Колодцы

- Антон, я расстроен. Снова. Изящные ладони медленно перелистывают новенькую тетрадь с уже успевшим загнуться уголком, может, виною тому был тяжелый учебник физики, вечно подминавший другие предметы даже в растянутом, больше похожем на мешок, шастуновском рюкзаке. На пресно-зеленой обложке блестели глубоким черным буквы - "Сочинения". Аккуратные, каллиграфически верные, они мало отражали суть содержимого тетради. - Сильно хромает логика... Он писал, перебирая пальцами левой руки кудряшки у лба, писал поздним вечером, под желтоватым светом карманного фонарика, прицепленного к занавеске заколкой патлатого Дани, писал, сжимая губы в тонкую ниточку, хмуря брови, даже не оглядываясь на телефон, на ярком экране которого усердно трудился кролик из приложения для концентрации. В его лапках страницы толстого талмуда переворачивались чуть не ежесекундно, пока у Шастуна из двух сотен слов была готова половина. Почти. Может, чуть меньше. Но совсем немного, правда! Введение - это ведь уже полдела, правда? - Конечно, получилось гораздо лучше того, что было на первой проверочной. Честно, мне понравился второй абзац, мысль интересная, но... Он строчил днем и ночью, пока Дима видел десятый сон, пока Эд залезал на пирамиду из парт в кабинете Кузнечика. Нижняя губа покраснела и чуть припухла от частых нервных нападений на неё, в уголках глаз затаились слезы, готовые пролиться в любую секунду, зацепиться за длинные ресницы, застыть алмазной крошкой между ними, слепляя. На среднем пальце правой руки, у самого ногтя, появилась детская, школьная мозоль от частого письма. Она сошла классе в седьмом, исчезла вместе со всяким желанием вести подробные конспекты или делать домашку. И вот опять. - Но ты молодец, горжусь. Начать изучение такого предмета почти с азов, ещё и самому, ещё и с таким вредным учителем, как я. Где-то что-то разбилось? Вы ведь слышали. В глухой тишине вечно спящей библиотеки раздался оглушающий звон, хрустальное нечто разлетелось на крупные полукруглые осколки, и из них, как из золотой царской чаши, разлилась густая, терпкая радость. От неё пахло крепким кофе, казалось, тем самым, что недавно дымился в аккуратной белой кружке, стоявшей на учительском столе, немного пылью, той, что тонким слоем покрывала все стеллажи, столы, книги, той, что крохотными временными песчинками перетекала от верхних полок к нижним, влекомая неуловимыми потоками воздуха, в эту радость хотелось ткнуться носом, вдыхая аромат шерсти, темной, натуральной шерсти, спряденной и связанной исключительно для мужчины напротив. На губах расцвела улыбка, скрылись в темные колодцы зрачков горячие слезы. - Считай, первую четверку заработал. Умница, Ушастик, - Арсений, заметив победные фейерверки в глазах ученика, улыбнулся в ответ, - Я скину тебе ссылки на разборы ещё парочки произведений, если у тебя будет свободное время часиков в пять завтра, можешь прийти, обсудим. - Это я послабления за оперативность получил сейчас? - Вот уж нет, - учитель сложил руки на груди, удивленно хмыкнул, склонил голову набок на манер породистого кота, принадлежавшего самое малое - Елизавете II, кота, услышавшего вдруг позади себя плебейское "кысь-кысь" вместо обращения по имени-отчеству с перечислением титулов и званий, - Такие условия будут действовать только пока ты занят в театре. Не могу же я заставить тебя... -... Работать на износ! - восторженно прошептал Антон, сияя ярче золой коронки их физика, который, если верить слухам с задних парт (они, конечно, всегда были чуть менее достоверны, впрочем, окупая некоторую лживость красочностью и скандальностью) регулярно носил её к знакомому ювелиру на проверку, и потому каждый его урок начинался с игры - кому в глаз отскочит солнечный зайчик с физиковского зуба. - Пиздишь, - протянул Эд, раскачиваясь на стуле, каждая фраза начиналась с нового рывка назад, на середине предложения Выграновский зависал в своей наивысшей точке и в конце аккуратно, почти бесшумно, ставил стул на место. - Нет! Так и сказал, - кудряшки, сегодня особенно пружинящие, ресницы, поймавшие отблески уходящего солнца, красноватая трещинка на нижней губе подчеркивала - такие широкие улыбки для Шастуна в новинку, всем этим он напоминал оживший весенний лучик, увязший в холодной топи морозного вечера, - Теперь я на пару недель освобожден от этой каторги. Закинув ладони за голову, он прислонился спиной к стене, почувствовав, как мелкий гвоздик железным коготком зацепился за свитер, вытягивая оранжевую нить - на чердаке Коробка сегодня было особенно холодно. Зима будто почувствовала - приближается её скорый конец - за белый подол хватается февраль, тыча пальцем вперед, куда-то в весну, шмыгая носом и оправляя слишком большие, промокшие насквозь ботинки. Его грязно-серые глаза двумя пыльными пятнами темнеют на мраморно-белом лике января. Разъяренные морозы цепляются ледяными клыками в крохотные здания, безжалостными ветрами пробегают лес насквозь, теряясь только в самой чаще, пойманные сильными лапами елей. - Антош, а как там дела в театре? - Дима пристально рассматривал свои пальцы, после с тем же вниманием переключился на пол, только после удивленного антоновского "чего?" взгляд глубоких карих глаз вскарабкался по синим джинсам, пушистому свитеру и шее, перебрался куда-то в район левого уха, Эд с Даней со все возрастающим интересом наблюдали за ним, сдерживая смех, - Как театр спрашиваю.. Как чувствуешь себя там, как дышится на просторах нашего старенького актового? - Да нормально... - начал Антон, подражая интонации Выграновского, хитро прищуриваясь, - И ещё "нормальнее" будет, если ты просто скажешь, что хочешь узнать. - О-о-о, я, кажется, кое-что помню, - Данон улегся на парту, потянулся довольным рыжим котом, - Поз, рассказывай и не гунди. От друзей скрывать нечего. - Не пытайся наебать друзей родных, ибо пиздеж наглый раскрыт будет вскоре и станет шуток достоянием братьев твоих по разуму, - татуированный важно кивал в такт изрекаемой тихим напевом мудрости. - Мудозвоны вы, - буркнул Дима, вставая с парты. - Да ладно, Грек, захочешь - скажешь. Все там в порядке, декорации рисуются, старшие уже раз десятый отыграли первое действие. Ничего необычного, правда, - Шастун поймал его предплечье, чуть сжал, пытаясь напомнить о том странно-страшном моменте в густой зимней темноте, моменте зарождения Дружбы. - Конечно скажу, просто бесит то, что вы меня так быстро раскалываете, - все так же бурча, Позов вернулся на прежнее место. - Ты врать совсем не умеешь, - отозвался Эд, - Нам уж точно. Сенечку тебе, если не ошибаюсь, удалось пару раз наколоть. - Не знаю, ты меня так завуалированно хуями покрыл или похвалил, но предпочту первое. Коро-о-оче... - на выдохе произнес Поз, собираясь с мыслями. - Дело к ночи, рассказывай, мне интересно, - Антон, забравшись на парту с ногами и положив голову на колени, покивал, подбадривая друга. - Вот ты сплетник ебаный, - Эд по-дамски прикрыл рот кончиками пальцев, - Надо твой номер сестре отдать, будете по ночам щебетать о том, какие же все мужики козлы. - Вы завалите ебальники когда-нибудь? - Дима усмехнулся, глядя на резко притихших друзей, - В школе имени Елены Павловны Глазовой учится одна девушка... Нет, Эд, она не на всю школу одна, даже не думай. Катя её зовут, Арсений Сергеевич в прошлом году дал ей какую-то второстепенную роль в постановке, мы в актовом встретились, заобщались и теперь вот... Переписываемся потихоньку. - Встречаетесь? - Шастун хитро, по-лисьи улыбнулся, довольно прищурился, наблюдая за тем, как разливается бледный румянец на щеках Позова. - Почти. Я хотел лично предложить, вот, надеялся... Так как? Ничего не слышал? Антон нахмурился, вспоминая, не звучало ли в их узком кругу такое необычное для школы имени Попова имя. - Пусть Женька играет Квашню, она как раз жирная... - прогнусавил какой-то одиннадцатиклассник, забредший в их тесный театральный круг совершенно случайно, - Забавно будет... Э... Ты чего, Сень? - Пошел вон. Женя была... - Думаешь, Настя согласиться? Роль такая... Нехорошая, - приятный, тихий голос, кажется, этот парень играл Актера, раздался откуда-то из-за кулис. - Тут ни одной хорошей роли нет, Сева, стоило понять давно. Арсений Сергеевич вроде договорился уже, поэтому должна... Настя была... - Эй, а кто умирающую играть будет? - просипел высокий, худощавый парень с невероятно длинным носом и левой бровью, уходящей куда-то вверх, - Семен, етишкино коромысло, ты ответишь или нет, отвлекись от рисуночков! - Кристина, товарищ Клещ, и это не просто рисуночки. Кристина... - А Наташу? - Антон с трудом оторвался от набросков, заглянул в туманные бездны семеновых глаз, - Девушка нужна такая... Добрая. Чтобы улыбкой согревала, чтобы в третьем акте все слезы сдерживали, глядя на неё. Такая, знаешь, мягкая кроткая, но сильная. - Знаем одну подходящую, хорошая актриса. В прошлый раз пожалели, что на второстепенную роль взяли. Катей зовут, милая такая.... - Шаст, у тебя сейчас лицо треснет, будешь так лыбиться, - Эд ткнул его пальцев в бок, - Подъем, ушастый. - Будет она. Ей ещё и самая хорошая роль досталась. Практически что угодно стоило меньше такой позовской улыбки - обычно сдержанный, смешливый, но всегда чуть более собранный, взрослый, он всегда хранил самое личное глубоко внутри, не прятал, как Шаст, не пытался избавиться, забыть, заглушить, как Эд, не разглядывал по-даноновски пристально. - Значит, скоро встретимся. Спасибо, Тох. - И ты уйдешь из стаи волков-одиночек... - трагически вознеся тыльную сторону ладони ко лбу, Выграновский тяжело вздохнул, из под темной сени ресниц поглядывая на друзей. - Ничего, мы с честью перенесем эту потерю, - Даня зевнул, взглянул на часы, - Если не ошибаюсь, Косичка должен был закончить обход. Не будет же он команду на волейбол полтора часа набирать, м? Как думаете? - Я задолбался в холоде сидеть, - Позов поежился, спрятал подбородок в растянутый ворот свитера. - Напомните, почему он в выходной торчит в школе? - пробурчал Антон, слезая с парты, - Обычно же только Стас и Арсений Сергеевич из учителей остаются. - Хочет удостовериться в том, что ему наконец сделают бассейн по ГОСТам. У нас со следующей недели сраное плавание. - Да, но я плавки проебал, поэтому планирую пропустить пару-тройку-пятерку занятий, - Выграновский похлопал себя по ляжкам, - И вам того желаю. - А я люблю плавать, - отозвался вдруг сонный Данон. - Ты же только по-собачьи умеешь, - Позов скептически хмыкнул. - Я рассчитывал на этот ответ... Но панчлайн не придумал. Солнце скрылось совсем, расшитое бисером мелких звездочек небо укрылось желтовато-оранжевой накидкой, сплетенной из пустого, безжизненного света фонарей, в комнату из голых провалов окон - шторы распахивались сами собой, являя миру редко сменяющие друг друга кадры странного кино - вот Дима появился на секунду в кадре и исчез за стеной - лег читать, Антон вошел в комнату, улыбнулся чему-то, схватив подушку со своей кровати, угрожающе взмахнул ею в сторону соседа. Краткая перепалка закончилась перемирием, тихим пшиком цветастой баночки с энергетиком у Антона, осуждающим взглядом Поза и коллективным чтением до полуночи с тихой, безрассудной верой в то, что голодный до энергии организм насытится семью часами сна. Окно этажом выше переливалось всеми цветами радуги - Эд, как всегда бывает по воскресеньям, снова развалился перед ноутом и писал что-то для первого своего альбома. "Атмосферозаебатель" - так Выграновский называл старую новогоднюю лазерную пушку, отбрасывающую на стены и потолок размытые красно-зеленые силуэты птиц, рыб и прочую живность, шумела эта дрянь немилосердно, - нисколько, нисколько впрочем, не смущая Данона, познававшего вечность среди бескрайних полей полупустых листов с шутками, программами для КВН и личными размышлениями о жизни. Последнее часто путалось с прочими записями, но менее смешным, как ни странно, не становилось. Музыкант иногда вставал, прыгал, вертел в руках книги с прикроватной тумбочки Поперечного, тяжело вздыхал и запрокидывал голову к потолку, будто ища вдохновение именно там. Иногда становилось совсем невмоготу, и заметить это можно было даже со двора - низкая фигура подходила к окну, показывала Луне целую серию неприличных жестов. Тогда Эд падал на чужую кровать лицом в матрас, стенал о грустной и жестокой к бедным творцам жизни заглядывал Данону в глаза. В ответ ему обычно звучало ободрительное "Иди нахуй". Время от времени слова менялись, но направление оставалось практически таким же. Где-то от кровати к кровати летали подушки, где-то дрались, рисовали, слушали музыку морозили бока на подоконниках с кружками кофе и толстыми тетрадями по алгебре на коленях. Где-то быстро покуривали в острый уголок приоткрытой форточки. Но Антон вновь не пришел смотреть привычное кино, как-то незаметно для себя он стал обитателем одного из кадров. Только очень далеко, вне крепких объятий леса, в небольшом окне, на белом полотняном экране занавесок плотно сплелись две фигуры, отстраняясь на считанные доли секунды, впуская в тонкий зазор между лицами полоску желтого света, они до странного резко вдруг возвращались друг к другу. Увидь это Шастун... Увидь он такой знакомый силуэт носа, росчерк подбородка, оглаживаемый чужими крепкими пальцами... - Шастун, хватит курить, я же говорил тебе! - разнесся по актовому залу голос физрука, - Нам еще в волейбол играть, а ты уже мертвый стоишь. Шевелись давай! - Вот мудак... - пробурчал Антон, набирая в грудь побольше воздуха перед следующим заходом. Эд, упирающийся ладонями в колени и тяжело дышавший, согласно кивнул. Физра последними уроками может быть хороша, только если есть возможность её прогулять. Зоркие карие глаза, выглядывающие из распахнутого окна, очень невовремя решили обратиться к пробирающемуся подальше от спортивного комплекса квартету. Ехидным "Куда это вы направляетесь, молодые люди? Поверьте своему директору, спортивный комплекс в другой стороне" они были развернуты в сторону яркого новенького здания. И теперь, после пары штрафных кругов быстрого бега, даже помышлять о хотя бы еще одной попытке прогула желания не было ни капли. - Так, леди и... прошу прощения, - Косичка неловко кашлянул в кулак, - Хотя это к тебе, Данон, относится! Дорогие джентльмены, достаем скакалки, сейчас проверим ваши ноги. У нас сегодня вообще растяжка, поэтому готовьтесь страдать, но, обещаю, пятерки выставлю всем вне зависимости от результата и, ко всему прочему... - Я не согласен с вашей системой оценивания, Сергей Борисович, но критиковать не буду. Из чистой вежливости. Антон глубоко вдохнул, прикрыв глаза и молясь, чтобы увиденное оказалось страшным сном... - И поэтому ты прямо сейчас сказал это вслух? - усмехнулся физрук, пожимая руку коллеге. Может, не таким уж и страшным... - Именно. Позволите поиграть с вами в волейбол? Если можно назвать Арсения Сергеевича в спортивных лосинах с легкими шортами поверх - страшным... - Если сдашь зачет по растяжке - что угодно. Давай, покажи мелочи класс. - Шаст, ты там умер что ли? - шепнул ему Дима. - Тих-тих, Поз, он борется с собой, - Эд, сдерживая рвущийся сквозь зубы смех, прошептал, - Антон, старайся усерднее, а то треники топорщатся... - Пошел нахуй! - прошипел уязвленный почти до глубины души Шастун, пожалуй, слишком громко, слишком громко для зала, полного с увлечением слушавших чужие разговоры десяток, чьи осторожные взгляды прожигали учителей до дыр. - Шастун, первый сдаешь! - раздраженно отозвался Сергей Борисович. - Вот мудила... - уже во второй раз за последние четверть часа прошептал Антон. Он уводил взгляд в сторону, как капризного ребенка, тянущегося за чем-то вредным, но желанным до скрипа зубов. Вот, взгляни на это лазурное небо, как красиво оно, стянутое почти до ледяных трещин жестоким морозом, гудящее, бесконечно длящееся вдаль и вглубь, такое смертельно-безразличное сапфировое небо. Как его глаза, когда нерадивый ученик в очередной раз поднимает руку с тем только, чтобы позлить его дурным вопросом, так обычно играли мелкие, наивно полагающие, что их въедливые вопросы из серии - "А почему автор упомянул именно серые занавески?", не войдут в тест. А какая чистая, белая гладь облаков, движущихся с востока, с россыпью мелких, будто игрушечных птиц, застывших в невидимом хрустале воздуха. Его кожа с родинками уходящими под воротничок-стойку белой, накрахмаленной рубашки, спускались еще ниже, Антон знал теперь наверняка, куда-то на плечи, ключицы, мелькающие в широком вороте серой футболки. Обрати же внимание на стук скакалки, тяжелое дыхание одноклассников, острую боль от холодного воздуха, ввинчивающегося в легкие, на боль в икрах и плечах, на... На то, как он гнется у шведской стенки, на то, как медленно опускает корпус ниже и ниже, ведя по ногам ладонями, как аккуратно касается пола кончиками пальцев, замирает, собираясь с мыслями, и клонится еще ниже. На то, как легко он бегает, почти неслышно дыша, на то, как резко приподнимаются уголки его губ в ответ на скептический взгляд физрука. - Не мужик а балерина, - проворчал Дима, давя в зачатке болезненный стон - растягиваться было трудно и это еще слабо сказано. - Тихо, Поз, Антон сейчас в обморок свалится, - усмехнулся Даня, даже не стараясь достать пальцами до пола. - Это конечная, парни, мы потеряли бойца, - сипло выдохнул Эд, с презрением отбрасывая скакалку в сторону. - Заебали, не пялюсь я, просто ноги уже пиздец болят, - отмахнулся Антон, все-таки украдкой поглядывая в сторону учителя. Вспоминалась старая книжка по анатомии - некоторых страниц не было, на желтой бумаге - крохотные подписи к основным мышцам и костям, обложка более походила своим кроваво-красным цветом и золотистым черепом на сборник каких-нибудь заклинаний, прочитана она была неисчислимое количество раз, черно-белые иллюстрации по первому желанию вспыхивали на внутренней стороне век. Переплетение мышц, правильный наклон кости, снова мышцы, изящные колени, он готов был забыть эту книгу в обмен на чистый холст и краски прямо сейчас, на возможность остаться одному и написать в точности именно это сплетение мышц, именно этот наклон кости, именно эти изящные колени. В движении, в беге или сейчас, в спокойной растяжке. Написать сосредоточение на красивом лице, чуть нахмуренные брови, и раздраженный резкий наклон вперед, назло всякой физике, назло своим возможностям. - Арсений Сергеевич, а на шпагат сядете? - Сергей Борисович широко усмехнулся, затянул хвостик потуже, - Выиграете - пущу в бассейн. - Шаст, давай я тебе глазки закрою, ты еще маленький, смотреть на такое... - шепнул Даня впавшему в ступор Антону. - Я и так туда пойду, - разгибаясь, вытягивая руки над головой медленным, почти вальяжным движением, литератор довольно зажмурился. - Да мне по... - начал было возражать Шастун, но, поймав на себе странный взгляд физрука, смолк. - Но ради вашего проигрыша - что угодно. Они скрепили уговор рукопожатием. - Можно без кроссовок? - уже стягивая обувь спросил Арсений. - Ты уже снял. Давай на счет три. Парни, засекайте время, ваш препод чтения любит смухлевать, приврать... - Ложь. - Я же говорил. Ну, три, два, один... Арсений Сергеевич сцепил руки в замок, глубоко вздохнул, как бы примиряясь с принуждением доказывать очевидное. И уже через полминуты плавного движения все ниже и ниже вновь с довольством растянул губы в улыбке. Ладони все так же цеплялись друг за друга, но напряжение его было заметно только по слегка побелевшим костяшкам и подрагивающим ресницам, намеренно глубокому дыханию. - Там еще миллиметров тридцать, меня не обманешь, - физрук победно хохотнул, - Ну что, будешь подниматься? Он расцепил руки, прищурился и медленно, посматривая в глаза рано посмеявшемуся противнику, лег грудью на пол, спрятав лицо в тыльных сторонах ладоней. Сердце пропустило удар. Антон вздрогнул, услышав тихое, судорожное, с оттяжкой и искренней болью "ай...". Почти неслышное, принесенное случайным потоком прохладного воздуха ему одному. И уже не казалась такой удивительно-завораживающей напряженная поясница, острые лопатки и алеющие уши, и уже не хотелось браться за кисти и краски. Шастун сделал слабый, еле заметный шаг назад, боясь сорваться и, обхватив крепко за плечи, поднять, прижать к себе покрепче, спрятать нос в волосах, почувствовать жар боков сквозь футболку. - Е-е-е... тишкина жизнь. Арс, поднимайся, я понял, осознал, проиграл. Он встал, гордой птицей задрав подбородок, легкими движениями отряхнул футболку и штаны. - Видите, Сергей Борисович, я всё могу. - И моих оболтусов так же научить? - похлопывая по плечу коллегу, физрук насмешливым взглядом обвел застывший в удивлении класс. - Пожалуй, всё, кроме этого, - Антон с облегчением выдохнул, увидев знакомые довольные искорки в сапфировых глазах. Следующие полчаса высокие стены спортивного зала до краев были наполнены жалобными стонами ("Сергей Борисович, пощадите, у меня сейчас колени отвалятся и штаны порвутся"), охами ("Сергей Борисович, ну поставьте вы мне два, ну никогда в жизни я так низко не потянусь, ну..?"), самого разнообразного рода стенаниями, и, как бывает во всех классах и всегда, уверенными голосами, на все вопросы учителей отвечающими одинаково - "Ставьте два". И физрук ставил. Наблюдая за пыхтящими, пищащими и ругающимися под нос десятиклассниками, он сдерживал смех и серьезно кивал их достижениям (или провалам). Дима был из тех, кто шел к зеленой низкой скамеечке в полной уверенности - его закопают. Морально и физически. С опущенной головой, но решительным взглядом, он сдал норматив на твердую четверку. Эд долго смеялся, прикладывал ладонь ко лбу, трагическим голосом заявляя - именно после сегодняшнего дня он собирается податься в оперу - исполнять женские партии своим "кастрированным" голосом - на возражения Димы об уже сломавшемся голосе он не реагировал. Сергей Борисович покивал, скептически посмотрел на скудный даже для тройки результат и вставил в журнал четверку, взяв с ученика обещание следующий норматив сдать на пять, Выграновский пообещал сердечно и искренне, и не думая даже выполнять обещание. Данон отмахнулся обычным "двойку, пжалста". Антон хотел было последовать его примеру, но, уловив заинтересованный взгляд голубых глаз, мотнул головой и пошел навстречу судьбе. - Ну ты и бревно, Антон, - озвучил Дима мысли всех наблюдающих за его попытками достать хотя бы до двоечного минимума. - Да, полено явно лучше гнется, - Эд приблизил лицо к острым коленкам. - Н-да, Ушастик... Отрастил ты себе ноги, - зарываясь пятерней в смоляную челку отметил литератор. - Я не виноват в своем росте, - разогнувшись наконец, отрывисто возразил Антон, актовый зал в глазах крутился заводным волчком, по краям растекались темные пятна. - Ну... Антон, что мне тебе поставить? - машинально обводя чужую пятерку в журнале спросил физрук. - Четверку не могу, это уж точно... - А вы ничего не ставьте, я другой норматив досдам и... - Только если будешь играть сейчас в полную силу и без ленивых минуток, ясно? Антону было ясно. Ясно, как день, что ни черта у него не выйдет. Команда напротив, пышущие жаром и желанием одержать победу. Сабуров особенно резко отбросил со лба волосы, провел по тонким губам языком, сверху вниз взглянул на Антона, что-то прошептав себе под нос. Что-то похожее отдаленно на "урою". Такое холодное, расчетливое "урою", такое бесчестное и жестокое, что по хребту робко скользнул вверх, к загривку, страх. А ещё напротив были ясные глаза и озорная улыбка, покрасневшие щеки и тонкие пальцы, в которых так неестественно смотрелся грубый желто-синий мячик. - Шастун, кольца на базу, - окрикнул Антона физрук, потрясая "позорной коробочкой". Туда, недовольно пыхтя и хмурясь, любители объемных побрякушек складывали свои сокровища. - Давайте поднажмём, ребята, я не хочу проиграть какому-то... литературоведу, - поймав хмурый взгляд коллеги, Сергей Борисович поспешил исправиться, - До пятнадцати очков! Начали! Антон выдохся. Устал. Перед глазами плыло и качалось, цвета смешались в густую массу - зеленую с росчерками черного. Ноги подрагивали, пальцы нервически сжимали и разжимали края футболки. Со лба пот струился почти непрерывным потоком , слепляя крупные завитки волос в воронье гнездо. Но лишь бы не опозориться, не ударить в грязь лицом, не показаться слабаком. Что угодно, лишь бы красиво очерченные губы снова произнесли магическое "вперед, Ушастик". Первый мяч пролетел мимо, прямо на крепкие предплечья Эда. Медленно и лениво он перелетал через сетку, подаваемый запыхавшимся Щербаковым. Второй - снова мимо, третий - опять. Дима, Данон, физрук, кому угодно, но не... - Антон, твой! - голос разошелся по залу волнами, разнесся дребезжащим эхо, как от упавшего в воду тяжелого камня. Ладонь обожгло - неправильным, но действенным приемом он отправил мячик обратно, туго закрутив. Радостный крик Выграновского разбудил, его встряхнуло, физрук радостно потрепал его по голове. Отнюдь не благословенный переход - место под сеткой никогда не было его любимым. Пас. Заминка. Коротко усмехнувшись, к сетке летит Сабуров, отбивая сначала один мяч - боль крепко хватает за костяшки, но быстро отпускает, черные глаза накрывает глухая злоба при очередном проигрышном стуке мяча об упругую зелень пола, при очередном счастливом проблеске в зелени глаз. Переход, позиции разные, а прием тот же... - Сабуров, не режь так! Пальцы выбьешь! - раздраженно окликнул разыгравшегося ученика физрук, - Антон, и ты не лезь, все мячи не поймаешь. Класс в шутку взвыл в ответ на последние слова Сергея Борисовича , подтверждая великую мудрость. Снова переход, Шастун расслабился, растирая гудящие костяшки - теперь он далеко от сетки, можно потянуться, наблюдая за ожесточенной игрой в другой стороне зала. Стук мяча об пол. Раз, два, и по грудной клетке, как по игрушечному ксилофону, бьет волнение. - Ты хоть помнишь, как подавать-то? - крикнул в рупор из ладоней физрук, и не думая услышать отрицательный ответ. Свист. Легкое движение почти одним запястьем, по-кошачьи плавный шаг вперед, а затем, Антон восхищенно выдохнул, надеясь, что зрачки не приняли обличающую форму сердечек, прыжок, удар и беззвучное приземление, пока крученый мяч разгоряченным метеором пересекает поле... И встречается с тонкой, но уверенной преградой шастуновских рук. Голубые глаза ярко блеснули с другой стороны поля, он одним текучим движением вернулся на позицию, оперевшись ладонями о колени, красиво вгнув спину и размеренно дыша. Игра распалилась, как распаляется почти угасший костерок каплей бензина. В воздухе зависли оглушительные хлопки мяча о руки, о ладони, сиплые "блять" и "вот хуйло", глаза превратились в озлобленные щелки, еще немного, и окна лопнули бы от резко подскочившей температуры. Нурлан снова резал, прыгая у сетки, вытягиваясь тугой струной и не жалея себя. Черные зрачки не отрывали глаз от долговязой фигуры, от кудрявой макушки, вырвавшейся вперед и отбивающей все лучшие техники. - Шаст, Нур, охолоните! - крикнул откуда-то сзади Выграновский. - Так, стоп! Последние слова физрука потонули в бурлящем мареве раскаленного воздуха между единственными оставшимися игроками. Равные по силе, они напоминали собак, цепляющих друг друга за холки, упорные. Резкая отбивка, команды за их спинами опасливо переглянулись. Ещё одна, аккуратный срез прямо над сеткой, филигранно-точно отмерянный, сломался о нежные, но юркие и быстрые ладони, неожиданно гибкую спину и упрямство в сияющих радужках. Ещё. С каждым разом больнее. С каждым разом все труднее разогнуть непривыкшие к таким испытаниям конечности. Всё тяжелее, всё... - Пошел нахер, - почти змеиное шипение за сеткой, быстрые, хлесткие руки, ловкое тело и черные, разъяренные собачьи глаза. Срез не ради выигрыша, не ради победного гула позади. Срез ниже плеча, такой бесполезный, опасный срез - жесткий мячик, врезавшись в крепкие кости, в широкую пластину грудины. - Ай... Срез в пальцы. Удар ради влажного похрустывания, слышимого лишь тому, для кого звуки резко и вдруг накрыло странной пуховой подушкой. От самых ногтей, от кончиков пальцев, наивно потянувшихся вперёд - отбить, вновь заслужить одобрительный хлопок по плечу, от первых костяшек к запястью пробежали, резвясь, электрические змейки горячей боли. Из глаз брызнули робкие слезы. Судорожный всхлип прервал привычный жест - ладонь к губам, покрепче, "не жалей". И второе запястье куда-то к солнечному сплетению, к мягкому, к теплому, к тому, что чуть заглушит. - Антон, пальцы! - искренний, испуганный вскрик с другого конца поля. - Понял? Теперь знаешь, мудила... - Нурлан отступил во взволнованную толпу. - Антон, в поряде? - дворовое выражение, облаченное, как в огромный отцовский пиджак, взрослое возмущение, никого сейчас не смутило; на слабый кивок физрук почти не обратил внимания. - Сабуров, я что говорил?! - Ушастик, подними голову. Дай посмотрю. Полный нежности, волнения голос вынудил Шастуна оторвать подбородок от груди, чуть выпрямиться, пряча взгляд в темной, блестящей влаге ресниц. Горячие пальцы еле ощутимо обхватили запястья, потянули на себя. - Как рисовать теперь буду? - прошептал горе-художник околдованный видом пристально изучающего его костяшки учителя, - Простите, я не подумал... - Ты иногда и правда не думаешь, но это пустяки сейчас. Перелома вроде нет, поэтому пару деньков с бинтом походишь и пройдет, - желая ободрить давящего всхлипы ученика, Арсений аккуратно взял его ладони в свои, поднял голову, - От дополнительных сочинений избавишься. Антон невесело улыбнулся. Значит, никакой ему театральной деятельности следующие пару дней, никаких обсуждений одежды для актеров, никаких интересных разговоров у самого уха, более походивших на подкасты по литературе. - Шаст ты с-с-су... - подлетевший со спины Эд хлопнул друга по плечу, подтолкнув вперед и, встретившись с удивленным взглядом препода, изменил курс диалога, - ...у-уешь руки куда? Еще бы сразу лицо подставил, придурок. - Арсений Сергеевич, отведите разыгравшегося нашего ко мне в кабинет, я пока с раненным разберусь, - крикнул откуда-то физрук. Литератор еще раз легонько сжал ладони Антона, легко улыбнулся и поспешил навстречу хмурому Сабурову. - Ты еблан, Антошка, или просто долбоеб? - зашипел Выграновский, утягивая его прочь с глаз учителей и взволнованных парней на "Д", - Тебя кто с Нуриком спорить заставил? М?! - А я терпеть должен был? - взвился Шаст, вырывая плечо из цепких пальцев, - Сам я на него не полезу, но и молчать, жопу подставлять не стану. - Ты додик, Тох, ты додик ебучий, понял? Что он тебе сделал? Зло посмотрел? Ну пиздец теперь, ахуеть, смотреть на него нельзя... - татуированный все сильнее распалялся, впервые за их знакомство в смоляных зрачках загорелась настоящая злость, злость не уничтожающая, не горячая, не та, что полыхала в других глазах недавно, скорее тревожная злость, пропитанная давними болями, - Антон, слушай меня. Нурлан Сабуров - ебнутый урод. Никак иначе его не назовешь. И если ты, горячий и смелый такой хуй с горы, решил реагировать на все его подначивания - даже не думай подходить к нам больше. Охолони и держи дистанцию. Не всякая лающая собака кусается, иногда она чисто пугает. - Да иди ты... И без тебя разберусь - чувствуя, что пожалеет о совершенном, Шаст вышел из зала с низко опущенной головой и отпечатком грусти на лице, кажется, он совершил ошибку, судя по глубоко разочарованному взгляду, вцепившемуся ему в затылок. - Пошли в медкабинет, перевяжем тебя, - аккуратно подхватив его под локоток, Сергей Борисович пошел куда-то прямо, наверх и налево, в противоположную от комнат сторону, - Сильно болит? - Не-а. Болело. Сильно-сильно болело где-то внизу. По бедру растекалась пульсирующая в такт стекающим сияющими дорожками слезам. Прижимая ко рту смешно забинтованные ладони, он плакал. Мысли роем диких пчел кружили в опустевшей голове. Там, на обратной стороне век, горели теперь черные, как на крохотном экранчике калькулятора, цифры. Три. Больше на три, запятая, семь. На мелком черно-белом экранчике под ногами в левом углу, звонкое "сними кроссовочки, пожалуйста", медкабинета. Телефон молчал, только от Димы пришло озабоченное "Ты где ужин прогулял? Мы сказали, что ты был, но это в последний раз" и "Если опять за старое - скажу кому-нибудь". Голубые тени над серыми радужками, широкая улыбка блестяще-красных, с мелкими трещинками, губ, свистяще-блестящее, как золотистые стрелки, втиснутые между мелкими морщинками, жалящими стрелами кололи глаза, грудь, бока, все тело. - О, ты поднабрал немного. Видишь, как хорошо? Болело. Он кивнул, зная, если не еда, то другое. Перерыв и по новой, бесконечная спираль, уходящая куда-то в густую темноту. Кожа под лезвием неприятно визжала, как плотная бумага, холодное и острое шло туго, красное и свежее ложилось на старое. Выпуклое и белое там, темное и впалое тут, совсем тонкое, похожее на растяжки, здесь. Первое - ради красного, второе - ради слез и боли. - Что ты делаешь, Антон, - раздался в легком безлюдии вздрогнувший голос, его собственный голос. Палец неумело, непривычно-неловко лег на поршень санитайзера. Там почти чистый спирт, а потому... Если нажимать, вдыхая, будет больше похоже на плач, что, конечно, гораздо выгоднее, если кто-то зайдет... - Прекращать надо. Надо. Три новеньких, свеженьких. Три, запятая, семь. Он отпустил себя, смыв в унитаз красные обрывки туалетной бумаги. В комнату возвращаться не хотелось. Там его ждал грустный взгляд Димы и, может, Дани. Эд наверняка с головой ушел в музыку. Так уже было однажды, после разговора на повышенных тонах с Лилей. Сидя на безлюдной лестнице, Шастун наблюдал за тем, как медленно падает за окном снег. Так уже было. Так тихо и одиноко, так до противной сухости в глазах знакомо. В сущности своей ступени в шикарной школе мало чем отличаются от ступеней пыльного подъезда. Только кислым душком пота и крепкой "Охоты" не отдавал коврик у соседской двери - Иван Игоревич часто засыпал на нем, устав издавать гортанно-желудочные стоны и стучать ватными руками в стены. Только углы были чистенькие, без рыжеватых потеков и ниточек паутины с черными комками жирных мух. Только не воняло от окон куревом, из горшка с фикусом не торчали надгробные камни сигаретных фильтров. Одежда поменялась - в школе стыдно было носить пропахшую потом и химозой красок толстовку, кроссовки - старые, красные, с каждым новым шагом рвущиеся где-то в новом месте - сменились аккуратными черными кедами. Волосы - чище, взгляд - яснее, за режимом приходилось следить. И, как выяснилось, щеки - толще. Стеклянную безжизненность глаз обожгли слезы, не найдя, впрочем, никакого отклика. Снег падал, руки лежали на коленях без дела - пальцы все еще неприятно пульсировали. Ещё и от Выграновского отмахнулся. Так грубо и совершенно бессмысленно. Каждая снежинка теперь виделась особенно отчетливо. И даже книгу он оставил в комнате... Ноги сами понесли его к черному входу, навстречу бездонному зрачку неба и мелкой стружке звезд. Невидимые облака завитками легкой дымки поблескивали в свете фонарей. Под таким небом не хотелось стоять долго - под таким небом всегда особенно ярко чувствовалось одиночество, оно тяжелой шерстяной шалью ложилось на плечи, обматывалось вокруг шеи жесткой бечевой. Ускорив шаг, Антон с надеждой посмотрел на приближающиеся огни библиотеки. Там сейчас, насколько помнилось ему, должен был проходить какой-то литературный кружок для восьмых, его вела библиотекарша, и потому единственным способом пробраться в царство тишины и приглушенного света можно было только под предлогом домашнего задания. Коробок проглотил длинную тощую фигуру без особого аппетита - сидящие внутри дети порядком утомили его. Он недовольно скрипел половицами, специально подтаскивал под ноги неловкому подростку стулья, столы и табуретки, силясь ударить побольнее. Но Шастун оказался проворнее - аккуратно пройдя мимо собравшихся в тесный кружок мальчишек, терпеливо ждущих куратора, он подцепил пальцами новенькую книжку в бумажной обложке, нисколько не колеблясь - кружку из ящичка рабочего стола литератора - в последний раз учитель предлагал именно эту посудину для чаепития после напряженного допа. Обойдя несколько стеллажей, он заглянул в любимые арсеньевы углы, и, удостоверившись в его полном отсутствии, устроился в кресле возле столика с заботливо наполненным чайником и полной миндального печенья пиалы. Перелистывать страницы приходилось безымянными пальцами, единственными из всех нетронутыми. Книжка оказалась скучной - какие-то добрые парни в очередной раз обсуждали жизнь, сидя при этом где-то в катакомбах и с аппетитом поедая крыс. Какие-то злые парни охотились за какими-то добрыми. Второстепенные парни без продыху посмеивались над своим сокомандником-геем. После седьмой такой шутки Шастун вынужден был закрыть книгу, запомнить название и автора, чтобы чуть позже доложить обо всем Арсению Сергеевичу и от всей души поулыбаться в ответ его смеху, с ноткой грусти наблюдая за тем, как старательно он "Держит Лицо", чуть прикрывая рот рукой, сгибом указательного пальца иногда касаясь нижней губы. Медленно тягучий поток мыслей заполонил своим медово-желтым сиянием узкие проходы между книжными полками, смазал мелькающие лица заблудившихся мальчиков в единое размытое пятно с выступающим острым носом, торчащей во все стороны челкой и пухлыми щеками, раскрасневшимися после короткого забега от главного корпуса до Коробка. Знакомые голоса слились в один звеняще-гудящий, как рой молодых шмелей, звук, пускающий по вязкому воздуху мелкую рябь, до Антона доходившую совсем уже стихшей. Купол практически полной тишины вокруг него нарушал лишь стучащийся в окно продрогший ветер. И начинало казаться - его холодные пальцы цепляются за стекло столь отчаянно, что и отказать невозможно, а голос его... Заунывный, тянущийся унылой песней сквозь острые пики сосен и почерневшего тумана облаков. Но впускать нельзя - под тонкими джинсами только худые ноги, начинавшие испуганно подрагивать при одном лишь упоминании мороза, под фиолетовой толстовкой взымается медленно, но мелко впалый живот, все заметнее выделяются впадинки между ребрами, выступает далеко грудина. Он, сложив руки на груди, посапывая носом, мирно спал. Долговязая фигура занимала поразительно мало место в глубоком кресле. Даже в затуманенном разуме его теснились тревоги. Чудился обиженный Эд, отвернувшиеся вдруг от него друзья. Осуждающий взгляд Позова. - Молодой человек, малый корпус закрывается, отбой через полчаса, просыпайтесь, - взволнованный голос библиотекаря странно резво резал на тонкие ломтики библиотечную тишину, - И вообще-то тут вам не место для отдыха, тут люди читают и занимаются. Шастун с трудом разлепил влажные после сна ресницы, поднял голову, разбивая на тысячу осколков слабую мечту вместо его недовольного сопения услышать утомленный к вечеру бархатистый перелив литераторского "Ушастик, вставай". Кивнул дотошному библиотекарю, вернул книгу, невесело усмехнувшись еще раз ее грубому юмору, и, под недовольным пристальным взглядом библиотекаря, ушел, не придержав за собой тяжелую дверь. Сияющий снег встретил его с радостным хрустом. Ветер потрепал его кудрявую макушку. А хотелось, чтобы они встретили, они потрепали, они окружили белым шумом грубоватых разговоров. Знакомая дверь укоризненно посматривала на Антона снизу вверх. Судя по тихому гудению, Дима все еще возился с презентацией по физике - его старенький ноут с трудом справлялся даже с такими простыми задачами. Заходить не хотелось. Выпрашивать любимые Эдовы мелочи, чтобы потом судорожно думать, как бы их достать (и чем заплатить) и поаккуратнее подсунуть вместе с извинениями не хотелось еще сильнее, но... Стукнув для приличия пару раз, Шастун ввалился в комнату все еще подрагивающим о холода непривлекательным мешком. - Привет, - осторожно, прощупывая почву, начал провинившийся, сжимая незаметно край толстовки, - Ты... Как? - Антон, - вытянувшись на кровати, покачивая стопой в ритм неслышимой песни, Позов уткнул лицо в ладони, - Не юли. Проведя по щекам пальцами, он сел поудобнее, отложив работу. Не хватало только белого халата, планшета с чистенькими листами и новых очков для точного попадания в образ внимательного психолога. - Как мне извиниться перед Эдом и... Всеми вами в целом? - медленно опустились хрупкие плечи, взгляд стал каким-то до слез тоскливым, одиноким, как единственная снежинка, случайно занесенная в Питер в начале ноября, её и ждали, может, но никогда не желали по-настоящему, - Я до сих пор не понимаю всех ваших правил до конца, поэтому и лезть не должен, но... - Тох, уймись. Эд тоже из-за полной херни вспылил, - образ разрушился с первым же невзначай произнесенным ругательством, и вновь напротив Шастуна сидел друг и одноклассник, уставший, сонный и слегка раздраженный своей вечной ролью уравновешенного судьи, - Хотя в чем-то он прав, конечно, зря ты дорогу Нурлановской компании перебежал. В таких ситуациях пасовать не стыдно... если мы не о волейболе говорим, конечно. Антон позволил себе улыбнуться, опустить напряженные плечи, угловатой грудой свалиться на мягкий матрас - после сна в кресле спина с поясницей ныли немилосердно. Теплый свет падал на приветливое лицо напротив, широкими мазками рисуя тень под носом и бровями. - Так вот. Ты представь, что давно законсервировавшиеся в своей маленькой группке люди вдруг учуяли свежую кровь. Ещё и... нестандартную. Нур на полном серьезе считает, видимо, что ты... Ну, - даже в полумраке комнаты виден был неловкий розоватый румянец на широких скулах, - парней любишь. - Да не устрашит тебя слово "гей" дорогой мой друг, - усмехнулся Шаст, обращая расфокусированный взгляд на потолок, - И откуда он... В смысле... - Я понял. Сразу скажу - твоя история осталась при мне, никто не знает, даже Эд с Даноном, - пресек всякие мысли Дима. - Даже не думал подозревать тебя, Поз. Кажется, он просто уверен в своих догадках. Когда я успел спалиться, как думаешь? Вроде ни с кем по углам не обнимался. - Честно скажу, Шаст, не имею ни единой догадки, он в последнее время и без того злющий был. Думаю, просто повод ищет, чтобы куда-то агрессию слить. У него, я слышал, в семье что-то, но не уверен. - Вроде вот для парней школа, а слухи ебучие все равно гуляют. - А ты думал, мы на общих пьянках дофига философские темы обсуждаем? Нет конечно. Кстати, на день вступления девчонки сюда приедут, будет полная пизда. Честно, в прошлый раз одна через девять месяцев ребенка родила. Администрация открестилась от всего этого, Пашка по камерам следствию показывал - там родители вмешались просто, поэтому буча поднялась - как и где девахи спали. Короче, никто не догадался проверить камеры у толчков, - Поз улыбнулся дурной истории, но в желтоватой дымке воздуха между ними снова проплыла безмолвной рыбой склизкая неловкость, - Слушай, а ты... - Поз, не юли, - передразнил его Антон, закидывая длинные ноги на стену, свешивая кудрявую голову с кровати, и с влажным хрустом выгнул спину, - Чего хотел, давай уж напрямую. - Тебе из школы нравится кто-то? Просто если да, то тут придется пипец аккуратным быть, если заметят местная "полиция нравов", тебе... э-э-э, короче, просто избиением за Коробком ничего не кончится. Тут не тюрьма, но коллектив мужской, сам понимаешь. - Да не поучай ты, знаю всё сам... Не нравится. Пока. Все вы тут какие-то слишком маскулинные, а мне, "ваапще-та" красивый, утонченный мальчик нужён, - вспомнив идиотский юмор из пролистанной недавно книги, протянул Шастун. - Ты пока в двух словах Сенечку описал, честное слово. У тебя, кстати, этот ваш гей-радар на него работает? Или как это называется? - Хватит мыслить мемами, - возвращая голову на подушку нудным голосом отбрехался Шаст, - Не работает у меня этот радар. Или нет его совсем. Не знаю короче, но однажды меня по почкам пару раз пизданул парень, насчет которого я был на миллиард процентов уверен. И он совсем не... - Красивый? Антон, ты в опасной близости от того, чтобы поспорить с автором этой вселенной, - почти в голос рассмеялся Позов, глядя на медленно рдеющего парня. - Да, ладно, но не с тем намеком, с которым ты сказал! - Ой, завались, у тебя сейчас нос расти начнет. Ты главное во время уроков поменьше слюней пускай на него, а то заметят. - А что тут у вас с... Как ты там её назвал? - "Полиция нравов"? Там любимый твой Нур один из главных. Она вообще-то появилась не так давно, уже при мне, может, года два назад. Тогдашние одиннадцатиклассники поймали двоих в туалете, не помню за чем, но там все очевидно было, не руки парни пожимали. Сначала Стасу доложили, он их вызвал в кабинет и орал так, что весь этаж трясся. Стас зуб какой-то на геев имеет, не знаю даже с чего бы, вроде взрослый мужик уже, серьезный дофига.. Потом отправил к директору. На них еще настучали так, что совсем пиздец, чуть ли не ебались они там как будто, поэтому никуда жаловаться они не могли пойти. Ну куда? Родителям? Ещё хуже будет. Администрация уже напугать успела, одноклассники, даже те, кому кристаллически насрать было на них, мол, не в их кровати спят и ладно, попрятались - никто с активистами спорить не хотел. - И Пашка на них тоже что ли... наорал? - севшим голосом спросил Антон, боясь услышать положительный ответ. - Особо не знает никто. Вроде тихо было, но вышли они не особо радостные. И Стасу не влетело. Не знаю, как они доучиться смогли, но, по-моему, на выпускной в итоге не пошли. - Но вместе-то хоть остались? - может даже слишком взволнованный голос вызвал у Димы грустную улыбку. - Не знаю. Я от этого далековато был, так подробно не помню. Ты поэтому осторожнее будь. Нам-то с Эдом и Даней насрать, кто тебе там нравится и с кем ты спишь, но некоторым особо одаренным - совсем нет. Не хочу пугать, но компашка Нура гораздо больше, чем ты думаешь. Мы за тебя впряжемся, в этом будь уверен, но сам понимаешь, сколько от этого будет толку. Если не убьют, так уж покалечат точно, - невесело пробормотал Поз, - И не убьют, конечно. Но родителям сольют все что можно, и что нельзя - тоже. А если ничего не найдется, то сами сварганят и сольют. - Спасибо, Поз, это... - За что "спасибо"? За человеческое отношение? Херни не неси, Антон, - Дима капитулировал перед домашкой, захлопнул ноут, зевнул, - Но парней чтоб не приводил сюда, понял? - Конечно, папочка, - издевательски пропищал Шаст, поднимаясь с кровати. - Ты куда это? - Мириться. Уснуть не смогу, пока не извинюсь. - Арсению не попадись, он сегодня за дежурного в вечерку обходит. - Странно, в Коробке его не было, - легкая нотка беспокойства послышалась в этом почти-вопросе, почти "а где он тогда, Дим, не подскажешь, ты же у нас местный гид". - Вот ты где отсиживался. А я даже на чердак пытался залезть, пришлось просить Данона с замком шаманить. Но у этого долбана ничего не получилось - только инструменты все растерял и смылся, - Лох. - Лох, - широко улыбаясь, согласился Антон, прекрасно зная - если они помирятся (когда они помирятся), Даня еще не раз услышит в свой адрес это очаровательное детское обзывательство. Коридор играючи отражал каждый шорох, пускал ознобам по полу и стенам, угрожающе скрипел дверями и стучал окнами. Главный корпус ночью был похож более на старинный замок, случайно попавший в руки неумелому реставратору, решившему почему-то, что отличной идеей будет фигурно расставить всяческий хлам по углам и подоконникам - цветастые проводки от зарядок, наушники и блокноты - с черными огромными машинами, зверями и томно смотрящими на большие черные машины полуголыми женщинами (это уже оставили свой хлам старшеклассники, не особенно заботившиеся о своем моральном в глазах других), мелкие игрушки - динозавр-ластик явно гнался за крохотной машинкой-точилкой, пеналы. Антон посмеялся про себя, заметив ярко-желтую резиновую уточку для ванны в горшке с оборванным фикусом. Глухо и злобно, настороженно клубилась в углах темнота, готовая к неожиданному потоку света из окна - только недавно уехала последняя учительская машина, видимо, Стасова - он вечно задерживался, каждый раз нервически поправляя кепку и бормоча про себя о давно завершившемся рабочем дне. Шастун вдруг замер, чувствуя, как медленно по телу разливается тихая радость. Он идет мириться. Идет, зная, что ему откроют, зная, что кивнут и отмахнуться от длинных извинений. Парни на "Д" уже простили. Парни на "Д" уже искали его. Не отвернулись, силясь защитить попранную честь друга, но снисходительно покачали головами и смиренно ждали, когда татуированный успокоиться и перестанет ругать Шаста последними словами, нарезая по комнате восьмерки, и признает, что перегнул; когда кудрявый осознает свою поспешность, наивную глупость, смирит гнев и поймет причину такой яркой злобы Выграновского. Скрипнула половица где-то на лестнице, шваркнула неловко объемная подошва о ковер. Антон вздрогнул, сжал покрепче кулаки. Походка была явно не литераторская - того можно было услышать только после того, как ему самому захочется. Только еле слышный шорох брюк мог выдать его. Кроссовки Арсений Сергеевич почти никогда не носил. Здесь же - чуть пружинящие, резкие шлепки резиновой подошвы о деревянный пол - так ходил его бывший одноклассник (всегда, подходя сзади, цеплял плечом или резко толкал острым локтем, если в руках была бутылка с водой), чуть шаркая, быстро переставляя мелкие ступни, чем до смешного напоминал изящную китайскую принцессу на высоких деревянных каблучках. - Антон? Знакомый голос. Знакомое лицо, слегка сдвинутые костлявыми пальцами испуга брови вдруг приподнялись, уголки куб утонули в щеках. Выйдя из-за угла, Эд хотел было подбежать и обнять с размаху, но на половине шага остановился, застыл почти, отвел взгляд. - Антон, я извиниться... Зря я... Короче... Бля, ну я не силен, конечно, но... Благо, Шастуновские длинные ноги в момент преодолели разделявшее их расстояние. - Я тоже хотел извиниться и... Блин, все забыл... Спасибо тебе, и всем и вам, в общем...э-э-э... - Да ну его нахуй. Обнимемся? - Выграновский раскинул руки в стороны и, получив благодарный кивок, обхватил ими узкие плечи, Антон обнял его в ответ, уткнувшись носом в короткие жесткие волосы, - Бля, как хорошо. Я весь день боялся, что пиздец тебя обидел. От слов своих не отказываюсь, сам должен понять, с тобой вроде Поз говорил на эту тему, я ведь прав? Но зря я так грубо, кто за язык... Короче, не тяну кота за яйца. Нурика нам лучше не злить - это факт, но хуем с горы я тебя не считаю - это тоже факт. Вот. - А я без тебя не... - глубокий вдох, взгляд куда-то в темноту, и губы еле шевелятся, сдерживаемые той истеричной частью разума, что сейчас уверяла его - "это небезопасно", "ты должен один" и "ты не заслуживаешь" - Я без вас не справлюсь. И без тебя тоже не справлюсь, Эд. Прости. - Забились, Ушастик. Забились. Антон зажмурился, сдерживая слезы, которые, почему-то он был уверен, на вкус были приторно-, медово-сладкие. От счастья, ударившего вдруг по нежному затылку. Заполнившего вдруг весь этот коридор до потолка. Счастье оранжевым потоком струилось из глубоких впадинок меж ребер, стекало по щекам непрерывным потоком, задерживаясь на порозовевших губах. Счастье смешивалось с бездушным светом фонарей и сияло в нем золотистыми искрами, клубилось почти огненными отблесками. Эд вдруг обнял его еще крепче, спрятав лицо между шеей и плечом, чувствительной кожей Шаст ощутил его широкую улыбку. - Тох, ты либо сейчас себя сдерживаешь, чтоб не заржать, либо жойско пытаешься не расплакаться. - Жойско пытаюсь не расплакаться, - совсем тихим голосом пробормотал Антон так, чтобы не совсем уж слышалась дрожь в голосе. - Не надо, - просто, пожав плечами, сказал почти громко Выграновский, - Слезы уж точно не убьют в тебе мужика. В отличие от другого мужика... В смысле... Бля, ебаная шутка, но ты понял? - Типа мужик во мне убьет во мне мужика? - срывающимся голосом также пробомотал парень, вжимая в себя горе-шутника и отпуская наконец просившиеся слезы. - Вот за это я тебя и люблю, Тоха. - И я тебя, Эд. За твои ебучие шутки, когда я тут рыдаю в три ручья. - Мы пиздец по-гейски выглядим. - Я всегда по-гейски выгляжу, поэтому это только твои проблемы. - Пошел нахуй. - С удовольствием. - Блять... Что-то в груди искрилось и горело. Грело изнутри, ярким салютом взрывалось в легких, пуская дрожь по телу. Антон выдохнул, чувствуя себя в безопасности. Яркие лучи радости освещали все вокруг лучше любых лампочек. Он в безопасности. В полной безопасности, пока рядом с ним Эд, Дима, Данон. И неважно, как яростно там рычит Сабуров. Неважно, как громко ругается на неугодных Стас. Неважно даже, где пропадает Арсений Сергеевич. Друзья встанут рядом, сжимая кулаки, придут на помощь, если не открыв, то выломав к чертовой матери двери. А литератор? Что же, какие-то сражения всегда приходится вести в одиночку. Но они будут рядом. Пока могут - всегда будут рядом. Золотистый свет рассеивался к концу коридора, превращаясь в густую дымку. Приоткрытую дверь легко потянула на себя подрагивающая от сдерживаемой злости, кажущаяся в такой глухой темноте смуглой ладонь. Черные глаза пусто тлели, длинные угольные ресницы вздрогнули, опустились на миг, встретившись со своими короткими, невинно-пушистыми сестрами. Плотно стиснутые губы подавили еле слышный скип зубов. Злоба вертелась взбешенной собакой, привязанной тонкой веревкой к дереву. Отощавшей, бешеной дворнягой с подрагивающим хвостом и острыми треугольниками ушей. Больной собакой. И от этого еще более безжалостной. Пушистые кудри, блаженная улыбка, блестящие чистым хрусталем слезы и узкая, но сильная спина, покрытая тату. - Вот мер-рзость, - он сжал крупный, тяжелый кулак, борясь с желанием распахнуть дверь и кинуться в яркий столп света к ним, растащить, ударить, приложить головой о косяк двери посильнее, услышать, как звонко хрустит под четкими ударами нос, - Блядь.