Колодцы

Тупая боль глухо отдалась в плечо, бедро, сжала сильными пальцами пятку. Пробежала вдоль позвоночника, игриво коснулась рёбер, стальным винтом вошла в острую тазовую кость. — О-ох, — вырвался из сухой глотки протяжный стон. — Шаст, ну мать твою… — раздался сиплый голос откуда-то слева. — Чего так рано? Пол, так настойчиво упирающийся в нос, не позволял взгляду сфокусироваться, подбородок неприятно саднил. В глаза лезли взмокшие кудряшки. — А сколько время? Антон приподнялся на локтях, устало вздохнул. Времена одиноких, спокойных, утренних часов прошли — теперь он должен вставать по общему будильнику, идти по общему коридору в общие же душевые. Умываться, чистить зубы. Желание вставать пропало так же резко, как появилось. Грудь обдавало холодом даже сквозь футболку, остужая кожу. Пострадавшие вчера коленки давали о себе знать мелкими ноющими синяками, стертая кожа зудела, раздраженная грубой тканью пижамных штанов. — Шесть утра. Мы ещё минимум полчаса могли спать, — проворчал Дима, скидывая одеяло на пол. — Чего разлёгся? — Мне и так нормально, — зевая, ответил Шастун и сложил руки под головой. — Ещё посплю пожалуй. — Вот уж нет, — Поза охватил праведный гнев. — Раз меня разбудил, так и сам вставай. Антон, игнорируя соседа, вновь сладко зевнул и прикрыл глаза, постарался забыть о надвигающемся дне. Во всех возможных смыслах. — Не, серьёзно, вставай. У нас тут полы — больная тема, отморозить жопу на раз-два можно. — А говорили — элитная школа-пансион, элитная школа-пансион. Скажи ещё, что у вас крысы водятся, — Антон все-таки последовал совету и сел на кровать, заворачиваясь в одеяло, как в кокон. — Может, и водятся, — Поз многозначительно глянул на пол. — Тут, я говорил уже, разного рода люди обитают. Егорка вот например — сдаст и даже не поймёт, что сдал. — В смысле? — А он однажды Стасу так и сказал — одиннадцатые собрались за «коробкой», ну, помнишь, там, где библиотека, — Антон покивал. — Без задней мысли. Он, конечно, ни словом не обмолвился о том, что они там курили, но это ведь и так понятно. — Всем, кроме него самого? — додумал Шастун, криво улыбаясь, у него в прошлом классе тоже такой был. — Конечно. До сих пор не понимает, почему его не зовут никуда. Рядом с ним стараются лишний раз ни о чем таком не говорить. Кстати, ты же у нас пока территории толком не знаешь? — Почему? — Шастун возмутился так, будто учился здесь уже десятый год и незнание местности его оскорбило бы. — Настоящей — там, где покурить можно, через забор пролезть. — А у вас тут такое есть? Зная, куда едет, Антон заранее распрощался с сигаретами и ночными прогулками, зная, как строго соблюдают закон в подобных местах. — Мы же не в монастыре, — пожал плечами Дима. — Всё это, естественно, тайна, сокрытая за семью печатями, но все знают. Сегодня проведу тебя по злачным местам, как раз Сенечки нет. — Чего? — Антон понадеялся, что такой общий вопрос вполне удовлетворит собеседника и тот раскроет ему все карты сам, без допроса с пристрастием. — У нас сегодня с ним урока нет, значит, он опять куда-то усвистал. Ты скоро сам поймёшь, но если коротко — Сенечка у нас левая рука директора и правая — Стаса. На глаза ему с нарушениями лучше не попадаться, он ведь та еще собака, хоть и не сутулая. Если узнает что-нибудь, будешь у него на побегушках следующие пару недель. — Дотошный? — Умеет появляться в ненужном месте в ненужное время. Ну и мозги ебать умеет, это да. Он как-то Нурлана три раза заставил работу переписывать. Там что-то пустяковое было, а он упёрся — «двойку получить слишком просто, заработай мне хотя бы три». В итоге за прогул переписки он ему ещё одну пару влепил. — Бесчеловечно, — пробормотал сонный Антон, начиная уже клевать носом. — Арсений Сергеевич тогда был прав, на самом-то деле. У Нурлана без этих двоек выходила твёрдая четвёрка, а с ними — обидная тройка, поэтому… эй, не засыпай. Пора уже, сейчас мелкие повалят — к раковинам не подойти будет. Антон встрепенулся, услышав внезапное обращение к «литератору» по имени-отчеству. Оно звучало странно: полно, отскакивало от зубов и прокатывалось по языку прохладным шариком. Шастун поспешил отбросить навязчивые мысли о чужом имени, встал и чуть не взвизгнул совершенно по-девчачьи. Пол температурой напоминал могильный камень. И как только он мог лежать на нём, помышлять ещё и о сне на этой холодрыге? — Понял теперь? Антон понял. И захотел вдруг домой. К тёплой, мягкой постели с матрацем, запомнившим все его чуткие косточки, становившемся помягче, где нужно. С сердобольным будильником и знакомым грохотом мусоровоза под окном. Может, квартира номер 203 по Садовой и не была для него местом успокоения, но местом знакомым, понятным — точно. Ступни кусал сначала холодный ламинат комнаты, после — краткий момент почти чистой эйфории — они шли по мягким коврам, зарываясь в мягкий ворс пальцами, смело перешагивая змеи замысловатых узоров. Но на смену тёплой шерсти вскоре пришёл кафель душевых. Гулкое эхо резиновым мячиком отскакивало от белых стен. Зелёные глаза, с укором смотрящие из небольшого зеркала над раковиной, ужаснули Антона. Тусклые, безжизненные радужки, белки с кроваво-красными прожилками, опухшие веки. — Выглядишь неважно, Шаст, — коротко заключил Дима, брызгая себе в лицо водой. — Не спал всю ночь что-ль? — Да не, просто на новом месте… — начал неловко Антон, доставая из предварительно взятого мешочка зубную щётку и пасту. — Приснись жених невесте, — перебил его Даня и глуповато усмехнулся, его странно расширенные зрачки, впрочем, добавляли улыбке жутковатый оттенок. — Так как, снился кто-нибудь? Дрожь предательски встряхнула плечи, Антон скривился, вспоминая кошмар. — Жених? — он сплюнул пену, облизнул губы, собирая белесые мятные остатки. — А почему нет? Мы все тут демократы, равноправие, все дела, к тому же… — Поперечный, ты решил с утра пораньше дунуть? Говорил же, что закончилось всё, — Дима принюхался, закатил глаза, — тебя такими темпами Пашка унюхает. — Закончилось, да не совсем. Ножки кровати всё-о-о помнят, — посмеиваясь, протянул Даня. — Поперечный, ты ахуел? Не, ты честно скажи, ахуел? Кто траву в школе хранит? — Позов попытался заглянуть в красноватые глаза, увидеть в них хоть каплю раскаяния (на здравый смысл он перестал надеяться пару лет назад). — Да ладно тебе, Грек, не нуди, ну ей-богу, голова и без тебя болит, — проворчал взявшийся будто из ниоткуда Эд. — А ну заткнись, заебешь. Последнее было адресовано разоравшемуся о несправедливости жизни пятикласснику. Кажется, кто-то спер у него полотенце. Выглядел Выграновский паршиво — осунувшийся, блеклый и жутко злой. — Что с людьми похмел делает, — притворно всплеснув руками, проворковал Поз, постепенно успокаиваясь. — Агрессия, нарушение мыслительных процессов, опухшее ебало. — Шаст не лучше выглядит, — пробурчал Эд из глубин раковины, куда залез, полагаясь на целительные свойства холодной воды, щедро льющейся на виски. — Э, — возмутился Антон, берясь за полотенце. Сильнее уязвленного достоинства болит только спина. После пары ударов мокрым полотенцем. Все это — толкучка у душевых и стоек с полотенцами, низкие раковины с дешевыми зеркалами, Антон заметил, что по краям краска на рамках уже успела облезть, холодный кафель — напоминало летний лагерь. Смешки мелких, грустное бурчание старших смешивались в громкий гул, плотной взвесью заполняющий равномерно просторную комнату. Он вдыхал плотный воздух, чувствуя на кончике языка остринку смешков, удушающий запах чужого дезодоранта. Как эти живые звуки отличались от колкой, ледяной тишины его квартиры. Каждый день начинался с темноты, с тени потухшего фонаря, падающей на лицо тяжёлым чёрным котом. Потом — шлепки босых ног и посудомойка. Если приложиться ухом к её тёплому боку, покажется, что где-то в её механических, бездушных глубинах гейзеры с шипением стремились к небу. Он часто так делал. Садился на колени и подолгу слушал, пока… — Шаст, пошли уже, оставь Эда! Настрадался, — сквозь придушенный уже сиплый смех окрикнул парня Позов. В комнату возвращались быстрым шагом, сметая на своём пути мелких, порыкивая на них злыми, голодными собаками. Из комнаты уже бежали — звонок на завтрак прозвучал как раз, когда Поз пытался почти безуспешно натянуть севший в стирке свитер. Чашка горячего кофе — вот и все, что нужно было Антону Шастуну. Марьяша с поддержкой ГОСТов решила по-иному — кофе, он почти как спички, детям не игрушка. Довольствуйтесь крепким чаем с тремя ложками сахара и мятной отдушкой, дорогие друзья! Антон Шастун вернулся за теперь уже их столик с кислой миной и кружкой чая в руках, поймал на себе липнущие, вязкие взгляды новых знакомых. Начиналось всегда так. С долгих взглядов. С протяжных вопросов — «ты как, нормально?» или извечное «нихуя, а пожрать не думал?». Парням, в общем-то, всё равно — «ну дрыщ и дрыщ, видали и похуже», а то, что следить за собой не хочет — его проблемы. Обычно Антон лишь отмахивался, старательно изображать усталость от подобных замечаний не приходилось, за последние полгода у него в мозгу собралась целая коллекция маминых высказываний на тему его худобы. Истеричные и усталые, визгливые и глухие, почти угрожающие — они поджидали его на каждом углу, несчастливыми чёрными котами лезли под ноги, сверкали злыми глазами. Отчим тоже внёс свой вклад анекдотами за кружкой хорошего пива «под футбольчик», скабрезным: — Для парня худеешь что-ль, принцеска? — А? Антон, ты тут вообще, алло? — перед глазами настойчиво щелкали пальцы Поза. — Земля вызывает Шастуна, Земля вызывает Шастуна. — Отвянь, — слабо огрызнулся парень. — Я настроиться пытаюсь. — На что это? — пробубнил Даня, выдыхая клубы мелких крошек от печенья. — На химию эту вашу блядскую, я же нихера не знаю, — Антон поставил чашку, потер глаза. — Ладно тебе, Кузнечик не так уж и плоха, если уметь с ней договариваться, — пожал плечами Позов, отставляя в сторону пустую тарелку. — Кстати, Антон, а… — Да нихуя! — вклинился Эд, зло поглядывая на яичницу из-под насупленных бровей, похмелье после вчерашних-сегодняшних приключений продолжало портить ему настроение. — Она та ещё сука вредная. У неё пока переписку выклянчишь — от старости сдохнешь. Я однажды все билеты выдрочил, от ебаных зубов отскакивало, а она мне «нет, иди нахуй». Я спрашиваю, почему, мы же договорились и все дела, а она мне… — Ты ей этот зачёт месяц сдавал, — насмешливо протянул Даня. — Да какая разница! Я же выучил! — Выграновский зло выдохнул через нос, оттолкнул тарелку так, будто это она была виновна во всех его неудачах, и встал, накидывая рюкзак на плечо. — Короче, Шаст, держись Грека и не рыпайся, она беспокойных не любит. — О, Господи, — Дима демонстративно закатил глаза, кажется, пародируя кого-то из учителей и шумно вздохнул. — Иди уже, Эдуард. — Э! — начал было оскорбленный донельзя, полупанкушный репер, но его унёс беспокойный поток вечно спешащих семиклашек — вставать в столовой было опасно для жизни и стабильного положения в пространстве. — Так вот, Шаст, — Дима повернулся к нему всем корпусом, смотря прямо в глаза. — Я спросить хотел… — Эу! Десятки! — раздался вдруг громогласный рёв откуда-то слева. Удивительную слаженность действий порой проявляет толпа — все разом повернулась и вцепились взглядами в низкого, «хвостатого» учителя. — Да, Сергей Борисович? — откликнулся Щербаков, подскочил, сверкнув новой, фирменной, «галочковой» толстовкой. — Сегодня после уроков мне нужны будут добровольцы на лыжню. В прошлом году забыли сделать — мелочь мучилась. Поднимите руки, кто готов? Постепенно, в процессе короткой речи физрука, десятки сникали, спешили сесть за столы и уткнуться в опустевшие уже тарелки. Глаза забегали, мозги заскрипели — как бы отмазаться, как бы сказать о нежелании принимать участие в общественно-полезной деятельности и не остаться при этом ленивым свинтусом, позором класса? Антон применил самую действенную и простую тактику, повторил за другими. Не отворачивался явно, но и не смотрел на преподавателя в упор, сохранял бледность лица, попытался слиться с окружающей действительностью, с молочно-белой плиткой и светлого дерева столами, с рассеянным, слепящим в густой темноте зимнего утра светом. — Вот вы ленивцы, а? — возмущённо фыркнул Сергей Борисович и широко улыбнулся, став на секунду похожим на мопса. — Тогда молитесь на удачу. Антон помолился и, о чудо, выиграл — его в списке невезунчиков не оказалось. Зато был бедный, несчастный… — Да-да, Позов, пора привести себя в форму, иначе опять двадцать пять раз зачёты мне сдавать будешь, — прокомментировал недовольное сопение учитель и, махнув хвостом, удалился, насвистывая что-то. Шастун, вздрогнув, повернулся к Диме — слова, хоть и адресованные не ему, резанули по ушам. Он почти физически ощутил укол внимательных карих глаз. Тёмные, обычно приветливые, теперь в них застыло странное выражение. Подозрение. Быстрый чужой взгляд скользнул от лица вниз, к шее, к скрытому под толстым слоем объёмной одежды телу. — Чо? — выпалил Антон, не сдержав старого, уже забытого почти говора глубинки, узких пустых дворов, бледными проплешинами разъедающих стройные ряды панельных девятиэтажек. — Антон, ты не подумай, но… — Жаль, что тебя выбрали конечно и… Трель звонка прервала обоих. Тихое позовское «блять» Антон услышал уже уходя. Впрочем, ждать нового друга все равно пришлось — расположение кабинетов Шастун так и не выучил толком. «Химия» — слово страшное. Предмет, скрывающийся за этим безобидным определением, ещё страшнее. Элементы, уравнения реакций. Бесконечные вычисления и нескончаемые определения. Число Авогадро, моли и многое другое. Все то, что Антон старательно не учил. В самом начале девятого класса, когда оказалось вдруг, что и социально-экономический профиль на кой-то черт имеет часы химии, Шастун готов был застрелиться. В голове не укладывались цифры и буквы одновременно, уже в восьмом классе он осознал, что проще будет сразу согласиться на двойку и даже не вспоминать о проклятой химии. Что же делать теперь, когда за оценками следят не родители, но вся администрация? Куда бежать, если вокруг — один забор и лес, так недружелюбно оскалившийся еловыми лапами? И, раз уж вышло так, как вышло, где найти толкового репетитора? Кабинет химии — претворенный в жизнь рай для списывающих: огромная аудитория, столы стоят полукругом и напоминают собою места в зрительном зале старого театра, идут широкими, просторными «лесенками». Зелёные стены с чучелами кабана и какой-то облезлой кошки, футбольное поле доски, буквально созданное для решения километровых уравнений, плакаты с подробнейшими рисунками растений в разрезе — биология, как оказалось, проводится в этой же аудитории. Дима поспешил занять место подальше, но не в самом конце, потянул за собой и Шастуна. На этот раз тот решил не спорить с новым другом, памятуя об истории с литератором. Антон начал понимать местные правила: хочешь быть в относительном выигрыше — выбирай золотую середину. — Ты уверен, что она ничего спрашивать не будет, м? — прошептал парень, наклоняясь к уху соседа. — Не, — Поз отмахнулся, роясь в рюкзаке, кажется, потерял учебник, — Ты Эда поменьше слушай. Она добрая, просто требовательная. — Сеня мне тоже таким показался сначала, — проворчал Антон, отворачиваясь, — А в итоге — фиг тебе, а не нормальное место. — Забей, Кузнечик не злючка. Перестук каблучков разносился по коридору, возвещая о приближении своей хозяйки за пару кабинетов до её появления. Антону этот звук напомнил звон старых игрушечных барабанчиков которые родители обычно покупали, чтобы соседей «повампирить». Она влетела в класс, улыбнулась и, как это обычно бывает с обворожительными девушками, которые прекрасно осведомлены о своей красоте, захватила все внимание присутствующих. Сжала его в сильном кулачке, вцепилась розовыми ногтями. Остановилась подле своего стола, обвела взглядом аудиторию. — Мне тут кое-кто сказал, что у нас новенький есть? — наконец, она раскрыла рот, и голос её оказался удивительно красив для учительского, обычно хрупкое женское сопрано надламывалось уже после первого года работы, становилось резкими, слишком громким. — Подними руку, пожалуйста! Антон послушно поднял, сдержав обстрел колкими, завистливыми взглядами. Ну конечно, впервые пришёл и уже такое внимание. Или это он слишком много думает о них? — Да, спасибо. Антон ведь, верно? Меня называй просто Ира, пожалуйста. Долгая история, там замешана одна математичка и пара неприятных ситуаций, но, если коротко, я своего имени в полном формате не терплю. Окей? Шастун покивал заводным болванчиком — «да, да, да, математичка, вся фигня, отвали» — сел и уставился в пустую тетрадь. Синяя клетка взглянула в ответ желтоватыми пустотами, в голове, он готов был поклясться, та же пустота. — Надеюсь, за зимние каникулы вы не совсем забыли химию и готовы к работе, потому что я хочу провести вводный тестик! — Кузнецова хлопнула в ладоши, радостно улыбнувшись собственным словам в противовес общему недовольному гулу. — Вводная контроха, серьёзно? — Антон возмущённо уставился на Позова, спешно листающего тетрадь. — Сорян, Шаст, раньше такой херни не было, — прошептал он. — С меня ответы. Отказываться было глупо. Шуршание передаваемых листочков с заданиями подтвердило неотвратимость теста. Антон, получив свой, готов был истерически заржать. — Пятнадцатый вариант? Позов кивнул, пожевал кончик ручки, тихо выругался. — Она составляет по шестнадцать вариантов. Сама. Всегда. Таких заданий нигде не найдёшь, вообще, — бормотал он, обводя нужные ответы, — Тут ещё повезло, тест сделала. Обычно всё сами пишем. — А у неё эти работы где-то в одном месте хранятся? — заискивающе начал Шастун, даже не смотря в свой лист, все равно ведь не поймёт ни единого задания (процесс окисления каких-то там хитровыебанных белков, вы шутите или канатик с мыльцем все-таки понадобятся?). — Вылететь хочешь? — Поз от удивления даже от заданий оторвался. — Есть у неё голубая папочка, конечно, но она её дома держит, насколько знаю. К тому же это — воровство. — Ну да, ты прав… — Антон уныло посмотрел в свою работу. Как и ожидалось — ничего не ясно, непонятно и вообще крайне туманно. Слова путались, цеплялись друг за друга, водили издевательские хороводы перед глазами. Антон успел распрощаться с обучением в чудо-школе и смириться с возвращением в безрадостный, одинокий дом, когда Дима вдруг улыбнулся, отложил работу. — Давай сюда, сейчас разберёмся, — пробормотал он, притягивая чужой тест к себе. Кажется, поездка домой ненадолго откладывается. Через пять минут Ира вновь похлопала и, все также лучезарно улыбаясь, приказала сдать работы. В том, что это именно приказ сомневаться не приходилось — выполнен он был быстро, без стонов и жалобных стенаний. — Теперь приступим к уроку, да? Вялые кивки стали ей ответом. Пара по химии показалась Шастуну бесконечной — новые знания не лезли в усталую голову, удержать формулы и уравнения между ушей не удавалось, как ни заставляй себя смотреть только на доску, совершенно игнорируя окружающий мир. Воздух перед глазами густел, превращаясь в прозрачную патоку с привкусом пыли и ягодных духов Кузнецовой. Клубника. Ему хотелось клубники. Хотелось взять альбом и убежать в поля. Лечь, поставив рядом миску со свежими ягодами и льдом. Смотреть в глубокое, светлое, чистое небо. Прикрыть глаза и в причудливой игре света увидеть блеск чешуи над головой, услышать плеск воды сквозь мерный гул поля, почувствовать, как тихо небо напевает колыбельные, нежно перебирая струны летнего ветра. На едва видимой границе между сном и явью зависнуть, ощутить себя лёгким-лёгким, и таким свободно-счастливым. А когда надоест — заставить себя проснуться, сесть, спугнув пару стрекоз и бледных бабочек-капустниц. Помотать головой по-собачьи резко, так, чтобы на секунду боль пробежалась по нежным извилинам. Сбросив остатки видений, взять в руки альбом, карандаши и рисовать. Что-то очень красивое, что-то живое и такое родное! А вот и он — кот. Сидит в траве, важно помахивая хвостом, красуется. Прищурив глаза, смотрит на Антона хитро, с издевкой. «Давай, попробуй отразить всё моё великолепие, неумеха» — будет говорить надменная мордочка. Он склонит голову на бок, во всей красе желая продемонстрировать аккуратную линию челюсти, необычной формы нос, прямое, нетронутое чужими клыками ушко. Конечно он примет вызов кота, улыбнется собственной оригинальности и приступит к штриховке. Пока не заметит удивительные глаза. Небо блекло по сравнению с ними, теряло всякую прелесть. Ярко-голубые с белыми крапинками, они сверкнут лучше всяких сапфиров. Антона разбудил звонок. Он удивился, увидев полную и подробную лекцию в тетради. Его родная, круглая вязь скурпулезно отображало каждое слово Иры. Буквы скакали, следуя чужой интонации. Кажется, многие годы учебы не прошли даром — пальцы действовали механически, безо всякого участия головы. — Ты как в трансе сидел, все нормально? — Позов нахмурился, стараясь разглядеть в шастуновском лице какие-нибудь признаки помешательства. Или на худой конец гриппа. — Не, просто задумался. За тест спасибо, сам я никогда бы не решил, — Антон вымученно улыбнулся, его грёзы были столь реальны, что возвращаться сейчас в сухую и бледную 'настоящность' было почти физически больно. — Потом рассчитаемся, — Позов ответил на его гримасу усмешкой, не слишком-то хорошим актером был Шастун. — Что у нас сейчас? Оказалось, впереди их ждало удивительное путешествие в душнейший мир физики. Не только из-за кабинета — местная администрация решила отыграться именно на нём и не выделила денег даже на ручки для окон, не говоря уже о вентиляторах. Батареи топили как в последний раз, разогреваясь до состояния свежевыплюнутой Везувием лавы. Поз объяснил основные принципы умасливания физика Кирилла Владимировича — соглашайся и кивай. «Эх, ничего для уроков нет, нынче только айпады да туалеты новые могут покупать!» Да, да, айпады нам не нужны. Долой технологии, даешь «ебонитовые» палочки! «И учителям тяжело с вами, оболтусами, возиться днем и ночью!» Ох, и правда тяжело. Нас ведь поболее пятнадцати! И это не мы сидим тут, всеми фибрами души желая свалить побыстрее и никогда больше не видеть изрытого морщинами и старыми шрамиками лица с бледно-карими глазами. «А вот сейчас все и забыли, в честь кого эта школа была основана!» Да, да, в честь Попова, знаем, знаем. Какого только? «Радио», Сенечка или «сила земли»? Антон с Димой просмеялись весь урок, пока Кирилл Владимирович не сделал открытое замечание. Да и после это нисколько не мешало спевшейся вдруг парочке придумывать на ходу шутки. -… и ходит черепахой такой, весь из себя «у меня хер фарфоровый в заднице вчера был», — продолжал дошедшую до абсурда историю Позов. — Скорее сегодня, ночью ведь это обычно?.. — начал было Антон, но вовремя остановился, заметив, как распахнулась дверь. — У вас звонок не слышно, пора уже — какой-то патлатый одиннадцатиклассник исподтишка подмигнул классу и показал кому-то «ок» пальцами. Кажется, Эду. — Надеюсь, вы не обманываете меня, молодой человек? — спросил препод, отрываясь от исписанной формулами доски. — Конечно нет, как бы я вышел иначе? Так Антон понял, что иметь собственные связи среди одиннадцатых классов бывает весьма полезно. Накинув рюкзак на плечо, он поспешил за Позовым, на выход. — Учиться не надоело? — Эд налетел сзади, сжал Антоново левое плечо и уложил голову на правое, — Что у нас там следующее? Можете не отвечать, я и так знаю. — Выграновский, завались, я не планирую прогуливать первый урок истории в году, — Позов насупился, зло посмотрел на улыбающегося во все тридцать два парня, в его глазах мелькнуло что-то отдалённо похожее на зависть. — А он ведь опять будет про «повторим материал прошлых уроков» затирать, — протянул Эд, семеня за Антоном, цепляясь за него с упорством застрявшего на дереве котёнка. Зависть во взгляде Димы приобрела характер вполне конкретный и читаемый. — Я крепких привёз, — одними губами, но кривляясь и подмигивая произнес подстрекатель. Позов остановился, тяжело вздохнул. — Нахер историю, ты прав. — Так держать! Антона никто не спрашивал. Впрочем, ему это и не нужно было. Выходили через «второй вход», полуслужебный, формально — аварийный, но увесистый амбарный замок этому факту в лицо плевал и продолжал висеть неподъемной гирей. Пульс оставался ровным, почти неощутимым, нетронутым волнением и страхом. Кеды прошлепали по густому ковру вниз по лестнице. Антон улыбался своим мыслям, улыбался, чувствуя как свободно вздымается грудь, как невесомо ощущается тело, такое лёгкое, лёгкое, лёгкое как во сне, в недавнем видении! Эд быстро вскрыл замок, едко комментируя каждое свое действие, но даже его брюзжанием — «да иди ты, гнида железная», «сука пластмассовая, хули ты застреваешь» и фирменное, деревенское «ебать не перекопать» — нисколько не тревожили Шастуна. Звуки вились вокруг мотыльками, безнадёжно бились в стекло блаженства и невинного наслаждения собой. — Открывай, — шепнул ему Позов с «шухера». Тонкая рука легла на железную ручку с облупившейся рыжей краской. Пальцы обхватили холодную сталь, напряглось плечо, неприятно щёлкнул сустав. Мышцы натянулись живыми струнами. После — короткий забег до местной курилки. Вдоль стены основного корпуса, поближе к стенам, вне поля зрения полуслепых камер; самое опасное место — чистое поле между учебной и общажной частями здания. Там камеры были, но кто не рискует, тот не курит за гаражами, хоть коробку и было сложно назвать таким низким, обыденным словом. Однако по окончании открытого отрезка начинался благодатный участок перед общагой. Такие пустые окна неправильно смотрелись даже в бледном, сероватом свете зимнего дня. Пара шагов и они на месте. Антон же не шёл — летел. Колени гнулись даже слишком податливо, шаги были нездорово бесшумны, движения — смазаны. Взгляд скользит по окружающему миру бесцельно, не цепляясь ни за что. Тусклое небо манило. Клубились плотные облака, ветер забирался под свитера и кофты, мертвенно-холодными пальцами сжимал бока. В вышине воздух ворочал стальные цепи облаков, гулко завывая. Антон, запрокинув голову, испуганно вздрогнул — на миг показалось, что его может унести эта ледяная, вечная сила, утопить в стылом тумане, задушить. Дыхание предательски перехватило, дрогнули руки, ослабли резко ноги. В бледном, застывшем свете земля, плотно укрытая снегом, сливалась с тяжёлым небом, тянувшимся вниз облачным своим брюхом, наполненным ледяной крошкой. Чёрные стволы деревьев мерзкими, вечно влажными, истекающими водой венами связывали их, терялись в вышине тонкими веточками. Что-то глухо шлепнулось, выругалось, встало и пошло дальше. Эд. Антон сморгнул наваждение, цеплявшееся за ресницы солёными каплями. Деревья остались деревьями, небо не упало, не возвысилась земля. Остался только страх, чистый и ужасающе покойный. Он не хотел возвращения снов наяву, но мог лишь пожать плечами и продолжить идти. Он и не надеялся избавиться от них навсегда. Втиснувшись между двух небольших колонн, установленных когда-то обезумевшим архитектором, тройка авантюристов уселась на каменные постаменты. Пустилась по рукам красная пачка, сверкнул на пару секунд огонёк. Закурили. Антон жадно вдыхал жгучий, горький дым, с удовольствием ощущая, как наполняются отравой лёгкие, как мелкой пылью оседает на языке привкус вишни, въедается в слизистую. — Ты что, бабские притащил? С вишенкой? — наигранно возмутился Позов. — А чего тебе не нравится? Крепкие? Вполне. Вкусные? Вполне. Вот и помолчи, — парировал Эд, пряча пачку в глубины штанов с по меньшей мере десятком карманов. — У сестры попёр, м? Признавайся, — ткнул его в бок Дима, широко улыбаясь. — Да ей не жалко всё равно, — лёгкий взмах руки, — И потом, ей полезно курить поменьше. Скоро лёгкие отхаркивать начнёт. — Настолько всё плохо? — Да, настолько, сейчас… — взгляд Выграновского метнулся к Антону, задержался на нём, изучающе пробежался по лицу, остановился на глазах, — Слушай, Антон, ты ведь у нас не болтливый вроде? — Вы — мои первые знакомые тут, было бы глупо кусать руку, которая тебя по голове гладит, — улыбнулся Шастун, отсалютовал сигаретой, — Я отойду, если это личное. — Да не, оставайся, не мешаешь, — Эд слабо улыбнулся, — Всё равно ведь узнаешь всё, она сама расскажет при первой же встрече. Короче — с родителями опять поругалась. Она на Байкал хотела смотаться автостопом, а мама запротестовала, отец вообще не отпустил. Заперли они её дома, а Лиля чё? Лиля не дура, вылезла в окно, и чуть не с голой жопой — в город. Там поработала два месяца каким-то консультантом, под балконами жила, в тецешках мылась, накопила на нокию и рюкзак с парой вещей. Поехала в итоге. Потом, ну, историю с татуировщиком вы знаете. Дома её уже месяца четыре не было, если не больше. — А мама с папой? — подал голос Антон, не заметив, как взял следующую сигарету. — А что они? — Эд пожал плечами, откинулся затылком на колонну, — Повозмущались, поволновались и забили хер. Что они с двадцатилетней кобылицей сделают? — В полицию о пропаже заявят? — Шаст, чувствуя подвох, спросил с осторожностью, надеясь, что больную тему не заденет. — Если бы они заявляли каждый раз, когда Лиля уходит из дома… — начал Знающий Брат, растягивая слова, — Заебались бы через полгода. Когда речь заходила о сестре, на лице татуированного, такого порывистого, грубоватого парня, расцветала довольная улыбка. Антоново сердце больно кольнула детская зависть. Зависть, подобная той, которая возникает обычно в спорах «а чей брат лучше». У Антона братьев не было. — Собрались бля, а я? — пробубнил кто-то слева. Парни одновременно вздрогнули. — Да ебать тебя через кобылу, — шумно выдохнул Эд, возвращаясь в свое прежнее, обыкновенное состояние, — Иди нахер, Данон. Чуть сердце не выблевал. — Ну не выблевал же, вот и сиди, — Даня прислонился к стене, развязным жестом откинул волосы со лба. — Дань, я ни на что не намекаю, но ты не думаешь, что курить траву в школе как-то… — Дима нахмурился, разглядывая покрасневшие глаза, на которые то и дело спадали рыжие пряди. — Слишком? — Да, Данон, не дело это, — Эд размашисто покачал коротко стриженной головой, — Дуть, да ещё и в школе! — Харе издеваться. Скажите спасибо, что я у папочки бонг не спёр. — Умница, — саркастично протянул Дима, — Эд, я спросить хотел насчёт места. Все как обычно? Оказалось, мест для встречи с Лилей было несколько. У старой дыры в заборе рядом со входом, которую вот уже пару лет успешно прикрывает какой-то колючий куст, у ещё одной дыры, но ведущей уже в лес — летом те, кому не повезло остаться в школе, временами сбегали туда, чтобы искупаться в лесном озере. Об этой лазейке догадывались учителя, поэтому лишний раз её старались не использовать. И самый сложный (и бесполезный) путь шёл через поля за корпусами. — Но туда ходят в основном семиклашки, чисто проветриться и прочувствовать вкус свободы. Что там на полях делать? Только если, — Эд, поигрывая бровями, провел кулаком вверх и вниз, — Но большую часть года там пизда холодно. — Чего говоришь? Парни повскакивали с мест, Антон свалился с постамента, больно ударившись бедром об обледенелую землю. — Павел Алексеевич, а вы… — начал было Эд полуизвиняющимся тоном с заметными истерическими нотками. — А я мимо проходил, решил посмотреть, кто это тут зажимается, — хитро прищурился директор. — Давайте начистоту, что вы тут делаете? — Физру прогуливаем, — Дима глубоко вздохнул, отвёл взгляд куда-то влево, — Сергей Борисович попросил ему с лыжней помочь, а мне… нам лень стало, вот мы и решили тут пересидеть. Антон, все также сидя на земле, еле сдержал улыбку. У Позова был явный талант к вранью. — Хочу поздравить вас, господа неудачники, единственное, что вы сделали — прогуляли последнюю пару и обед, — худое лицо расчертила острая улыбка. Или нет? Позов с размаху хлопнул себя ладонью по лбу, устало вздохнул и мрачно посмотрел на директора. Или все-таки да? — А он собирает нас всех после уроков, верно я понимаю? — с явным намёком спросил Дима. Директор живо покивал, быстро оглядел собравшихся. — Но тут, насколько я понял, не все идут на помощь Сергею Борисовичу? — А мы за компанию хотели посидеть, одному ведь скучно, — подхватил Эд. — Вот и будете отрабатывать, только по отдельности. Господ Эдуарда и Дмитрия мы отправим прокладывать лыжню, а вы, молодые люди, — взгляд Павла Алексеевича остановился на Антоне, метнулся к Дане, — пойдете во второй корпус помогать библиотекарю расставлять книги. Арсений Сергеевич пожаловался, что на наших стеллажах чёрт-те что творится. Как всегда в общем-то, классика жанра. Вы сейчас загляните в столовую, поешьте и идите на свои отработки. Поешьте, ладно? — на секунду Антону показалось, что учитель смотрит на него в упор, так проницательно и всезнающе, — не надо мне тут приём пищи сдвигать, как вам того хочется. Теперь Шастун знал, на что надеялось его умудренное опытом подсознание. Тащиться на обед не хотелось, но пристальный взгляд карих глаз подгонял, толкал в спину. От запахов столовой закружилась голова. За что они с ним так? У стены выстроились стройным рядом раковины-солдатики в фарфоровых облачениях, блестели начищенными боками, эполетами из мыльниц. Взгляд цеплялся за них, голова даже думать не желала о… Слово скрипит на зубах, мелкими крупинками рассыпается на языке и липнет к нёбу. Еда. — Давайте, парни, булки в зубы и побежали, у вас всего десять минут. Антон вздрогнул. Директор все это время шёл за ними? Внешний мир под плотной пеленой страха побледнел, истончился. Размытые фигуры, улыбки, рты и пальцы, сжимающие ложки, окружили его. Чей-то встревоженный взгляд. — Антон, ты чего? Гулкий голос Позова отдавался в голове неприятным звоном. — Ты какой-то тормознутый, — заметил Даня, жуя кусок хлеба, стянутый с чьей-то тарелки. — Всё нормально, просто перенервничал, — невесело усмехнулся Шастун, до боли сжимая в руках чётки, мечтая, чтобы в желудке развязался наконец колкий узел, чтобы не приходилось дышать через раз, сдерживая проснувшуюся вдруг злость. — Не каждый день директор за курением ловит, знаете ли. — Да забей хуй, Шпала, ему насрать, куришь ты или нет, — Эд махнул рукой. Он показательно развалился на жестком стуле, успев перед этим ухватить полную тарелку борща — спешить на помощь Сергею Борисовичу Выграновский явно не собирался. — Не скажи, в прошлом году двоих за это выперли, — вмешался Поз. Проходя мимо, он ненавязчиво, но настойчиво сунул Антону булочку с маком. Большую, в полторы Шастуновские ладони. Тот испуганно сжал её, с яростью подумав, что нисколько не пожалел бы Поза, упади тот со стула, на который уже успел примоститься. С тарелкой борща, конечно. Сергею Борисовичу придётся подождать, как видно. «Антон, как ты написал проверочную по математике?» Булочка жжёт пальцы почти также сильно, как жжёт его внутренности голод. Зелёные глаза мечутся от позовского затылка к собственным рукам. Троица старых друзей разговорилась о чем-то неважном. Антон остался стоять, неловко опершись бедром о пустующий стол позади себя. Народ постепенно стекался к двери, близилось время звонка. У десяток уроки закончились, остались только дополнительные занятия: подготовка к экзаменам, творческие кружки, спорт. Он с лёгкостью исчез бы в этой толпе. Растворился, забился в какой-нибудь угол и уснул. Но булочка выдавала его, сигнальным огнём разгоралась в ладонях. «Ест, посмотрите-ка на него» Каждый наверняка кинул хоть один взгляд на неловкого подростка посреди такой белой, чистой, стремительно пустеющей столовой. По бледной коже пробежали мурашки, глаза вдруг наполнились злой, непрошеной влагой. Зачем они смотрят, зачем смеются над ним? Осуждающе глядят, пристально. — Шастун, Поперечный, вас ко мне послали? Антон вздрогнул, как от пощёчины. Поднял голову и встретился взглядами с голубыми, ясными глазами. Полными не осуждения, но обычного интереса. — Да, нас. Парень удивился, услышав свой голос. Он не сорвался на хрип в конце, обошлось и без сиплой писклявости вначале. Приятный, тихий голос. — Тогда чего вы тут стоите? Звонок скоро, а у вас работы больше, чем вам может показаться. Книги таскать — не мешки ворочать. — Разница только в том, что книги не в мешках? — Даня отлепился от стула, перед этим отточенным годами движением положив в карман сосиску в тесте. — Разница в том, что руководить вами буду я, — Арсений Сергеевич фыркнул и, не дожидаясь своих подопечных, направился к выходу. — Даже не скрывает своей сучности, — пробормотал Позов. — Сущности? На Антона с тяжёлым вздохом, одновременно посмотрели три пары полных сарказма глаз. — Принято, — мрачно согласился Шастун. Булочка нашла свое место в ближайшей мусорке в ту же секунду, как Антон остался наедине с собой. Когда Даня отвернулся. Скрипели половицы, где-то среди стеллажей пыхтел Поперечный, ругаясь от бессилия. Таскать коробки — не такая уж и сложная задача. Арсений Сергеевич показал, что и куда нужно было отнести, как расставить. Увидев с десяток мелких, не больше обувных, коробок, парочка успела обрадоваться. — Всего-то, — Даня презрительно фыркнул, проводя рукой по краю картонной башни. — А ещё расставить по алфавиту, дате и автору, мальчики, — добавил литератор, в голосе его мелькнула рыжим хвостом нотка ехидства. — Это вообще законно? — возмутился парень, по-новому глядя теперь на объёмы работ. — Спросите у своего преподавателя права, — пожал плечами учитель, улыбнувшись, — Ладно вам, не беспокойтесь. Освобожу вас от рутины какой-нибудь чуть позже. Антон стоял молча, наблюдая за тем, как медленно оседает пыль в лучах холодного, зимнего солнца, стараясь даже не смотреть лишний раз в сторону проницательных учительских глаз. — Антон, отомри. Плеча коснулась прохладная рука, он почувствовал это даже сквозь тонкий свитер. Вздрогнул, нечаянно скинув ладонь. — Как скажете, — пробормотал Шастун, поймал на себе взгляд, полный немого вопроса, кивнул. — Всё нормально. — Я у себя за столом, если понадобится помощь, позовете. Поскрипывание пола возвестило тихо — ушёл. Возиться с книгами оказалось приятно. Антон открыл первую коробку, от желтовато-кремовых страниц исходил успокаивающий запах бумаги, разбавленный химически-свежей ноткой чернил и пыли. Запах притягивал, хотелось вдыхать его снова и снова, прижиматься кончиком носа к сгибу страничек, с тихим скрежетом закрывать книгу и, запоминая яркую обложку, ставить на полку, смешивать разные ароматы. Белая бумага всегда пахнет свежестью и чем-то кислым. Она долго сохраняла свой цвет, но порой отдавала химозным, ядовитым запахом чернил. Серая бумага не скрывала своей дешевизны. Ей бы в сумочке лежать, с загнутыми страничками, с обложкой, сломанной однажды — теперь поперёк названия пробегает беловатый шрам — вечно недочитанной, оставленной «на потом». Однако Тургеневские «Отцы и дети» не теряли достоинства даже в таком неприглядном облачении — подклеенном чьими-то заботливыми руками, с пометами на полях — «Пейзаж Базаров», «слуга Пётр буква ю!». Антон решил запомнить эту книгу, записи могли пригодиться. А вот и любимая, кремовая бумага. Такая и через десяток лет не пожелтеет, не позволит стереться чернилам. Плотные, хрустящие под тонкими пальцами, даже спустя множество прочтений, листы. «Мастер и маргарита» останется всё такой же прекрасной. Антон улыбнулся, вспоминая хитрую улыбку, ямочки на щеках и такой подлый, несправедливый, но интересный тактический ход. Какой там вопрос был? Месяц, ершалаимские главы. Шастун открыл книгу на случайной странице в самом начале. Глава вторая, Понтий Пилат. Вполне ершалаимское имя, верно ведь? — В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром… — Четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца ирода великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат, — хрипловатый голос раздался откуда-то слева. Привалившись к стеллажу, сложив руки на груди, Арсений Сергеевич приветливо улыбался, чуть прищурившись. Антон не заметил, как выглянуло солнце и теперь тонкие его лучи терялись в омутах синих глаз. Радужка сияла яркими белыми сполохами, не давая оторвать зачарованного взгляда. Учитель склонил голову, свет упал на такую правильную шею с россыпью родинок, аккуратно уложенные волосы глубокого чёрного цвета будто поглощали яркий свет, оттеняя бледное лицо. — Нашёл ответ на мой вопрос? — Нисан, — глупо повторил Шастун, — А вы… наизусть что-ли знаете этот отрывок? — Не только этот, — легко пожал плечами учитель, — Я же препод, должен чуть-ли не наизусть романы знать. — И как…? — Антон запнулся, не зная и сам, что конкретно хотел узнать. — Само как-то. Заметишь, когда начнешь читать. Булгаков, очевидно, но факт, — легкий сарказм проскользнул в хрипотце голоса, — отлично пишет и его тексты сами-собой запоминаются. — А я буду читать? — в тон ему спросил Шастун. — Если не хочешь переехать за учительский стол — будешь, — хмыкнул преподаватель, — Ладно, давай книгу сюда, ей не место на обычных полках. Арсений Сергеевич протянул руку, намереваясь взять красный томик. — А я теперь хочу прочесть, — Антон осёкся на середине предложения, что он вообще несёт, но останавливаться было поздно, он прижал книгу к груди. — Считай, что я придержу её специально для тебя, иначе стервятники одиннадцатые налетят после сегодняшней лекции. Зайди после уроков, отдам. — Зайду, — кивнул Антон, отдавая книгу. На лице его расцвела живая, весёлая улыбка. Учитель улыбнулся в ответ, кивнул, благодаря. — Двери библиотеки всегда открыты для вас, юноша, — уже уходя, бросил литератор. — Как скажете, — ответил его исчезнувшей в лабиринте стеллажей спине Антон. И что за манера всегда оставлять за собой последнее слово? Достоевский, Толстой, Чехов. Бунин, Куприн, Горький, Андреев. Если в раскладе книг и был когда-то порядок, сейчас он читался невероятно слабо. — Да куда же тебя поставить, тварёныш? — бубнил Даня. Антон думал немного о другом. Его часть коробок была давно разобрана, сквозь мат и слезы — спина ныла нестерпимо, руки подрагивали, ноги заливала свинцовая слабость — но разобрана. Теперь же его мучал иной вопрос — как составить книги красиво? Даня на его метания отфыркнулся удивлённым «на кой хуй» и вернулся к своим завалам. Даже библиотекарь, обнаружившая двух учеников спустя час их пребывания в собственных владениях, только поправила очки на тонком, длинном носу и пожала плечами, как бы спрашивая, кому такая красота и упорядоченность сдалась. Антона же цветовой бардак подбешивал. Разные форматы и размеры книг не позволяли создать стройную картину — Толстой выпирает, Некрасов со своим «Кому на Руси жить хорошо, избранная лирика» норовит провалиться между стеллажами. — Даня, Антон, надеюсь, вы закончили, потому что и мне и вам уже пора, — Арсений Сергеевич имел удивительную способность незаметно появляться в самых неожиданных местах, — Вас сегодня вечером в честь начала четверти собирают перед ужином. — Так до ужина же… — начал было Антон. — Мне к этой бесовщине нужно морально подготовиться, — учитель показательно закатил глаза, раздражённо взмахнул ладонью, — Спасибо вам огромное, но теперь давайте, по своим делам. Парочка такому резкому освобождению от работы была только рада. Быстрым шагом мимо пронеслись учитель и библиотекарь. Последняя, не умолкая, жаловался на нерадивых учеников. — Антон, сегодня мы проведём тебе экскурсию! Раз вся администрация в главном корпусе, никто особо следить не будет, — Даня довольно улыбнулся, кутаясь в тонкую толстовку. — Что такого могло случиться? Линейка в честь начала четверти уже была вроде. — Загибай пальцы, Шаст. Вариант «А» — кто-то из мелочи опять повесил на стену плакат с голой бабой; «Б» — кто-то из среднячков воспользовался случаем, сегодня ведь ни Стаса, ни Сенечки в школе не предвещалось, и влез в какой-нибудь администрационный комп, перепутал расписание или ещё чего; «В» — кто-то снова наклеил на дверь толчка всратый мем со Стасом; «Г» — из столовки спиздили какао, ну и «Д» — старшики прокурились. Скорее всего сигареты нашли, бывает. Раз в год стабильно. Антон остановился, завис на секунду, перебирая в памяти собственную сумку. По спине скатились несколько капель холодного пота. — Думаешь, будут сумки перебирать? — Ну, тех, кто спалился — точно обшманают. Друзей их тоже. А так — нет, у нас же не концлагерь, никто не может просто так к тебе в трусы залезть, — Даня усмехнулся собственным мыслям, — А тебе есть, что прятать? Сигареты, трава? Что потяжелее? — Не, я не пизданутый, — улыбнулся Шаст, снова сжимая в ладони чётки, — А ты не боишься? — Как часто ты заглядываешь под плинтуса, когда в последний раз проверял пакетики в коробках из-под обуви? — Ты серьёзно? — Если запаять аккуратно и сказать, что это лавандовое саше и вообще чего это вы, я же Даня-няшка-милашка, никто не докопается. — Муторно, — протянул Шаст. — Я на интерес играю. В главный корпус заглянули только затем, чтобы куртки взять. Успели даже придумать план по освобождению Грека и Татушника из мощных лап Сергея Борисовича, но, увы, не вышло. На полях выстроились в ряд фигурки на лыжах, собирались на новый заход — вниз. Двое из них помахали руками, заметив маленькие тени у третьего корпуса. — Будем ждать их или на чердаке погреемся? Вопрос был риторический. Несмотря на то, что на территории школы теснились три здания, ветер между ними гулял свободно, завиваясь маленькими смерчами на футбольном поле. — А что здесь? — спросил заплетающимся от холода языком Антон, кивая на цветастое здание, стоящее в стороне от пары строений постарше. — Тренажёрка, зал для валика, — Даню нисколько не удивила шастуновская осведомленность о месте, в котором тот собирается жить следующие полтора года. Его, впрочем, вообще мало что волновало. — Спортивного поля не хватает? — Бассейн скоро должен заработать. Ненавижу плавание… — Бассейн? Как обязательную часть программы? Где-то в горле завязался тугой, горький комок. — Естественно, Косичка этого три года ждал, теперь не отвертишься. Ему перед каникулами ещё обещали всё подключить, но там что-то с трубами, поэтому отложили. Антон почти не слушал Даню. Слова путались в голове, превращаясь в склизкую связку визжащих змей. — Отвертеться даже не надейся — дело гиблое. Две серые тени, как в старых мультиках — одна повыше и потоньше, другая — ниже, но крепче, скользнули к задней двери коробки. Даня достал ключи, открыл замок. — А откуда у тебя… — Долгая история. Быстро поднялись на второй этаж, затем ещё выше — по узкой лесенке и в крошечный люк в потолке. Плечи Антона неприятно царапнули железные края, крышка позади захлопнулась с громким хлопком. Повисла тяжёлая тишина. Как зимнее пуховое одеяло она неподъемным грузом ложилась на грудь. Сухой, тёплый воздух нежил горло, обвивал уставшее тело мягкими волнами. Пока свирепый ветер ломился в окно, дребезжа старыми стеклами, здесь сохранялись ещё летние запахи. Раньше здесь тоже был класс. Сохранились ещё старые парты с ящичками, деревянными скамейками зелёного цвета. От пола до потолка у левой стены высились коробки и икеевские корзины со всевозможным хламом внутри. Скошенный потолок украшали кружева старых и новых паучьих плетений и, если прищуриться, можно заметить мелких мошек, попавшихся в сети. Даня сел за парту, вытянув ноги на длинной скамейке, подпер голову рукой, прикрыл глаза. В его волосах запутывались солнечные зайчики, на губах расцвела блаженная улыбка. Антон сел на корточки у одной из парт. На облупившейся уже краске все ещё видны были выцарапанные давным-давно буквы. «Маша + Саша = " — осталось недописанным, неловкая детская рука соскользнула, прочертив длинную, жирную линию поперёк затейливого уравнения. Может, невовремя вернулась Маша и, увидев творящиеся бесчинства, под насмешливое фырканье подружек толкнула Сашу, лишь бы тот перестал. Лёгкими, длинными флажками взметнулись косички, розовые губы скривились, выговорили звонкое «Сашка — дурак». А глаза, большие карие глаза, расставленные по-оленьи широко, красные от смущения уши и ямочки на щеках — колодцы для счастливых слёз — выдали бы легкое детское счастье. Колодец. «Рома наелся гудрона» — выскреб однажды острым карандашом, в мелких бороздках остались следы грифеля, неизвестный лирик. Заливистый пацановский смех и щербинки между зубами, чужие веснушки так близко и возмущённое «Чего-о-о?!» уносится вслед летописцу. «Бегите! Матиматека сложная» — крупные, аккуратно выведенные буквы. Русский, видимо, тоже давался с трудом. Слезы над тетрадкой, а мысль одна — «мама расстроится». Пухлые кулачки сжимают перо, между бровей пролегает еле заметная бороздка — признак упорства. Вот уж кто точно вырвет из цепких лап образования заслуженную четверку. «ХИМИЯ» — жирно перечеркнуто. Сухие волосы и прыщи на лбу от того, что не может оторвать взмокших ладоней от лица. Опять параша. Батя не поймёт. Душа все стремится, мчится к книгам, к писательству, к новым мирам и удивительным тайнам. Паша вон, недавно пластинку приносил — такие мотивы только в космосе услышать и можно. Батя точно не поймёт. «Знаешь ведь, кто в бумагомараки идёт, плюнь ты на это». Знал, знал! Знал он, как отец видит мир. Знал, что давно уже к этому миру не принадлежит. Ещё одна двойка — прощай, отец. Привет, редактор. «Я люблю Вол…» Володю? Такие чёткие, ровные буквы. Последняя надежда рухнула, она пришла сюда. Она Володю — да, а вот он её — совсем нет. Нацарапать это — как перед богом покаяться. А после, видимо, пришли другие. Отвлекли, оттянули от истины и… — Нравится тут? — Дань, а что здесь раньше было? — Не, ты сначала ответь. Антон поднял голову, встретился взглядом с парнем. В плотной взвеси воздуха, с медленно кружащими сполохами пылинок, карие глаза казались цвета свежего мёда, с рыжевато-красным отливом. — Да. Жил бы здесь, — слабо улыбнулся Антон, понимая, что с радостью бы здесь и умер. — Тогда лови. Руки машинально поймали связку ключей. От Коробки, от чердака и ещё от чего-то. — Хочешь, чтобы их у меня нашли? — Шастун, поймав удивлённый взгляд, добавил, — Я не против, если они у меня потом останутся. — Спасибо за идею, но я такой вариант не рассматривал. — Почему? — Потому что я хочу бросить дуть. Ну ты понимаешь, в комнате это рискованно. Сначала пореже, потом совсем перестану, — вопросительное молчание Антона заставило его продолжить, — Нельзя оставлять такие места без хозяев. — Это в тебе трава говорит? — Это во мне говорит я, — Даня улыбнулся, — Ключ мне не давай. Да и… — Понял, не нужно. Спасибо, тут… хорошо, — Антон кивнул, принимая ключ. — Не дай бог тебя преподы увидят — лавочку эту тут же прикроют, — Поперечный встал, потянулся, с улыбкой посмотрел в окно, — Кажется, наши идут. Пошли встречать. Что здесь раньше было — в душе не чаю, но наверняка что-то… хорошее. — Пошли. Захлопнулся люк, задребезжала лестница. Уставшие, воняющие потом и, кажется, слезами, Дима с Эдом наперебой рассказывали, как именно и с какой продолжительностью они эту физру ебали. — Как насчёт не идти на головомойку от Паши, м? Мы вот лично были в полях и ничего о собрании не знаем, а вы — в библиотеке и, как логичное следствие, тоже ничего не знаете. Выграновский придерживался своей извечной политики — пропустил и не спалился — присутствовал, спалился — отсутствовал по уважительной причине, которая звучит как громкое, со вкусом произнесенное «мне было слишком похую». Так и жил. И невольно становился причиной такой же жизни остальных. — Э-э-э, Арсений Сергеевич вроде говорил что-то про собрание. Даже из библиотеки нас выгнал, — подал голос Антон. Они сидели под лестницей, лыжники пытались греться, грузчики — не замёрзнуть у открытой двери. Мимо со смехом и воплями проносились средняя и старшая школы, их учёба на сегодня завершилась. Учителя же поголовно куда-то попрятались. — Блядство, — выругался Эд. — Одиннадцатые, все помнят про линейку?! — знакомый, чуть гнусавый голос. — Понеслось говно по трубам, — протянул Дима, — Хуй нам, а не прогул. — Стас мозги выебет, если не явимся, — согласился Даня. — Ладно, давайте по-быстрому сгоняем к коробке и обратно, мне бы грузик скинуть один, — прошептал Эд, значительно похлопав по рюкзаку, висевшему за спиной. Приглушенное звяканье услышали все. — Эд, ты ебнулся головой? Какого ебаного хуя… — зашипел Дима, — в прошлый раз тебя чуть не турнули! — И у нас появился спортивный комплекс, ага, — довольно протянул Выграновский, улыбаясь во все тридцать два, — Туда и обратно, что с нами случится, м? Побежали. Посреди дороги Антон понял, что шеренга из взмокших, нервно озирающихся парней выглядит подозрительно, но возвращаться было поздно — коробка встречала их приветливым полукругом ступеней. Завернуть за угол, придерживая отяжелевшее вдруг тело, больно удариться локтем о колонну и врезаться в остановившегося вдруг Позова. Ветер разбушевался, его невидимые пальцы игриво зарывались в кудрявые волосы Шастуна, кокетливо приподнимали свитер, обнажая полоску бледной, тонкой кожи. Солнце бросало прощальные лучи, в горячечном предсмертном бреду выцеловывало окна, рассыпая во все стороны искрящие алые сполохи. Тёмная фигура. Прямо напротив того места, куда Эд намеревался спрятать стекляшки с огненной водой. — Вы че тут? Карие раскосые глаза блеснули опасной насмешкой. Чёрное пальто резко выделялось на фоне сероватого снега и огня уходящего солнца, грубые, крупные черты лица отлично передавали настроение парня. — Ой, Нурлан, давай без этого твоего сейчас, м? Мне не в кайф, тебе тоже. Просто дай покурить перед стасовой мозгоеблей, — Эд прислонился к стене, доставая нетронутую ещё пачку с ментолом. — А чегой-то? Курим мы тут, прямо под окнами нашего чуткого литератора, — русоволосый парень широко, но недобро улыбнулся, — Не боишься, что увидят? Опять после уроков останешься. Часа на три. А потом ещё на три. А потом ещё… — Харе, — осадил его Нурлан. Антон с молчаливым, но читаемым удивлением наблюдал за сценой. Компания Сабурова устрашала, а рыжий парень-громада казался смутно знакомым. Хороший друг, первый в его жизни хороший друг, сказал ему однажды — не показывай своего страха и никто к тебе не привяжется. Может, опыта ему недоставало, может, не таким умным человеком был, однако всегда, в каждой школе, каждом классе находился такой Нурлан. И год от года… «Тамара Николаевна, это Антон девочку голой нарисовал» Месяц от месяца… «Давай, давай! Тащи! Пусть хоть раз в жизни поплавает!» Неделю от недели… «На-ка, поешь, ты ведь у нас никогда не ешь, ага?!» Он терпел. Он не отсвечивал, сливался с серой массой, носил одну и ту же одежду, чтобы не было даже малейшего повода привязаться, снова пустить по коридору гулкое «шпа-а-а-ала», снова обнаружить рюкзак в кабинете младших классов, снова стирать с локтей и коленок пыль, прикладывать лёд к ссадинам, полученным в драках «вольного силя». Ему никогда не нравилось драться. Антону нравилось гонять мяч по полю, слушать, как скрипят новые кроссовки, как радостно ему вслед воет ветер. «Твой тренер сделал что?» Финальный гол забил другой мальчик. Футболку с его номером носил другой мальчик. Смысл пропал, пропала команда. И в ход пошли ногти, колени и зубы. «С ума сошёл!» Во рту — соль чужого предплечья. На спину один за одним сыплются удары, левое плечо влажно хрустнуло пару минут назад, рука перестала подниматься. А зубы все давят, челюсти сжимают. Сорвётся, и рот наполнится кальциевой крошкой. Он чувствует, как пошатывается клык, прижатый к чужой коже. Режущая боль горячим росчерком проходится где-то под коленкой. Он срывается. «У меня кровь!» У него тоже. Из разбитого носа медленно выползают красные черви, медленно, но непрерывно. У самой линии затылка розовой, опухшей кожей красуется место, откуда с силой вырвали волосы. Рёбра — без переломов, но с трещиной. Вниз по горлу стекает кровь, наполняя желудок. И он чувствует, как медленно затихает голод первые за… сколько? — Антон, м? Колючий взгляд обратился к Шастуну, тот кивнул. Этот бить не будет. Этот будет окурки тушить и спокойно улыбаться, наблюдая, как осторожно отползает противник. — Скажи-ка, зачем к нам перевёлся? В такую глушь, холод, — голос сочился ядом, однако проку от этого факта мало, нужно ведь понять, когда именно он этот яд применит. — Я в этом решении участия не принимал, — Антон покачал головой, понимая постепенно, что совершил ошибку, их окружила гулкая тишна. На арене — двое! Гладиатор и, посмотрите-ка, да это же господин неудачник, не принимающий никакого участия в своей собственной жизни! — Значит, как папочка сказал, так и делаем? — вклинился русоволосый, Щербаков, местный спортсмен, видимо. Антон хмыкнул, поспешно перебирая в голове все варианты ответов. — Мне было без разницы, — пожал плечами Шастун, пряча ладони в карманы куртки. — Покажешь руки? — заискивающе начал один из компании Нурлана, улыбаясь. — С чего бы? Да вы поглядите! Маленький неудачник ударил сам себя! — Колечки собираешь? — протянул Сабуров, с приторным пониманием оглядев своих друзей, — А на цыгана не похож, вроде. — Что-то не вижу у тебя в руках колбасы из конины, мой друг. Кажется, маленький-большой неудачник предпочел сыграть в русскую рулетку! Один! С полностью заряженным револьвером! Слова эти дали отмашку, стали грохотом пистолетного выстрела для бегунов. — Не знал, что в андеграунд теперь берут заднеприводных, — Нурлан сделал первый шаг. Расправил широкие плечи, чуть вскинул голову — Антон знал, что делают ученые парни перед тем, как сильно-сильно ударить. Сразу в нос или скулу, щедро, без отягощающий кулак оттяжки. Быстро и ловко, сноровисто, как осы. Голова закружилась. Впрочем, слова ударили больнее. Как громкое «ты — разочарование» от мамы, как визгливое «отвали, придурок» от девушки в ответ на тихое признание, как дружеское молчание на просьбу о помощи. Ветер призывно застонал, в предвкушении зрелища застучал влажными ветками лип, имитируя барабанную дробь. — Хей, давайте без этого говна? — Эд затушил сигарету, кинул рюкзак в сугроб. Миссия выполнена, груз доставлен. Осталось только уйти подальше, в спасительное тепло главного корпуса, наполненное гнусавыми нравоучениями Стаса, шепотком, то и дело срывающимся на придушенный смех, спокойным посапыванием одиннадцатых классов. Но перед ним стоит взбудораженный неожиданной смелостью парень, полный горячего раздражения, ожидания драки. Будь они псами — кружили бы сейчас, щерясь, демонстрируя во всей красе верхние клыки, блестящие от слюны. Из пастей валил бы пар, уши подрагивали в напряжении, в попытке уловить малейшее движение противника. И глаза. С красными прожилками, вьющимися от краёв к самому зрачку, распахнутые так широко, что радужка теряется на фоне желтоватого белка. Но даже так, сквозь пар и марево злости, они блестят чистым, животным желанием драки. Встретить плоть плотью. Сорваться с цепи и вцепиться друг в друга руками и зубами. Бить, пока не услышишь влажные, чавкающие шлепки и похрустывание под костяшками. Что их сдерживало? — Парни, парни, серьёзно, нам сейчас не до этого, — Позов приблизился к Антону, рассерженно поглядывая на обоих, — Администрация пёс её знает где, наткнемся — разгребать это дерьмо ещё полгода будете. Молчание. Они буравили друг друга взглядами. Не страх сковывал их, но возникшее вдруг уважение. Вопрос был удивительно прост — победит ли Нурлан или не проиграет Антон? — Дорогие любимые наши! — из окна свесилась довольное загорелое лицо, сияющее карими глазами, — А мы тут думаем, где же вас искать. Ярость схлынула, обнажив острые скалы жгучей неприязни, издевательских усмешек и позорного, жалкого проигрыша. — Мы? — подал вдруг голос Даня, до того напряжённо молчавший. Из открытого окна, с кружкой, полной дымящегося на холодном ветру кофе, выглянул литератор. — Ооо, мои обожаемые Грек, Наушник, Данон, Репей… Павел Алексеевич отличался удивительной возможностью запоминать всё, кроме имён своих учеников. — Антон, я не могу придумать тебе имя! — директор тяжело вздохнул, театрально поднял руку ко лбу, — Придётся тебе остаться… — Ушастиком, — закончил Арсений Сергеевич, щурясь. Он снова склонил голову набок, как тогда, в библиотеке. И со второго этажа было не так уж хорошо видно, но… — Гениально! Ушастик, какая игра слов, Арсений Сергеевич, не зря вы… Вокруг Антона расцветали чужие улыбки, чистые и сочувствующие. Злые, с растрескавшимися уголками губ, сухие, с ярким блеском передних зубов. Такая правильная линия челюсти, солнечный зайчик упал на ухо. Интересной формы нос. Волосы глубокого чёрного цвета. И глаза. Сквозь прикрытые ресницы они блестели ярче любых сапфиров. В них падал, падал, не останавливаясь, снег. Таял в глубинах зрачков. «Давай, попробуй отразить всё моё великолепие, Неумёха.»