колёсики, ругался, проклинал попсу.  — Антош, — тихий мамин голос перекрикивали утренние новости, диктор заливался соловьём, гость поддакивал неповоротливым селезнем.  — Да?  — Ты Макарке позвонил? — встревоженный взгляд оттеняла густая тушь и жирные стрелки, делая его тяжёлым, почти неподъемным.  — Нет.  — Позвони, — уголки губ приподнялись в грустной улыбке, — Нескоро увидитесь.  — Сейчас пять утра, мам, — устало пробормотал Антон, пряча подбородок в пухлом воротнике куртки, Сергей не торопился включать печку.  — Но ты ведь предупреждал его? — в темных глазах промелькнула надежда, вокруг рта сложились в уже знакомый узор морщинки, она пыталась подбодрить его пустой, неискренней улыбкой.  — Не помню, наверное, не знаю, — пробормотал парень, прикрывая веки. — Я посплю, можно? Майя кивнула. Сергей разобрался с радио, щёлкнул чем-то, по салону потянулся тёплый воздух. Антон расслабился, может, впервые не только за утро, но за последние пару месяцев. Всё кончилось. Машина заурчала, покатила по неровному асфальту. За спиной темнела родная девятиэтажка, продрогшая, сырая. С пустыми пока провалами окон, исписанными стенами, жутким палисадником. Антон знал, за домом, в паре километров на север, развернулось кладбище, а на кладбище, под тяжёлой плитой лежит тётка. Причина его мучений. Сон не шёл. Мимо проносились галопом неповоротливые хрущевки, тонущие в рыжем свете фонарей. Ладони незаметно для самого парня выглянули из карманов, перебежали на грудь. Пальцы беспокойно крутили кольца.  — Бирюльки не забудь снять, — с кислой улыбкой пробормотал Сергей, — Понять могут не так.  — Всем всё равно будет, поверьте. Он надеялся на это искренне, не представляя жизни без колец, отягощавших пальцы, без браслетов, нежно обнимающих запястья. Ещё одна попытка заснуть не увенчалась успехом. Антон выглянул в окно, машинально достал упаковку жвачки и принялся сразу за две. Во рту расцвел вкус мяты, холодом пробежавший от кончика языка к самой глотке. Вдыхать теперь было больно — воздух патокой лип к зубам и нёбу, застревал в горле и тяжело спускался к лёгким, оседая вязкими сгустками где-то в бронхах.  — Антон, проверь телефон, уведомление пришло. Анто-он, — протянула Майя, оглядываясь. Парень послушно проверил. Голосовое от Макара тяжёлым камнем опустилось душу, но наушники, как и все без исключения вещи, лежали в чемодане. Ответом стало короткое — «Еду в машине, послушать не могу. Что-то важное?». «Ты получается едешь уже, да?» — значилось в следующем, уже текстовом, сообщении «Да, выехали полчаса назад примерно.» «Чего не сказал? Я бы вышел хоть» «Думал, ты спишь» «Ты говорил, что звякнешь, как выходить будете» Обещал. Антон обещал, что они непременно обнимутся и потыкают друг друга в бока перед долгой разлукой. По-настоящему долгой для тех, кто почти восемнадцать лет жил в одном дворе. Но он забыл. Почти случайно закрыл глаза на все это, предпочтя уехать по-английски — так было проще. «Прости, я сонный забыл» «Ладно, спи тогда. Удачи» Удача ему понадобится.  — Антоша, ты как там? Не тошнит? Было бы чем.  — Нет, мам, все нормально, — тихое бормотание в ответ.  — А теперь выметайся из машины.  — Что? — Антон встрепенулся сонной птахой, поймал на себе злобный взгляд отчима.  — Я сказал «выметайся из машины», идиот. Ноги сами вынесли его из нагретого салона. За спиной взвизгнули шины. Он остался один посреди болота. Чёрное, мутное стекло замерзшей воды проглядывало сквозь мелкие сугробы, бездонными глазами смотрело в небо. Он обернулся, жалостливый стон протиснулся между плотно сжатых губ и вспорхнул юркой бабочкой.  — М-мам? Он сделал пару шагов назад. Сглотнул вязкую от страха слюну.  — Пап? Лед под ногами влажно хрустнул, носки ботинок утопали в холодной воде. Беспомощно вскрикнув, Антон попятился и, зачарованно глядя на стремительно разрастающиеся трещины в чёрном зеркале болота, побежал. Спотыкаясь, чувствуя, как по лицу стекают горячие слезы, он шлепал тяжёлыми ботинками по хрупкому льду. Грудь распирал морозный воздух, ветер безжалостно царапал щеки, цеплялся за волосы, запускал острые когти в уголки глаз. Всё тело, каждая кость, мышца молили о пощаде, колени подгибались. Он упал, разодрал ладони о колючий снег. Жадно вдыхая, прислушался. Хруст за спиной прекратился, кажется, он в безопасности. Оборачиваться было страшно, там, в топях, в зловонных глубинах, его кое-кто с нетерпением ждал. Вдыхая густую болотную жижу вместо кислорода, пропуская меж тонких пальцев длинные нити водорослей. Оно хотело его, хотело обладать полностью, единолично. Он дрогнул. По спине пробежали влажные прикосновения мурашек. Его руки заскользили вперёд. Зачарованно глядя перед собой, Антон провел ребром ладони по холодной, гладкой поверхности, очищая от снега.  — Антон, э, проснись, ты чего? — тряс его колено Сергей, встревоженно косясь на дрожащие руки, — Чего орёшь? Пёс. Опять.  — Не, ничего, просто кошмар. На него из чёрных глубин пялилась дохлая псина. Спутанная шерсть, пена у рта и мелкие сгустки гноя в уголках глаз. Дохлая псина. Утопшая псина.  — Господи Иисусе, хорошо, что Майя не слышала. Ты кричал, как резаный, — усмехнулся едкому замечанию отчим и отвернулся к рулю. — Она сейчас с пончиками вернётся. Антон неопределённо кивнул. Стараясь унять дрожь, протолкнул сквозь сжатые губы ещё одну пастилку мятной жвачки. Их встретили широкие объятия кованых ворот, нежно принял тихий двор. Машину решено было оставить у самого забора, чтобы далеко не ехать потом от школы до дороги — Сергею было лень. Просторный двор-сад расстелился сейчас тусклым, серо-белым ковром со скучным орнаментом голых деревьев: пара скамеек, кусты, урны — всё цивильно и правильно до зубовного скрежета. Прямо посередине, Антон готов был клятву дать, что здесь все вымеряли по сантиметру, от ворот до главного входа чернела гравийная дорожка, от неё отходила парочка тропок поменьше, убранных без особенной тщательности. Левая огибала здание и, кажется, вела к спортивной площадке, правая врезалась прямой стрелой в небольшой садик. Благодать. Антон стушевался, замедлил шаг, сжал лямку старого рюкзака покрепче, перехватил неудобную ручку чемодана. Фасад петербургский, изысканный, утонченный, с безжизненными ликами пухлощёких ангелков и алебастрово-белыми завитками каких-то лепестков, вьющихся вокруг больших окон. Тяжёлые, наверняка из натурального дерева двойные двери с длинными ручками, широкая лестница, чистые, вылизанные до блеска ступени. Все это — белый камень и сияющий паркет, голубую плитку в туалетах и приятно пружинящее покрытие в спортивном зале — будут топтать старые ботинки и стоптанные кеды. Стянутые шнурком от летних кроссовок джинсы будут протираться об идеальные (о каких молятся все девушки, питающие страсть к колготкам) стулья. Он на секунду пожалел, что отказался от похода по магазинам за новой одеждой, что струсил перед зеркалами в примерочных, перед едкими комментариями отчима. Открылась тяжёлая дверь, пахнуло лимоном — только что здесь вымыли полы. Просторный холл помещал в себе небольшой гардероб, отделённый фигурной решеткой, многочисленные кадки с цветами, диванчики и три прохода — наверх, к администрации, вправо — к общежитиям и влево — к основному учебному корпусу. Так, по крайней мере, гласил висевший на стене план школы. Антон разглядывал его, пока родители раздевались, Майя тревожно осматривалась, шепча под нос — «крутовато для нас, Серёжа, крутовато». Тот в отмахивался в ответ и придирчиво осматривал носки собственных туфель, выискивал несуществующую грязь.  — Антоша, пошли, — подозвала его мама, махнув пухлой ладошкой. — Надо к директору зайти. Парень послушно кивнул. Надо, значит надо. Скинул куртку, бросил её на диванчик и, размашисто шагая, последовал за родителями. Каждый шаг отдавался тупой болью в животе, страх плескался солёной водой в районе лёгких, порывался выскользнуть наружу снопом горячих слез. Лестница привела их в длинный коридор, красная дорожка ковра — к двери с золотой табличкой, на которой гордо значилось — «Директор». Сергей коротко постучал и, получив одобрительное — «Войдите!», распахнул дверь. Высокий, худощавый мужчина налетел на них вихрем, пожимая руки, широко улыбаясь.  — Серёжа, Серёжа, сколько не виделись! — его резкий голос резал тишину на толстые куски, сбивал сонливость не хуже кофе. — А вы — Майя, верно? И, конечно, мой новый подопечный Антон. Все заняли кресла, стоящие вокруг кофейного столика, Антон неловко помялся и сел на самый краешек, стараясь избегать цепкого взгляда карих глаз. Их представили друг другу.  — Рабочие вопросы обсуждать особого смысла не вижу, — живо начал директор, улыбаясь. — Твой сын, Сергей, был зачислен в штат учащихся ещё неделю назад, поэтому сейчас у нас есть прекрасная возможность познакомиться. Как насчёт кофе?  — Паша, признай, ты просто хочешь поотлынивать от работы, — протянул Сергей, откидываясь на мягкую спинку кресла.  — Хочу и не вижу смысла это желание скрывать. В кабинет впорхнула миловидная девушка с подносом.  — А, Лидия, дорогая, не трудись, кофе сделаем сами. Девушка кивнула и исчезла также незаметно, как и появилась. На столике теперь ютились громадный кофейник, его дочки-чашечки и блюдце с пирожными. В нос ударил сладкий запах, Антон устало вздохнул.  — Молодой человек, вы вообще спали сегодня? — спросил Павел, наливая ему кофе.  — Да, конечно, — Антон кивнул, вспомнив о приличиях, добавил, — Спасибо за заботу.  — Сливки?  — Нет, у него непереносимость лактозы, — вклинилась Майя. От такой материнской заботы у Антона вспыхнули кончики ушей.  — Запомним. Пирожные бери, не стесняйся, — к Антону пододвинули тарелочку со сладким нечто, с вишенками на белых верхушках.  — Спасибо, но сладкое я не люблю, — пробормотал парень, отводя взгляд.  — Поддерживает дрыщеватость с фанатичностью баптиста, — усмехнулся Сергей, пряча кривую улыбку в чашке. Павел усилием воли удержал уголки губ, не позволив им сложиться в презрительную гримасу. Поморщиться сейчас — значит признать собственное отношение к гостю, кивнуть — обидеть ученика.  — Как и я, — карие глаза сверкнули наигранным смехом, директор подмигнул Антону, отпивая кофе. Спасибо Господу за юмор. Шастун зачарованно наблюдал за тем, как плавно и аккуратно двигается этот худой и сухой, как палка, мужчина. В его мозгу поселилась злая зависть — хотелось также. Кивать, изгибать длинные пальцы, обхватывая мелкую чашку, склоняться над столом, улыбаться. Взрослые болтали о своём, Антон погрузился в себя.  — Ладно, мы тут говорим, а дитя тем временем даже не познакомилось ещё со своим новым домом! — Павел Алексеевич встал, отряхнул абсолютно чистые брюки и осмотрел гостей. — Пора прощаться, скоро приедут мои дорогие мозговыносильщики и к тому времени вам, — от посмотрел на Майю и Сергея. — лучше уехать отсюда, иначе задавят. Антон застыл, цепляясь взглядом за мамины руки, шею, лицо. Такое непривычно любимое вдруг обеспокоенное лицо. Они спустились в холл, родители оделись. Под хитрым взглядом карих глаз Антон пожал руку Сергею, обнял маму, вздрогнул, когда хлопнула дверь за их спинами. На его плечо легла худая ладонь.  — Идём, товарищ Шастун, время изучать новую местность пришло!  — Надеюсь, я здесь не заблужусь и не помру от голода в каком-нибудь богом забытом углу, — скептически оглядываясь вокруг, пробормотал Антон, даже общежитие оказалось запутанным — с двумя лестницами и отдельными комнатами для преподавателей.  — Не заблудишься, — отмахнулся директор, — тут планировка простая на самом-то деле.  — Но все одинаковое, — не сбавляя градус скепсиса ответил парень, провел по желтоватой стене пальцем.  — Поверь, скоро начнёшь видеть разницу. У мелочи, например, двери всегда распахнуты, а у вашей братии чуть ли не замки висят. Как у тебя с оценками, кстати? Я в ведомость заглянуть не успел. «Последние полгода мой электронный дневник истекает кровью. Красные квадратики с белыми двойками стекают ровным потоком от русского к биологии».  — Нормально. Не блистаю, до звёзд мне ещё… — Антон поперхнулся грубостью собственной мысли, — расти и расти, но проблем я доставлять не собираюсь.  — Хорошо, — резко остановившись, директор вгляделся в номер комнаты, кивнул сам себе, — Вот твоя обитель — комната 197, прошу любить и не захламлять. Тебя подселили к Диме, парень хороший, поможет тебе и расскажет всё, что нужно, все, что не нужно тоже расскажет. Разбирайся, раскладывайся, к линейке будь готов, она часа через два должна начаться. На этом, собственно, всё. А! — Павел положил ладони ему на плечи, — Смотри, не попадайся мне на глаза лишний раз. Я на самом деле злющий, когда работаю. И постарайся избегать частого посещения моего кабинета.  — Будет выполнено, — улыбнувшись его искренности, Антон кивнул. — Буду тише воды, ниже травы.  — Насчёт последнего сомневаюсь, — уже уходя бросил директор.  — До свидания! — крикнул ему вслед парень, в ответ получив лишь взмах загорелой руки. Он открыл дверь и вошёл в свою новую комнату. Обстановка оказалась спартанской — две кровати, два стола, огромный шкаф и пара тумбочек, на подоконнике стремительно издыхал цветок. Вся мебель — белая, ковер на полу — глубокого шоколадного цвета. Над кроватью слева висели плакаты с футболистами и какие-то записки: «Зачёт химия 15.12», «К/р физика 23.12», «Рус. диктант 26.12» и неожиданное «СБ, идите нахуй со своими отжиманиями». Видимо некий «СБ» был местным физруком. Распотрошив чемодан, Антон обнаружил, что вещей у него маловато. Он привык таскать «школьную форму» — свитер и чёрные джинсы, поэтому к неожиданно отсутствующему её регламенту в новой школе оказался не готов. Надежды на то, что его сосед — модник, не оправдались. В шкафу висели серые свитера, рубашки, на полочке сбоку валялись брендовые, но явно поношенные джинсы. Антон сел на пустую кровать справа от окна и выглянул на улицу. Задний двор оказался ещё больше, чем ему представлялось. Огромное поле спортивной площадки было огорожено зелёной решёткой забора, чуть вдалеке от него темнело на фоне снега странное строение в два этажа. Оно выглядело старше основного здания и, насколько помнил Антон, вмещало библиотеку с кабинетом искусств и что-то административное. А дальше, за территорией школы, раскинулись забранные в тесные объятия леса холмы. Белые, спокойные, они возвышались застывшими цунами, готовые в любой момент сорваться и похоронить под собой хрупкие домики.  — И где я теперь? Во рту стоял привкус кофе — горький, тягучий. Злость вскипела в нем, поднялась от кончиков пальцев ног до макушки, заполнила каждую клеточку тела. В кармане рюкзака был сырок. Растаявший, но сладкий и вкусный. На языке расцвёл, наконец, настоящий вкус, чуткий нос уловил такой объёмный запах, а пальцы, слабо сжимавшие шоколадные бока, покрылись шоколадной липкостью. Он не знал, сколько просидел так — с обёрткой из-под сырка в ладони и блаженным выражением лица. Коридор за дверью наполнился вдруг шумом и визгами малышни, застучали по лестницам ботинки, завизжали дверные петли. Подняв глаза, Антон увидел, как медленно повернулась ручка двери в комнату 197. Как вошёл низкий, крепко сбитый парень со спортивной сумкой на плече. На по-гречески выдвинутом носу покоились очки. Антон встал. Дима закинул сумку в угол.  — Антон Шастун, можно просто Шаст.  — Дима Позов, можно просто Поз. Или Грек, если следовать здешним правилам. Рукопожатие получилось в меру крепким, сухим и радушным. Таким, какое сулит обоим хорошее знакомство, а может даже и дружбу.  — Расскажешь?  — Да. Как насчёт пятиминутного раунда в «вопрос-ответ», пока линейки ждём? На долгое знакомство времени нет.  — Давай, — Антону уже начинал нравится этот парень, — только без вопросов «кто по масти», ладно? Я правильных ответов не знаю.  — Пойдёт. Ты сюда почему перевёлся?  — Отчиму надо было меня сплавить. Тяжело здесь учиться?  — Да. Если тебя невзлюбит Стас или Косичка, готовь спину — будешь выпорот, если худрука — жопу. Чем живёшь, чем дышишь, как говорится?  — Футбол люблю, рисую иногда. Ты?  — Помимо очевидного, — Поз многозначительно глянул на плакаты над своей кроватью и широко улыбнулся, — шарю в химии, физике… вообще-то во всём остальном тоже, я отличник круглый.  — То, что круглый, я вижу, — Антон улыбнулся, глядя на темный ёжик (отсутствующих) волос, — Ладно, прости.  — Не, я плохие шутки люблю, — парень саркастично усмехнулся, — Что рисуешь? У нас тут художественные допы есть специально для таких, можешь заглянуть.  — По мелочи. Пейзажи в основном, образования у меня нет, поэтому с портретами напряг. Есть у вас тут особенные правила какие-то?  — Узнаешь, как вольешься. Скажу одно — если не планируешь бороться за власть, с Нуриком не спорь, да и в принципе рядом с ним не отсвечивай. У нас тут не тоталитарный режим конечно, но, сам понимаешь, компания с огромными амбициями и кучей свободного времени… О, и ещё, если не планируешь быть припаханным к работе местного театра для мелочи — Шеминову про свои художества не говори — приберёт за милую душу, — на секунду задумавшись, Позов прибавил. — И это, кольцами тоже не свети, у нас тут публика всякая бывает, тебе ещё Егорку увидеть предстоит, но всё же… ладно, не об этом. Как тебе идея выступать в местном КВН? Плюшек немного, зато выезжаем в город раз в четверть стабильно — катаемся по другим школам. У нас жёсткий недобор — никто «позориться» не хочет.  — Позориться, говоришь… Вообще у меня со сценой не очень, но делать тут особо все равно нечего, как я понял, — Антон пожал плечами.  — Значит я тебя записываю. Парень ты с юморком, как я понял. Снаружи завыла какая-то неведомая тварь (так, по крайней мере, показалось Антону).  — О, а вот и горн к общему сбору заорал, Воля опять про учёбу и трудолюбие затирать будет. Ты как, готов?  — Всегда готов, — усмехаясь, спародировал Антон пионера, только галстука не хватало.  — Неплохой настрой, смотри из штанов не выпрыгни. Как они вообще на тебе держатся?  — На ремне и святом духе, — прищурившись, пробормотал Шастун, скрываясь за дверью. Оказывается, от них требовалось только спуститься в главный холл и встать перед лестницей, на вершине которой уже стоял директор при полном параде — в костюме цвета тёмного шоколада, в начищенных туфлях. Антона, впрочем, чужие перемены в одежде волновали не так сильно, как новое окружение. Они с Димой заняли самое укромное местечко — справа от лестницы, рядом с колонной. Отсюда был виден почти весь холл и лестница. Заинтересованно осматриваясь, Шастун просяще заглянул новому знакомому в лицо, ожидая пояснений.  — Ладно, всё равно Пашка одно и то же каждое полугодие говорит, — Поз насмешливо усмехнулся и оглянулся, будто ища кого-то, — А, вон туда посмотри. Антон послушно повернул голову в сторону, куда указывал Дима. Высокий, темноволосый, с раскосыми глазами и плотно сжатыми губами парень хмуро поглядывал на директора, ежеминутно сверяясь с часами — будто опаздывал куда-то.  — Это Нурлан. Вот ему на глаза лучше не попадаться, если не хочешь от жизни приключений и экстрима. У него в компании вообще-то весело, алкоголь водится, все дела. Ну, если тебя это интересует, конечно. Рядом с ним, видишь, русоволосый такой, патлатый? Это Щербаков Лёша. Хотя Лёшей его только я зову. Они с Нуриком грызутся постоянно как семейная парочка (только им не говори), но друг за друга… В общем, ты либо вливаешься к ним, либо не отсвечиваешь.  — Что-то мне подсказывает, — пробормотал Антон, теребя кольца, — не получится у меня с ними ничего.  — О, глянь туда! Прислонившись к колонне, бесстыдно оперевшись на неё грязной подошвой кроссовка, стоял невысокий парень. Шастун готов был ловить упавшую от изумления челюсть — к семнадцати годам кожа незнакомца ниже лица пестрела татуировками. Он покачивал головой в ритм одному ему известной музыки и скучающе осматривался.  — Это Эд.  — У Эда всё в порядке с головой?  — Не вполне. Но у него есть преимущество, — Дима вскинул указательный палец и усмехнулся, — Отбитая сестра. Она возит сюда всякую дрянь типа сигарет и алкашки, ну и по мелочи всякое. Я больше по сигаретам, поэтому насчёт остального не уверен.  — А разве девушкам сюда… можно? — Антон изо всех сил держал лицо, нравы местные оказались куда более специфичными, чем ему думалось.  — Нет конечно, но территория большая, дырки в заборе есть. Особо одарённые индивидуумы умудряются сваливать в город на денёк, если директор в отъезде.  — И часто он бывает в отъезде?  — Вообще-то да, но у него помощников, — Позов демонстративно провел большим пальцем над головой, — поэтому они все равно рискуют.  — Какие ещё персонажи тут водятся?  — Рыжего видишь? Рыжего Антон видел. С забранными в хвост волосами, в мешковатой одежде и блуждающим взглядом, он сидел на полу у ног Эда и зачарованно разглядывал паркет.  — Это Даня. Даня у нас курит траву, шутит про папочек и обещает выпустить целый альманах анекдотов про педофилов, когда вырастет.  — Почему не сейчас?  — Сейчас он ещё мелкий.  — Не вижу связи.  — Любит пошутить над собой, своим житьем-бытьём, — Дима хмыкнул своему остроумию. — О, гляди! На лестнице рядом с директором появилась удивительной красоты девушка. Как с полотна гениального художника сошла: длинные волосы, губы — маков цвет, тёмные, обсидиановые глаза. Затянутая в чёрное платье фигура притягивала взгляд плавными изгибами, тонкие руки, загорелые, но сохранившие хрупкость и нежность, обвивали какие-то папки.  — Это Ира. Иру любят все.  — Все?  — Первые пару дней полугодия так точно. Она ведёт химию, поэтому, пока нет лабораторных, мы её любим, а дальше — как пойдет.  — Надеюсь, эта четверть обойдётся без происшествий и мне не придётся терпеть вас в своём кабинете, — закончил свою речь директор.  — Об остальных узнаешь позже, — Позову пришлось чуть повысить голос — волна детей и подростков сносила их в сторону учебного корпуса.  — Мы сейчас куда?  — Группами по аудиториям. Классных у нас тут типа нет, поэтому мы не знаем даже, кто будет выдавать расписания. Широкие светлые коридоры казались иссушенными руслами рек, в которые хлынули вдруг разномастные воды. Школа-пансион для мальчиков принимала детей с пятого по одиннадцатый классы. Мимо проносились стайки мальчишек лет одиннадцати, некоторые с неостриженными ещё хвостами на затылках, которые просят обычно оставить их матери в угоду умершей давным-давно моде. Важные девятиклассники выхаживали гордыми гусями — им до сих пор не верилось, что младшие смотрели на них с немыми уважением и неким страхом. Слово «старшеклассники» пугало и завораживало их. Десятые же классы бродили усталыми привидениями — первая радость от навалившейся внезапно взрослости спала, на место ей пришла глухая злоба — из школы хотелось поскорее сбежать, вырваться из таких нежных (по сравнению с общеобразовательными) объятий родного пансиона. Выпускники бледными тенями сливались со стенами — близился ЕГЭ, хотелось свернуться в трубочку и плакать, но они продолжали своё медленное шествие куда-то вглубь корпуса, переговариваясь и оправляя лямки рюкзаков. Антона поразили размеры аудитории — совсем небольшая, с одиночными партами и множеством цветастых стеллажиков, уставленных книгами по истории. Позов потянул его на средние ряды — подальше от учителя и нурлановской Камчатки.  — Десятка, доброе утро! В класс влетел, распахнув настежь дверь, полный мужчина лет сорока, с кепкой, низко надвинутой на лоб и крупным носом, выделяющимся на в остальном непримечательном лице.  — Надеюсь, настроение у вас отличное, потому что наблюдать ваши постные лица я не намерен, — бодро начал он, усаживаясь в учительское кресло. — У нас тут самая длинная четверть намечается, а вы уже, конечно, по опыту знаете, что пролетает она незаметно. Нам за эти два с лишком месяца нужно поставить на ноги «На дне» и сотворить что-нибудь для мелкотни. У них прошлый год какой-то тухленький вышел. Что ещё?  — Расписание! — подал голос странноватый светловолосый паренёк, у Антона аж челюсть свело, такой он был сахарный. В белых волосах чуть звезды не искрились, губы розовели и поблескивали в искусственном свете, глаза в обрамлении светлых ресниц лучились преданностью и готовностью угождать всем, кому ни попадя.  — Это вот Егор, — еле заметно кивнул в его сторону Позов. — Он… сам видишь.  — Успеем. Квнщиков прошу обратить внимание — в этой четверти мы выезжаем пару раз точно. Нам бы только команду добрать. Может, появились добровольцы? Антон поймал на себе умоляющий взгляд Позова и, превозмогая нахлынувшее вдруг смущение, поднял руку. Станислав, встретившись взглядом с новым учеником, сначала нахмурился, мучительно что-то вспоминая, затем хлопнул себя по лбу и встал. Оперся руками о стол.  — Точно! Прости… э-э-э… может, представишься? У нас тут новоприбывший, Десятка, прошу любить и жаловать, — быстро, вскользь пробормотал Шеминов, помахал Антону, чтобы тот встал. Парень повиновался, поднялся и повернулся к классу. На него смотрели скорее скучающе, как новую, но никому ненужную игрушку. Только Эд присвистнул, бесстыдно таращась на него. Стоило признать — почти двухметровая шпала, закутанная в огромные вещи могла вызывать не только удивление, но даже и смех. Джинсы, хоть и стянутые на талии ремнем, постоянно сползали, широкие в бёдрах штаны висели на нем бесформенными тряпками, белая футболка скрывала впалую грудь, но чуть сползла и теперь из-за ворота выглядывал острый угол ключицы. Чёрная толстовка, накинутая на плечи, тоже вечно кренилась то на одно, то на другое плечо. Он постоянно мёрз и потому почти никогда не снимал её, к тому же длинные рукава скрывали руки с браслетами, окольцованные пальцы. Антон стоял, не зная, как представиться так, чтобы не отвадить от себя новых одноклассников.  — Антон Шастун, семнадцать лет, — неожиданно громко, даже для самого себя, начал он, ловя приободряющий позовский взгляд, — Вроде люблю футбол, шучу понемногу. Считаю показательные знакомства бесполезной тратой времени. Последнее было, конечно, уколом в сторону Стаса.  — Принято, садись. В квн тебя впишу, можешь даже не напоминать. Что там дальше?  — Расписание? — пробасил нестройный хор.  — Да, точно! Про допы потом, уговорили, — пробормотал мужчина себе под нос, открывая ноутбук, видимо, свой собственный. — Точно сейчас скажу, но если коротко — у вас будет больше физры, потому что скоро зима кончится, снег сойдёт, а зачёты по лыжам у вас не сданы. И снова хор десяток загудел, на этот раз — недовольно. Да, декабрь промелькнул быстро — вот ты с тоской думаешь об оливье и ананасах, а вот уже ешь их вовсю, подарки получаешь, подарки отдаёшь. Январь, после отзвеневших бокалами и часами каникул, казался бесконечным. Однако вездесущему и всезнающему Стасу было виднее.  — Химии чуть убавится, — он закатил глаза, услышав горестные вздохи, — Прекратите балаган, в прошлом полугодии ведь плевались с дополнительных часов, вот сейчас и наслаждайтесь. Что еще? А, вам тут часов литературы наставили, готовьтесь. По аудитории пролетел вздох ужаса, смешанный с чьими-то ругательствами. Антон осмотрел класс. В прошлой школе литру любили гораздо сильнее — на ней и поспать можно было, и поговорить за жизнь, если у Елены Аркадьевны хорошее настроение. А было оно часто. Позов уронил голову на сложенные руки, мученически вздохнул.  — Да, да, десятки. А что вы хотели? «Войну и мир» и Достоевского за два часа не пройдёшь. Что там у нас дальше… Точного расписания они ждали с терпеливостью тибетских монахов, Станислав отвлекался ежеминутно на посторонние вопросы, бесконечно сверялся со своим собственным планом и ругался под нос, проклиная администрацию с директором заодно. Антон прикрыл глаза, вслушиваясь в окружавшие его звуки. Бормотание задних парт, возня у учительского стола, за всей этой мишурой, яркой, заметной, он уловил глубокое дыхание самого здания. Гул поднимался от старого фундамента, плёл тугое гнездо в тёмном подвале, напоминающем чрево хтонического чудовища — увитые венами труб стены от которых тянуло влагой, позабытые архивы, неумолкающие электрощитки. Главный корпус стойким отшельником высился вдали от дороги, окружённый ельником и холмами. Как одинокая вдова, которая надела старый изысканный наряд, он любовался сам собой, своими ангелами и фестончиками. Тёплые коридоры, по ночам пустые, наверняка поскрипывали полами, хлопали ставнями, заливисто свистели трубами, плетя узор своей привычной мелодии. «Одинокая вдовушка, позволь написать твой портрет» — пронеслась в лопоухой голове романтичная мысль и исчезла в завитках русых волос. Звонок цепкой лапой вынул Антона из глубин собственного разума, однако кое-что из мимолетных размышлений осталось — он точно зайдёт в маленькое здание на заднем дворе и, если потребуется, украдёт кисти и краски.  — Антон, чего завис? Нас Паша съест, если в столовую опоздаем. В груди неприятно кольнуло — столовая. Завтрак, обед, ужин — по звонку. Без промедлений, под контролем учителей. В окружении толпы. Страх провел холодной ладонью по позвоночнику, обвел острым когтем каждое ребро, раздвинув влажную плоть, сжал сердце.  — А пропустить нельзя? Я дома ел, — послушно вставая, но неохотно плетясь за Димой, спросил Шастун, — Меня не улыбает сидеть и слушать чужое чавканье зря.  — Слушай, тебе бы каждый час есть, так что не душни. Сегодня, скорее всего, Марьяша намутила кексы, поэтому идёшь ты не зря.  — Я не ем сладости, — проворчал Антон.  — Ты выглядишь так, будто вообще не ешь, — хмыкнул Поз, утягивая его за рукав к стене, пропуская вперёд неугомонную мелочь, коридоры были узковаты для таких электровеников.  — Стараюсь, — в голосе гадюкой проскользнул холод.  — Прости, вышло грубо, — признал Позов, заглядывая парню в глаза. Антон пожал плечами, не вырывая рукав из чужой ладони — действительно не обиделся.  — Но от кекса не отказывайся, лучше отдай кому-нибудь, если сам не хочешь, — они продолжили свой нелёгкий путь.  — Разве кому-то есть до того дело?  — Удивишься, но да. Марьяша у нас типа ангела хранителя для всех учеников — к ней пятиклашки плакаться бегают, если по дому совсем соскучились. Седьмые классы с неразделенными любовями на расстоянии и всем таким. У старушки Марьяши всегда чай, печенье и куча свободного времени.  — Мило, — на лице сама собой расцвела улыбка.  — Так вот если откажешься, она расстроится. А обижать Марьяшу у нас не принято. Под ногами расстилался ковёр — они вновь спустились, но теперь прошли вглубь корпуса. Просторный зал заполнялся детьми и подростками невероятно быстро, но дышалось в нём легко, нос приятно щекотал запах свежей выпечки. Антона захватил вихрь его новых одноклассников, подвёл к общему столу, почти заставил взять кекс и улыбнуться худощавой женщине лет шестидесяти в белом халате, напоминающем почему-то медицинский. Её широкий, красный рот растянут был в приветливой улыбке, подкрашенные пряди выбивались из тугой кички, завивались пружинками вокруг бледного лица. Карие глаза её лучились теплотой, цветом уходя в глубокий медовый оттенок. От зрачка во все стороны отходили тонкие нити золотистого свечения, удивительно красиво поблескивая даже под бездушными, холодными взглядами школьных ламп.  — Здравствуй, что-то я тебя не припомню, — мило улыбнулась женщина, подталкивая к нему кружку с горячим чаем.  — Я только перевёлся, Антон зовут, — выпалил Шастун, неожиданно оробев под таким заботливым, участливым взглядом.  — Тогда удачи тебе, Антоша, — кивнула ему повар, (она не утруждала себя представлениями, зная о славе собственного имени в школьных стенах) и обернулась к пятиклашке, что-то спросившем у неё. Шастун поспешил вернуться к Диме, уже нашедшему подходящий уголок — в меру далеко от входа, так, чтобы снующая туда-сюда мелочь не мешала, в меру далеко от шведского стола по той же причине. Рядом с ним сидел, развалившись на стуле ленивым котом, Даня. Антон сел напротив него.  — Привет, э-э-э, — пощёлкав пальцами, рыжеволосый нахмурился, прищурил левый глаз, посмотрел куда-то вверх — Андрей?  — Антон.  — Точно! Это был мой второй вариант. Я Даня, — он протянул руку через стол, Шастун пожал её, — Некоторые называют Даноном, но я таких не уважаю, поэтому, как твой коллега по квну, советую обращаться по имени.  — А тут у каждого по тысяче кличек или только вам не повезло? — Антон нервически оглаживал края тарелки, стараясь не опускать взгляд на свежий банановый кекс с сахарной пудрой, лёгким снежком припорошившей его верхушку.  — Такова традиция, — Дима поправил очки, улыбнулся своим мыслям, — Она ещё до меня появилась. Начал всё это сам Паша, как к «власти» пришёл. Имена учеников ему было лень запоминать, поэтому особо часто его посещавших он начал называть по-особенному. Первыми по-моему были...  — Краснополосов и Носов, их подписи до сих пор на двери туалетов есть, — вклинился Даня, плюясь крошками, — Один высокий был, а другой себя любил так, что после него мало кто к зеркалам в душевых хотел подходить.  — Почему? — Антон нахмурился, покрутил в руках вилку.  — Так хер его знает, пена это от шампуня застыла или с…  — Завались, Дань, а? Такая хорошая история, а ты про дрочку в ванной, ну? Так вот, Пашка у нас любитель повыделываться, поэтому жди от него чего-нибудь позаковыристее «худыша» или «шпалы».  — Тоже из Гоголя? — хмыкнул Антон и вздрогнул. Его языка коснулась мягкая, банановая внутренность кекса. Рот яростно вцепился в добычу, губы на мгновение плотно сжали вилку. Он быстро овладел собой, отложил прибор и медленно выдохнул. Ещё. Хотелось ещё.  — Может быть. А может сам выдумает… Ещё.  — Во, а говорил, сладкое не любишь, — улыбнулся Поз, наблюдая за тем, как жмурится от удовольствия Шастун, пережевывая очередной кусочек кекса.  — Марьяша творит чудеса. Как обычно, впрочем. Следующая литра? — обречённо спросил Даня.  — Не-а, Сенечки ещё нет, где-то пропадает, — протянул Эд, с шумом садясь за их столик, — Привет, Дрыща, привет Грек, привет Данон. Антон поперхнулся такой непосредственности.  — Не будет? — воспрял духом Даня, забыв, кажется, о своих принципах по поводу йогуртового прозвища.  — Глухой? Машины нет, в расписании замещение с Косичкой, Стас пока подозрительно спокоен — все признаки.  — Сенечка? — протянул Антон, вопросительно смотря на Диму.  — О-о-о, увидишь, Антон, увидишь, — Позов значительно покивал, давя смех.  — Не знаешь ещё? — Даня усмехнулся, откидывая волосы с лица, — Тогда пусть будет сюрприз.  — Сюрпризы приятные должны быть, а здесь мозгоебля одна, — фыркнул Эд, в два укуса уничтожая кекс.  — Начинаю подозревать, что Сенечка мне не понравится, — пробормотал Антон, глядя на лыбящихся друзей  — Ну, смотря за какую команду… — начал Эд, но его прервал звонок.  — Косичка нас прирежет, — тяжело вздыхая, Дима поднялся из-за стола.  — Да ладно, — махнул ладонью Эд. Все его отношение к жизни и её испытаниям можно было уместить в один этот жест. Физру, конечно, проводить не стали — уселись в аудитории на втором этаже. Сергей Борисович оказался низким, худым мужчиной лет двадцати пяти и прозвище свое не вполне оправдывал — кос не носил — но туго стянутый хвостик посреди выбритых висков и затылка стал вполне очевидным поводом для его возникновения.  — Я уже ненавижу своих коллег, — ворчал он, закидывая ноги на стол, — И что мне с вами делать, м? Хоть бы зал дали, раз уж такое дело.  — А почему не дали? — подал голос Щербаков.  — Типа холодно, его ведь не прогревали все каникулы. Не, там не Сахара, конечно, но вы тоже не египтяне.  — Сахара в Африке, — пробормотал про себя Антон, чувствуя, как медленно завязывается в желудке тугой узел. Скоро поплохеет и сильно. Группа загудела, многие были не против «размять кости» и поиграть хоть в волейбол, лишь бы не просиживать пятые точки в классе.  — Ладно вам, занимайтесь своими делами. Или фильм можем какой-нибудь глянуть, тут проектор есть. У вас всё равно пара.  — «Американский пирог»! — крикнул кто-то с Камчатки и басовито заржал.  — Много хочешь — получишь по жопе, — нарочито громким шёпотом ответил учитель, оглядываясь в поисках пульта от проектора. Путем тщательного отбора, а предложения были разные — от первой части «Тачек» до «Хатико», остановились на «Стражах Галактики». Кто-то сбегал в столовую и по праву первого дня в школе и «ну пожалуйста, Марьяша, единственный раз за четверть можем успеть» выклянчил огромный пакет со сладкими хлопьями к завтраку, дав честное слово — к следующему сбору на кино известить её заранее и не спалиться директору. Антон занял руки перебиранием браслетов — ему было жутко. Жутко снова потерять контроль над телом и съесть что-то не то — сладкое. Вкус выпечки успел забыться, а сегодня вновь расцвел во рту, завладел носом. Тесто таяло на языке, смешивалось с мякотью бананов, а пониже лёгких наконец-то становилось тепло и тяжело. Прекратилась разбушевавшаяся после сырка резь, из глотки исчез мерзкий кисловатый привкус, захотелось спать. Теперь же, спустя всего пару десятков минут, под рёв Грута, ему снова стало плохо. Мутило, кружилась голова, на глаза наворачивались слезы, осталось неизменным только желание спать, долго и основательно, укрывшись двумя одеялами и жадно вдыхая свежий воздух, тянущийся из открытой форточки. Хотя теперь даже отрезвляющий холод стал непостижим, Дима вряд ли… — Антон, просыпаемся и машем! — гаркнул ему на ухо Эд. — Там было «улыбаемся», — проворчал Даня, хрустя хлопьями. — Да этому сначала бы проснуться, — усмехнулся Эд, по свойски кладя руку ему на плечо. — Есть предложение в честь первого дня собраться ночью у меня. — У него самая крайняя комната во всем корпусе, туда даже Сенечка во время последнего обхода ленится подниматься, а это ведь человек-мультитул, — хмыкнул Позов, — Я не пойду, сорян, Эд, завтра первая у нас Кузнечик. — Да помню я, — снова отмахнулся Эд, — Вечно адскую дрочильню устроишь, а меня потом Ирочка с пересдачами обламывает. — Так учись, в чём проблема? — Не мои предки медицину придумали, так на кой оно мне надо? Да и вообще в пизду всё это. — Выграновский, не борзеешь, м?! — прикрикнул, не оборачиваясь, физрук. — Не, — беззлобно улыбнулся парень, но, поймав на себе полный раздражения взгляд, поднял руки, сдался, — Из-зните. — Будь тише, фильм мешаешь смотреть, — пробурчал учитель. — Так только в этом дело? — оживился Эд, судя по горящим глазам мысленно листавший свой богатый словарь «живаго русскаго матерного языка». — Выграновский! Антон умудрялся смотреть фильм со всеми, слабый смех его изредка вливался в общий, стройный, басовитый ржач. Кабинет пропах хлопьями. Стоявшие раньше на своих местах стулья теперь разбрелись по классу свободными овцами. Буйная в своём творческом порыве Десятка расселась на полу, разлеглась на партах. Дима сел по-турецки, Даня опустился на парту рядом и теперь покачивал правой ногой в воздухе, как маятником, выводя из себя Эда. Тот, как заправский кутила, посреди фильма забрался на стол с ногами, но заметил предупреждающе-грозный взгляд Сергея Борисовича и, не придумав ничего лучше, снял кроссовки. Теперь на него уставилась ещё пара десятков раздраженных глаз. Смирившись с тем, что свернуться клубком на парте ему не разрешат, он лег в стиле «нарисуй меня как одну из своих француженок», позволив ногам свободно повиснуть в проходе, чем немало рассердил сидевших там зрителей. На этом запас его покорности исчерпал себя. Час пролетел незаметно, наполненный смехом и дружескими тычками в бока. Антон не заметил, как втянулся, наблюдал теперь со все возрастающим интересом за тем, что происходило на экране. Резко открывшаяся дверь пустила по классу череду разочарованных вздохов. Полупустая пачка с хлопьями была поспешно спрятана под чьей-то футболкой, Сергей Борисович с резко посерьезневшим лицом спустил ноги с учительского стола (чуть не упав при этом) и придвинул к себе журнал. Директорские глаза пробежались по классу хитрым взглядом. Воля прислонился к косяку двери, скептически хмыкнул, смотря на давящихся контрабандной едой учеников.  — Чего расселись, дорогие мои любимые, м? Вас в библиотеке ждут. Общий разочарованный стон был унылым настолько, что даже полудохлый цветок, стоявший в углу, пригнул свои листья ещё ближе к земле, муха, до того кружившая под потолком, села на лампу и сложила лапки в молитвенном жесте, лишь бы заунывный гул прекратился. Далее последовали мольбы — «в честь первого дня», «Павел Алексеевич, ну только фильм досмотреть» и манипулятивное «будьте же человеком!», впрочем, бесполезное, потому как директор себя человеком уже давно не считал, предпочитая расу кровопийц с особой диетой из разговорчивых учеников. На все это Воля только улыбался и медленно кивал.  — Поупражнялись в остроумии и лести? , — получив в ответ недовольное бурчание, директор заключил, отлепляясь от стены. — Идите в библиотеку, вас заждались знания. Понаблюдав с насмешливой улыбкой за медленными сборами, он кивнул на прощание коллеге и ушёл, напоследок ещё раз прикрикнув, чтобы поторапливались. Сергей Борисович грустно вздохнул, он и сам был бы не против досмотреть фильм, но из солидарности с изрядной примесью сочувствия выключил проектор.  — Удачи вам, — он помахал ученикам, всем своим видом выражая сожаление по поводу сложившейся ситуации. Антоново сердце сжала когтистая лапа тревоги и страха. Он, быстро подхватив рюкзак, догнал уже успевшего выйти из класса Диму.  — Сорян, я подумал, ты уже ускакал, — парень шумно вздохнул, явно намекая на своё раздраженное и даже обиженное состояние.  — Не хочу расстраивать, напоминать и все такое, но что такого происходит на литре? Антон был готов ко всему, он успел представить, как озлобленная на весь мир старая вешалка орёт и размахивает указкой, приговаривая, что все они, конечно, никуда не поступят и закончат жизнь свою в канаве, и это был лучший вариант. «Сенечка» представлялась ему теперь дьяволом во плоти. О худших вариантах он и думать не хотел, боялся, что опасения могут быть материальны. Он, вообще-то, ко многому привык — в общеобразовательной школе всякого насмотрелся — оскорблениями, занижением оценок и предвзятостью его было не удивить. И, может, холёные ученики Школы-пансиона имени Александра Степановича Попова (название свое она, к слову, не оправдывала, никакого уклона в физическую и математическую сферы не было и в помине) склонны были с непривычки преувеличивать масштабы проблемы. Позовский ответ оказался весьма исчерпывающим.  — Сенечка происходит, — буркнул он.  — Позов, мы знакомы пару часов, но будь другом, объясни. Я уже волноваться начинаю, — признался Антон, сжимая в руках фигурное кольцо — его любимое, со сколотой печаткой. Дима глубоко вздохнул, снял очки, на ходу протёр их рукавом свитера.  — У них там свои тёрки, — вклинился Даня.  — Потому что единственный предмет, по которому у меня в прошлом полугодии чуть не вышла четвёрка — это ёбаная литра, — злобно прошипел Позов, возвращая очки на нос. — Написать сочинение на пять — невозможная хуйня, там ко всему могут прикопаться.  — «Где цитаты?!», «Логика скончалась в муках!», «Не вижу усердия, юноша», — цитировал Эд, вскинув указательный палец, — или вот моё любимое — «Недостаточно глубоко».  — Да, все знают, что Сенечке всегда недостаточно глубоко, — хохотнул Даня, — У меня коллекция таких цитаток есть, над кроватью висит.  — Слабоумие и отвага, — Дима хмыкнул такой бессмысленной смелости, — Не боишься, что заметит? Даня отмахнулся, идеально повторив движение Эда.  — А списать не прокатит? — предложил Антон, не на что, однако, не надеясь. Позов сквозь истерический смех заметил, что проще сразу в гроб залезть и изнутри заколотиться.  — Потому что если спалят — материалы к следующему уроку будешь готовить ты. Под неусыпным контролем, конечно. А это плюс-минус три часа после уроков в компании сам-знаешь-кого. Улыбает такая перспектива? — Дима скептически взглянул на Антона, тот уныло покачал головой.  — Я однажды оставался, — добавил Эд.  — И как? — Шастун обернулся к нему, увидел красноречиво скривленный рот и произнесенное одними губами — «полная пизда».  — Ни секунды покоя. Я к концу знал про Тургенева всё: когда он написал свою «Муму» эту блядскую, какие пуговицы носил и кем был троюродный дядя его деда по линии сводной сестры.  — И в итоге?  — Хуй мне за воротник, вот что в итоге, — зло прикрикнул Эд, размахивая руками, — Двоек не было, за это спасибо, конечно, но, сука, за три часа работы я столько говна прочувствовал! Пока Выграновский в красках описывал, как и под какими углами его насиловали бесконечными правками, парни успели дойти до гардероба, накинуть куртки и выйти. Под ногами хрустел гравий вперемешку со снегом, ветер завывал голодным медведем, так и не впавшим в зимнюю спячку, гнул верхушки деревьев, беспокойно метался среди вечнозеленых ветвей. Здание библиотеки или, как его называли — «Коробок» (из-за незамысловатой формы и простого фасада, лишённого всяких украшений), вызывало странные эмоции, так обычно выглядят бродячие собаки, пережившие щенячество — благодатное время, когда есть ещё надежда найти хозяина — но не вошедшие ещё в тот возраст, когда их начинают обходить стороной и боязливо прижимать к груди сумки. Продрогшее, с большими, светлыми глазами окон, оно глядело в бескрайнее холодное небо в ожидании солнца. Но облака вновь одаривали землю щедрыми горстями снега с дождём.  — Ну и мерзость, — пробормотал Дима, глядя на бескрайние серые облака, — И когда это все закончится?  — Не знаю, — тихо ответил Антон, не понимая до конца и сам, отвечал он на чужой вопрос или на незаданный свой.  — До весны осталось полторашка месяца, — пожал плечами Выграновский.  — А сестра твоя когда приедет? — подал голос Даня, — У меня травы немае, дома забыл.  — К выходным может подъехать, если тебе сильно надо. Я сам её давно не видел, так хоть здесь встретимся. Она же опять за три пизды умотала на все каникулы, звонила, по-моему, из Владика.  — Владивосток? Серьёзно? — Позов нахмурился, — Зачем?  — Там какой-то татуировщик знаменитый живёт, она к нему поехала, — Эд нахмурился, будто не понял причину удивления. — А чего? Скаталась туда, набила, скаталась обратно.  — Скаталась? Она провела восемнадцать дней в поезде?  — Ну да. У нас денег не дохуя, на самолёты лишних нет.  — Восемнадцать дней плацкарта, — пробормотал Дима, — Я её боюсь. Дверь, гораздо скромнее, если сравнивать с основным зданием, открылась с тихим скрипом. Вдоль стены выстроился ряд ботинок, на старые железные крюки вспорхнули тяжёлые птахи курток и плащей. Кажется, они были единственными посетителями Коробкá. Внутренним своим устройством он сильно смахивал на здание основного корпуса, лишённый только центральной лестницы. Потоки разговоров иссякли, к тому располагала пыльная тишина самого здания. В мягком, желтоватом свете ламп кружились в медленном вальсе пылинки. Мир за окном перестал существовать, реальность сузилась до одного маленького, одинокого домика посреди леса, Антон почувствовал себя крохотной фигуркой в шаре со снегом. Застыл в ожидании, когда же сильная рука сожмёт стеклянные окна и встряхнёт его — когда навалится усталость или снова свернется в желудке ядовитая змея голода. Когда он вновь проснётся и вместе с ним вернётся в мир злоба и… Они свернули налево, прошли мимо пустого стола библиотекаря, мимо неожиданно современных деревянных стеллажей, уставленных книгами, к лестнице, ведущей в читальный зал. Антон устало отметил узкую металлическую лесенку в углу на втором этаже, уходящую в густую темноту потолка. Он посмел предположить, что это был выход на крышу. Посреди небольшого читального зала (почти все остальное место занимали книжные полки) перед невысоким подиумом с учительским столом стояли полукругом одиночные парты. Антон занял последнюю, ближайшую к окну, и с опаской осмотрелся. Вопреки уверениям директора, никто их тут не ждал.  — Зря ты сюда сел, Шаст, — пробормотал устроившийся рядом Дима, — или в литре шаришь? Вспоминая свой скудный книжный опыт, Антон покачал головой — обычно он рассчитывал на краткие содержания и умение изворачиваться. Сочинения его представляли собой смесь из обрывочных знаний и воды. Антон любил раньше шутить — его тетрадью по литре можно вымыть все окна в кабинете биологии.  — Ну вот например, какое звание было у Платона Кузьмича Ковалёва?  — У кого?  — Ясно, светит тебе первая парта, Шаст, первая парта, — Позов, в обречённой на провал попытке утешить, похлопал Антона по плечу.  — Она что, сама рассадку определяет? В десятом классе? — глаза Антона наполнялись страхом всё более глубоким. Позов нахмурился.  — Она? Неприлично громко хлопнула дверь, заскрипел пол.  — Прошу прощения, меня задержала библиотекарь. По шастуновскому позвоночнику уже второй раз за день пробежала дрожь испуга. Глубокий, тихий голос нежно нарушил тонкую дымку тишины. Мужской голос. Антон медленно поднял голову и встретился взглядом с голубыми глазами.  — Новоприбывшим привет. На Камчатку ты, наверное, зря сел, — с улыбкой проговорил учитель, артистично взмахнул рукой, прося встать. Антон отодвинул стул, поднялся, держась за край парты как за последнюю спасительную соломинку. Весь сжался, силясь превратиться в маленькую, незаметную точку. Лишь бы эти страшные, искрящиеся смешливо глаза наконец обратились к другому, лишь бы не смотрели больше так удивительно спокойно.  — Скажи-ка, дорогой мой друг, — мурашки вновь пробежали от затылка к самым кончикам пальцев, — как назывался месяц, в течение которого происходили события ершалаимских глав «Мастера и Маргариты»? В голове — звенящая тишина, в горле — сухость Сахары. А голубые глаза всё также неотрывно наблюдали за ним. Антон потёр мочку уха, покрутил кольца, неслышно вздохнул, вспоминая, что они вообще проходили в этом году. Перегревшиеся извилины предлагали воспоминания о постановке: кто-то упал в реку, кто-то женился, родился, крестился. Антон и не думал о том, чтобы просить помощи у Димы или у кого-либо ещё — слишком пристально смотрели на него удивительные глаза, слишком завораживающей была насмешливая улыбка.  — Май? — выпалил Антон, вспомнив что-то про "тревожные жёлтые цветы". Мужчина, назвать которого «Сенечкой» теперь не поворачивался язык, указал раскрытой ладонью на первый ряд парт.  — Вас ждёт ваше новое место, юноша, — все также улыбаясь, сказал он. В гробовом молчании, таком глубоком, что биение собственного сердца оглушало не хуже ударных на каком-нибудь рок-концерте, Антон быстро пересел, двигаясь неловко под скучающими взглядами. Не изменяя себе, он выбрал парту у окна.  — А теперь можно и познакомиться. Ко мне можешь обращаться Арсений Сергеевич, попрошу без сокращений и извращений, — он сделал ударение на последнем слове, шутливо хмурясь, — Знаю я вас. Класс, наконец расслабился, кто-то улыбнулся чуть шире, одними губами, но так, чтобы было заметно, шепнул «Сеня».  — Это другое имя и я на него откликаться не буду, — сложив руки на груди, преподаватель в упор посмотрел на говорившего, — Оно вообще кошачье какое-то. Но мы отвлеклись…  — Антон. Антон Шастун, — выпалил парень, чувствуя, как стремительно краснеют под внимательным взглядом кончики ушей.  — Прекрасно, — Арсений Сергеевич кивнул своим мыслям и обратился к классу, — Сегодня я выдам вам…  — Извините, можно вопрос? — Антон удивился, обнаружив, что это его голос прервал учительский, что его рука тянулась вверх.  — У меня есть имя и ты уже его задал, но так уж и быть — можно, — склонив голову на бок ответил преподаватель.  — А какой правильный ответ? Ну, на вопрос, который вы задали. Красиво очерченные губы растянулись в довольной улыбке.  — Для всех сидящих здесь — «не знаю». Это программа одиннадцатого класса. Я не имею ни малейшего представления, что и как ты изучал в прошлой школе, — Арсений пожал плечами, все также улыбаясь, — поэтому и спрашивать по этому материалу не мог. Зато ты, как и все присутствующие, запомнишь, что привирать и гадать на моих уроках не нужно. «Вот сука» С каждым новым учительским словом брови Антона ползли все выше и выше, ладони сжимались в кулаки. То есть всё, что ему нужно было сделать — признать собственное незнание? И всё?  — Вернёмся к теме! Антон смотрел в белый потолок. От угла тонкой паутиной расходились трещинки. Он отказался от предложения Эда «потусить в честь первого дня», слишком устал. Подъем в пять утра, полноценный школьный день. Ужасный ужин. Ужин. Завтрак, обед, чай и ужин. Отказаться снова не получилось, он растерялся, его утянул за собой Поз — сначала к шведскому столу, потом уже к их собственному. В окружении Эда, Дани и Димы он снова что-то съел. Салат, гречу и курицу. Позов со скепсисом отметил, что даже завидует такому птичьему аппетиту, сам-то он никогда малоежеством не славился. Эд посоветовал «отъебаться от человека», Даня был увлечён перекатыванием горошка по тарелке. Шастун отшутился — в его роду и совы были тоже, гляньте только на длину пальцев и режим сна. Это было «много». Так омерзительно много. Во рту всё ещё стоял вкус мяса. Антон не помнил, когда в последний раз ел мясо: птица, рыба — неважно. Раньше не помнил, а теперь мог с точностью сказать — пять с половиной часов назад, кусок примерно в половину его ладони, и в полфаланги толщиной; горка гречи — по объёму чуть меньше его сжатого кулака, салат. Греческий, с помидорами, вкус которых он не вспоминал вот уже года три. Целая плошка, примерно полтора его кулака. Икры. Его толстые, толстые икры, что так плотно обтягиваются джинсами. Его омерзительные, страшные бёдра. Его щеки, плечи, бока. Он скатился с кровати, сжав зубы, вылетел из комнаты, быстрым шагом устремился к туалету. Как громко он топает, как тяжело дышит. Шлепки босых ног о кафель, скрип двери в кабинку. Тихо? Пусто? Кожу покалывало. Сухие глаза искали, за что бы зацепиться. Да. Колени отзываются болью, по полу, звеня, покатились кольца с правой руки. Пустые пальцы. Нет ли ранок? Царапинок? Нет. Раз. Глотку обожгло болью. Два. Да что же такое? Три. Ну почему? Четыре, пять, десять. Почему не получается? По щекам скатываются крупные слезы. Чертят ровные влажные дорожки, склеивают длинные ресницы. Губы покраснели, в уголке открылась старая язвочка. С носа текло. Он собрал кольца. Холодный металл плавно скользил по толстому слою слюны, покрывавшей пальцы. Он встал, придерживаясь за стенку кабинки. Сонливость накрыла его старым пуховым одеялом. Шум воды немного взбодрил, холодные брызги острыми иголочками кольнули щеки, шею, опухшие веки. Обратно он шёл, вяло переставляя дрожащие ноги, мечтая о долгом, глубоком сне. Ложась в кровать, бросил беглый взгляд на Диму. Тот лежал почти неподвижно, грудь вздымалась медленно и размеренно. Где-то в глубине черепной коробки вновь проснулась чёрная зависть. Почему он, со своим носом и ёжиком — красивый. Почему Эд со своими татуировками и кривоватой улыбкой — красивый. Почему нескладный Даня с одним глазом явно выше другого — красивый. А Антон — нет. Они такие живые, такие подвижные, такие интересные. А Антон — нет. Всегда — нет. Эта идиотская родинка на носу, пальцы «как у крысы» Уши «у слонов меньше» Да все лицо в целом. «не повезло — ни подбородка, ни скул. Только щеки и нос торчат». Она права. Откуда-то сверху капает вода. Холодный камень плотным кольцом темнеет вокруг. Откуда-то сверху капает вода. Тихими шлепками капли бьются о густую жижу под ногами. Откуда-то сверху капает вода. Густая чёрная грязь поднимается от щиколоток выше, поглощает колени, тянется к бёдрам липкими невидимыми пальцами.  — Мам? Под ногой что-то влажно хрустнуло, но Антоша боится запускать туда руки — странная тёмная вода неприятно пахнет, пристаёт к коже и не оттирается.  — Пап? Вода неумолимо поднимается, вот она уже щекочет мерзкими сгустками живот, ползёт все выше. Антоша водит ладонями по влажному камню, ищет выступ, трещину, что-то, за что можно зацепиться и вылезти из смердящей субстанции. Но камень гладкий, швы тщательно промазаны, кажется, даже зашкурены.  — Бабушка? — упавшим голосом шепчет Антон сдаваясь, самому отсюда не выбраться, а родители снова где-то очень далеко.  — Да? Голос неожиданно нежный, даже робкий. Отражаясь от высоких стен, он спустился вниз осторожно, будто опасаясь испачкаться в смердящей черноте. Антоша ухватился за этот до боли знакомый звук — она не всегда отвечала так. Односложно — да, часто — безразлично. Но не сейчас, сейчас в её тоне нет и намёка на холодность.  — Бабушка! Его крик стремительно взлетел вверх, в далёкое небо. Вода коснулась подбородка. Сильными пальцами раздвинула губы, челюсти, хлынула в рот. Тугим потоком ввинтилась в лёгкие. Юркие змеи её скользнули в ноздри, заполнили пазухи, холодом обожгли нежный мозг. Уши сдавило. Сквозь черную, мокрую смерть он услышал грустное.  — Опять утопла?  — Опять, мой милый.