Колодцы

- Антон, рассказывай честно, как было, иначе мы с тобой ничего ни от Станислава, ни от Воли не добьемся. Тут у тебя, уж прости, выбора нет. Либо я, либо исключение. "Либо вы, либо исключение?" Антон качнул головой, вперед, однако прилившая к носу раскаленная кровь обожгла больно, больно даже для него. С тихим, подавленным припухшей губой "блять", он прикоснулся прохладными подушечками пальцев к переносице, пытаясь успокоить пульсирующие в такт биению сердца сосуды. Из под спутанной, мокрой завесы кудрявых волос на учителя смотрели зеленые бездны с тлеющей еще яростью. И этот взгляд, незнакомый еще Арсению, на секунду испугал, по плечам пробежала игривая тревога, тронув хвостом мурашек левую часть лица. Это был совсем не тот сосредоточенный, туманный взгляд художника, так часто обращенный на сущую мелочь, на книжные полки, одноклассников, на пейзаж за окном, и невероятно часто - на него самого, стоящего у доски и вновь почти безрезультатно старающегося впихнуть в упрямые головы хоть что-то. Это не был взгляд озорного еще-мальчишки, громко смеющегося в крохотной компании, размашистым движением срывающего надоевшую вдруг шапку с распушившейся от влаги макушки. Но взгляд, спрятавшийся где-то в глубине буйной головы, такой застывший, холодный, испуганный взгляд, потерянный. И голос новый - хриплый, с присвистом и злым шипением. - Если с самого начала... В нос ударил запах пыли, старых красок, дерева. Нежными пальцами коснулся щек, притянул поближе и заставил сделать шаг, сами собой губы растянулись в расслабленной улыбке. Запах, который хотелось вдыхать снова и снова. Запах, въедающийся в волосы, кожу, пальцы. Он забивался вместе с краской под ногти, оседал вместе с карандашной пылью - смесью дерева, грифеля и дешевого ластика - на ладони, щеки. Веки опустились сами, позволяя прочувствовать этот аромат каждой клеточкой тела. И даже вечно ускользавшую от внимания Антона тонкую нотку арсеньевского парфюма. Что-то тяжеловатое, хвойное, морозное. От таких духов по мягкой коже загривка бегут колючие мурашки. - Так нравится? - насмешливый только слегка голос разрушил идеальную картинку, возникшую в шастуновском воображении. На темную челку падает косой луч яркого закатного света, алого с золотыми проблесками, такого сильного и жаркого, что хотелось поскорее растушевать, прикоснуться пальцами к нежному холсту, мягкими ладонями провести по густому слою краски, подчиняясь одной только интуиции и чувству, четкой рыжей линией очертить плечо, неверно дрогнувшее запястье заставить пройтись по боку и спуститься к бедру. Случайная капля масляной краски обозначит сжимаемый крепкими пальцами книжный корешок. Смятая постель безжизненной пустыней окружит... - Антон, отомри, - преподаватель аккуратно прикоснулся к его плечу, едва сдерживая улыбку, - Ты не рассчитывай так, там, вполне возможно, ничего кроме старых мольбертов, холстов и засохших красок не осталось. Никто всем этим, прошу прощения за мой французский, барахлом, не интересовался особенно. - Я чувствую запах хороших грифелей и пастели как минимум, - яростно возразил Антон, обращая искрящийся почти щенячьей радостью взгляд к спокойным голубым глазам, ямочкам на щеках и сложенным на груди рукам. - Тогда ройся здесь, сколько твоей душеньке будет угодно. Только одно условие, - на безымянном пальце ярко блеснула печатка, когда изящная ладонь пренебрежительно указала на дверь, - Должен разобрать все по коробкам. В одну - всё, что уже безнадежно испорчено и просится в помойку. В другую - всякую полуполезную дрянь, если короче - то, что не жалко младшим классам отдать. И в третью - остатки прежней роскоши. Краски какие-нибудь не засохшие, кисточки. Для театра и уроков, например. Антон кивнул, чувствуя, как медленно в груди утихает надежда. Ну конечно. Кто ему вдруг подарит кисточки и краски? Холсты. "Школьное имущество - общее вообще-то" - пропищал внутренний голос. Мысли о картине расплавились, обратившись в крупные, детские слезы. Такие, возникающие будто из огромного забытого Ниоткуда, когда мама, пообещав принести после работы новые фломастеры, двухсторонние, возвращается унылая и поникшая, в пропахшей дождем шубе. И вот она пожимает плечами, вот медленно качает головой, протягивая крохотную пачку карандашей "семь цветов, ультрапрочные и яркие", и на глаза наворачиваются предательские слезы. Слезы, за которые в садике будут бросаться протяжным "плакса", в средних классах отрывистым "девчонка", в старших уже шипящим "педик". И Антон, конечно, не заплакал, только кивнул быстро, улыбнулся одной только возможности поперебирать дорогие художественные материалы. - Ну и, конечно, ты не все кисточки здесь найдешь, часто они пропадают, закатятся куда-нибудь, не найдешь потом, с карандашами поразительно похожая ситуация, даже холсты, знаешь, теряются иногда. Да и краски все уже высохли... - отводя в глубокой задумчивости взгляд, пробормотал Арсений Сергеевич, - Не все, конечно, но некоторые вещи иногда даже должны пропадать, в одной книге... Впрочем, я жутко спешу. Разбирайся пока, если закончишь раньше, чем я вернусь, просто напиши, идет? Шастун застыл, не веря услышанному, не веря тому, что увидел сейчас хитрое подмигивание, озорных чертиков в глазах и аккуратный жест - он оправлял очки, широко расставив пальцы, средним и большим приподнимая оправу и медленно опуская. Шастун благодарно закивал, воздав хвалу богу за то, что люди не имели хвостов. Иначе он б взлетел задом вверх, уподобившись вертолету. - Спасибо, - восхищенно прошептал Антон, сияя кошачьей улыбкой. - Позови на помощь друзей, Ушастик. Тут работы много, а времени у вас не так много - Кор... Малый корпус закрывается сегодня рано. - Почему? - тут же погрустнел Шастун, даже подкрутившиеся, прыгавшие от счастья кудряшки чуть распрямились, скрыли приподнявшиеся в непонимании брови. - Библиотекарь заболел, мне нужно уехать, - Арсений пожал плечами, склонил голову набок, - А у тебя были какие-то планы? "Сейчас меня больше интересуют ваши планы": громко подумал парень, покачивая головой. - Хорошо, тогда до встречи завтра. - Ладно, до свидания... - И не забудь прослушать лекцию по Гоголю! Тихое "ладно", кажется, не долетело до удаляющейся уже спины литератора. Легкие выпустили весь застывший воздух, облегченно легли в карман ладони, кудряшки прекратили сиять и пушиться. Его ждала кладовка. Коробки высились вдоль стен, опирались на стеллажи, валялись, выпотрошенные, на полу. Из них, как из темных нор, выглядывали белые носики тюбиков с масляными красками, пушистые хвосты кистей, грязные палитры и башни баночек-непроливаек для особенно неуклюжих. На стеллажах теснились, казалось, выталкивая друг друга разбухшие от влаги книги, с верхних полок незрячими, белыми глазами таращились Аполлоны, какие-то древние мыслители и совсем старый, с глубокой трещиной, перетянувшей молочно-белый лоб, крохотный бюстик девушки, покорно опустившей голову. Её длинная шея ощерилась остренькими шипами позвонков в глубокой впадине на спине, круглые, лошадиные глаза с крохотными, лишь намеченными ресницами, бездушно сверлили взглядом безжизненную пустоту. Антон провел пальцем по трещине, навсегда испортившей молочно-белое лицо, вдохнул теплый, полный пыли воздух. Сам он не справится, Арсений Сергеевич был прав. - А мы думали, где ты есть опять, - хохотнул Эд, вваливаясь в кладовую, - Уже хотели литератору звонить, вдруг ты у него окопался. - Не подводи под слово "мы" всех нас, - проворчал особенно сонный Даня, - Один ты хотел такой херней заниматься. Я вообще спал бы еще... - Еще часов пять, чтобы по режиму ни в коем случае не лечь, мы поняли, - скептически хмыкнул Дима, оглядываясь, - И за какие такие грехи Арсений Сергеич тебя сюда сослал? - Я сам попросил. Но тут столько всякого... - Говна, - закончил за него Эд, вытаскивая из коробки томик по женской анатомии с большеглазой красавицей на обложке, в текстовом облачке обещающей быстро научить "маленьких учеников" рисовать девочек, - Это вот что за поебота? - Не ругайся в храме художества, Выграновский, иначе я тебе Аполлона в жопу засуну, - Антон посмотрел на друга, насупившись, но, уловив его игривое настроение, отказался от воплощения своей идеи, вернувшись к изначальному плану, - Давайте так - вы мне приносите абсолютно все, что найдете, а я буду распределять по коробкам. Идет? Пошло. Пошли бесконечные пустые блокноты разной степени испорченности - некоторые явно не раз побывали в воде, акварель - вскрытая и потому нестерпимо крошащаяся (Эд, увидев на пальцах Шастуна красную крошку, радостно гоготнул, измазал большой палец в рыжей краске и, художественно высвистывая песню из "Короля льва", провел несколько раз по лбу уснувшего прямо на полу Дани. Эд в тот день познал всю боль пинающегося "Симбы". Долго потом называл Поперечного шакалом - минут пять). В руки Антона попал целый ком скатанных клячек, весь в серых разводах и чем-то липком, подозрительно пахнувшим "тянучими язычками" и сахарным мармеладом. Скривившись, Шастун без раздумий отправил месиво в помойку. На пустые мольберты художник молился под аккомпанемент раздраженных вздохов Димы, вынужденного смотреть на восхищенного до дрожи в коленях парня, завороженно самозабвенно вдыхающего аромат залежавшегося, но свежего еще, чистого холстика крохотного формата. - Ты будешь забирать что-то отсюда? - выглядывая из-за особенно заваленного коробками, кипами каких-то бумаг (скорее всего старых рисунков с угловатыми фигурами мам, прямоугольными котами и квадратными домами с бледным солнышком в углу листа), Эд заинтересованно разглядывал пластмассовый череп. - Да, - кивнул Антон, вертя в руках загадочную конструкцию - макет руки с приклеенным к указательному пальцу стеклянным глазом. - То есть Сенечка разрешил тебе понапиздить классных вещиц? - вдохновленный возможностью "понапиздить", Выграновский полностью вышел из-за стеллажа, уже прижимая к груди череп, как маленькие дети прижимают любимые мягкие игрушки. - Именно это я и разрешил, Эдуард, - холодный голос даже как-то противно дребезжал сталью, - Вы тут не закончили, как я посмотрю? Арсений Сергеевич темной фигурой возвышался над севшим у стены Антоном, поблескивая синтетическим ворсом черного пальто, красной искрой в вязаном шарфе. Улыбаться фальшиво он не умел - Шастун давно заметил - ямочка на левой щеке никогда не появлялась, если литератор играл улыбку, пусть и очень натурально. - Не совсем, может, час остался, не думаю, что больше, - Дима задумчиво осмотрел последний стеллаж, опасливо поглядывая темную фигуру, застывшую в дверях. Тот кивнул самому себе, выудил из глубокого кармана ключи, бросил Эду, даже не глядя в его сторону. - Надеюсь на вашу ответственность. Не задерживайтесь особенно, пожалуйста, - снова этот жест - он поправил очки, но теперь как-то нервически, не по надобности, а чтобы скрыть подернутое пеленой грусти лицо, - Не забудьте и эту кладовку закрыть, хорошо? - Конечно, - подал голос Антон, смущенно глядя на учителя снизу вверх - между ними черными проводами повисла неловкость, встань Шастун - окажется слишком близко, нос к носу почти, останься сидеть - вновь поймает этот довлеющий над самим его существом взгляд. - Не сомневался в вас. До завтра, десятки, - Арсений Сергеевич устало махнул рукой, - Не сиди на полу, Ушастик, и так носом сопишь. И скрылся. Скрылся, в последний момент запустив на секунду длинные пальцы в кудрявую шевелюру. - Ебать, Антон, у тебя инсульт или ты просто ахуел от жизни? В полной тишине голос Эда показался резким и каким-то сипловатым. - У меня инсульт от ахуения, - медленно поднимаясь, пробормотал Антон. - Быстренько раскидаем все по коробкам и... - начал было Дима, берясь за новую стопку блокнотов. - Покурим! - подал голос проснувшийся от слова "быстренько" Данон. Нервный литератор - зрелище не просто редкое. Почти невозможное. Его идеальная осанка, идеальная улыбка, выверенные движения, идеально же сочетающиеся с естественной живостью, всегда казались чем-то естественным, постоянным настолько, что иную картину и представить было трудно. Даже Антону. Сжимая в руках очередной холст, он примерял на него, набрасывал одним взглядом эскиз будущей работы, её широкие мазки и угловатые линии, крохотные детали, рисующиеся обычно спонтанно, и сохраняющие свое очарование даже на завершенной картине - блестящая ресница, тень от острой косточки у запястья, плавный изгиб бедра, поймавший рассеянный луч света. Завиток волос, уголок губ... Скрытые почему-то за темной маской тревоги, причем спешно замазанной тревоги, черной, кипящей тревоги. От такой хотелось спрятать, уберечь, не пускать на мороз, куда-то в шумный город, в темные дворы, укрытые полупрозрачной белой простыней, в тугое переплетение улиц, фальшиво-приветливо разбрасывающих конфетти неона, скалящихся красивыми дверями ресторанчиков и баров, обрамленных новогодними украшениями, оставленными в попытке разукрасить хоть какими-нибудь красками безжизненные сточные канавы проспектов. Черное пальто и красный шарф подходили сдержанному Петербургу, его вечно простуженным улицам, смоляному желе каналов, замёрзшим водосточным трубам, свистящим ветром по указке скандально известного поэта. Но он ушел, тихо прикрыв дверь, ушел чтобы сесть после в теплый салон и уехать к страшным звездам кремля, к загадочным проблемам, из-за которых проявлялась единственная его вредная привычка - оправлять очки ежеминутно, протирать линзы краем рубашки, касаться подушечкой безымянного пальца металлической дужки. Судорожный вздох вырвался из груди сам собой, Антон вернулся к рассматриванию деревянной руки, пытаясь сбросить с себя плотную пелену любопытных дружеских взглядов. - Ну что? - протянул Дима, ставя коробку на место, - Как сказал однажды знакомый нам всем непризнанный гений - "пиздеж друзьям твоим по разуму...". - Я не так говорил, - вклинился возмущенный неточным цитированием Эд. - А я и не про тебя, узорчатый, - отмахнулся Позов, - Сам ведь знаешь, что от нас ничего не скроешь. - Да, чего Поповский такой грустный? - даже Даня оживился, взял в руки книгу, с важным видом покивал, поставил обратно, надеясь скрыть распирающий его интерес за механическими действиями, но в итоге просто уронил стопку рассыпающихся в прах классных журналов. - Я не знаю! - Антон резко отставил в сторону статуэтку, принявшись за следующую коробку, - Вроде еще пару часов нормальный был, улыбался. - Слава богу, я уж боялся, что в рифму. Эд, ты от таких провокационных вопросов воздержись, - пробормотал почти неслышно Грек, воздал хвалу паре известных ему богов и вернулся к разговору, - То есть ты следишь, м? Ну подмечаешь, ладно. Последнее Позов сказал, едва сдерживая смех, Шастун никогда раньше не смотрел на него так по-детски обиженно - с поднятыми уголками бровей, приоткрытыми губами, с которых готово было сорваться совсем не детское ругательство, чуть опустившимся кончиком носа. - Ничего я не "подмечаю", это и правда заметно. Часто вы литератора грустным видите? Напуганным таким как будто? Я вот впервые. Как на Щербакова ругался я помню. "Алексей, сядьте немедленно на свое место и никогда больше, я при надобности повторю еще раз, никогда больше не пытайтесь стянуть с моего стола даже крохотную мелочь": новые ботинки непривычно громко стучали по мягкому ламинату библиотеки. Раскрыв дверь и увидев творящиеся бесчинства, учитель холодным до дрожи голосом отдал приказ, а после задержал вора-неудачника "на пять минут". Наблюдая краем глаза за тем, как недовольно он хмурится, как плавно складывает руки на груди, прислоняется к краю стола бедром, Антон содрогнулся - такой вид обещал целый курс глубокой промывки мозгов с угрозой дополнительной работы над контрольной для класса в качестве подарка. - Как еле сдерживался, чтобы не кинуть в какого-то восьмиклассника книжкой - помню. Помнит напряженные плечи, взгляд, устремленный в снежную синь за окном, тяжелый сборник "Севастопольских рассказов", сжимаемый до белых костяшек сильными пальцами. Он отвлекся лишь на секунду, оставил на единственный миг группку библиотекаря без присмотра, слушая впечатления Антона от "Мастера и Маргариты" а особенно отважный ребенок уже уронил узкий стеллаж с английскими словарями и чуть не умер под бумажной грудой - совсем рядом с его светлой макушкой пронесся синий талмуд - упав, он весьма символично раскрылся на странице с жирно выделенным словом "Tomb". Тогда желание прибить одним точным броском во весь голос смеющееся дитя читалось в малейшем арсеньевском движении. - Ехидным... Насмешливый взгляд и улыбочка с очаровательной ямкой на левой щеке радовали Антона лишь первые пару секунд - пока взгляд сам собой не опустился ниже и не наткнулся на грязную кружку, оставленную им в тот самый Одинокий Вечер. Наказанием для него стал шутливый шлепок мягким блокнотом по пушистой голове и задание - вымыть всю посуду (в том числе библиотекарскую) под нуднейшую лекцию какого-то важного московского преподавателя из какого-то не менее важного московского университета. Арсений Сергеевич, быстро отписавшийся в чат о сломанной камере, с интересом перелистывал "Темные аллеи" Бунина - монотонный разговор о нововведениях в ЕГЭ мало его интересовал. Антон тогда на пару секунд застыл со скрипящими от чистоты кружками и блюдцами в руках, едва не умерев от очарования - сдерживая милую улыбку, с краснеющими почему-то ушами, литератор мечтательно вздохнул, перелистнул страницу, услышал свое имя, вздрогнул, оправил пиджак, неуверенно "дакнул". Важный профессор хохотнул старой шутке о вечно витающих в облаках молодых учителях, понадеявшись рассмешить и остальных бездарной рифмой. Но строки не нашли ответа, под неловкое покашливание и продолжившийся бубнеж, Арсений продолжил чтение. Шастун тогда тихо расставил посуду в шкафу, и, крадясь домовой мышью через лабиринт стеллажей, выскользнул из Коробка, краем взгляда уловив растерянный учительский взгляд, потерявший вдруг столь, казалось бы, заметного ученика. - Антон, мы поняли, ты хорошо так... - Данон задумался, подбирая нужное слово. - Вляпался? - предложил Позов. - Да! Вляпался в ситуацию, - Поперечный кивнул несколько раз, скаля белые зубы, - Ситуацию, в которой пускаешь слюни на мужика, который тебя на десять лет почти старше. - Пиздец смешно, - Шастун встал наконец (не без старческого кряхтения, конечно), громко хрустнул спиной, - Ладно, я тут сам дальше, только коробки остались и... - Тох, - Эд сжал острое плечо ладонью, - Придурки эти шутят, мы тут все свои, если что-то хочешь сказать... Мы на твоей стороне всегда. Сомнение. Руки сжимает, мелко тряся, страх, бормочет в левое ухо: "Расскажешь - уйдут." "Расскажешь - предадут." "Расскажешь - будет снова больно." Страх вечно мокнущей чешуйчатой тушей обвил горло, до тошноты нежно провел но щеке острым потрескивающим хвостом. От него пахло солью и железом, влажной замшей и резиной, удушливый аромат подросткового дезодоранта, смешанного с потом. Его дыхание обжигало детскими слезами на морозе, когда начинало казаться, что кожа щек треснула, обнажив нежную плоть, касания приносили боль, как от печатки, вдавливаемой резким ударом в плечо, как от тяжелых зимних ботинок, как... Бред. Позов невесело улыбается, оглядывая его снизу вверх, подмечая опустившиеся резко уголки губ, приподнятые плечи и чуть согнутые колени - он был готов бежать. Бить и бежать. Но зачем? Глаза помнили яркие рыжие сполохи вокруг головы Поперечного, помнили подаренный ключ, помнили усталый, но полный спокойного удовлетворения взгляд. Ладонь помнила слабую боль от того, как крепко ее сжала другая ладонь. Не отпустила, стремясь защитить своего хозяина, но осталась с ним, Позов и сейчас готов был подать ему руку, сжать, напоминая - он рядом. Ребра все еще хранили меж собой тепло Эдовых объятий - просящих прощения и прощающих одновременно. И таким слабым вдруг показался страх, утихла зудящая боль, волнами поднимающаяся от середины бедра чуть не к низу живота. - Ну, а чего тут говорить, - не пытаясь выдавить улыбку, Антон позволил себе отвести взгляд, пожать плечами, - Ну есть во мне гейская жилка, что уж тут... Говорить. - Ха, понял, лох ебучий, - хохотнул Даня, хлопнув Эда по плечу, - Я же говорил, что он из вашей братии. Козел упертый, гони тыщу. - Блять, - Поз хлопнул себя по лбу, тяжело вздохнул, потер переносицу, - Вот два придурка. Антон, прости, ты норм? Антон застыл, глядя на то, как заливается ярким, почти девичьим, румянцем, лицо напротив. Пестрящее темными узорами лицо напротив. - Эд... Ахуеть, - Шастун пытался подобрать стукнувшуюся о пол челюсть, - А ты, типа... - Он типа мне тысячу должен теперь, - хохотнул Данон, пружиня на носках, - И я куплю норма-а-альную кла-а-аву. Как ра-а-аз не хватало. - Да отдам я тебе деньги, боже, только петь перестань... - пробормотал Выграновский, - Бля, Тох, мы не как в тупых фильмах спорили, мы просто... Мы давно уже, когда только услышали, что новенький придет. Там долгая история, но, сам понимаешь.. Типа... Я пошутил, он пошутил. Мы не со зла и все тако... - А, ты из-за этого сейчас усиленно пытаешься стать похожим на Сеньора Помидора? - Антон не смог сдержать смешок, глядя в тут же ставшее обиженным лицо, - Бля, Эд, ты смешной пиздец. - Переспим? - облокотившись о невидимую стену и поигрывая бровями, Выграновский шутливо провел ладонью вверх по шастуновскому плечу. - Куда мы нахуй попали, - громко прошептал Поз на ухо Данону. - Не путай, это они попали на хуй... а мне вот интересно, на сколько еще оттенков сможет покраснеть наш Ушастик перед тем, как сказать, что ему только старые мужики нравятся, - так же громко ответил Даня. - Ему даже тридцати нет! - кудряшки зло подскочили, Антон резко отстранился под оглушающий ржач татуированного, нахмурился и, недолго думая, швырнул в рыжего меловой тряпкой, подняв облако белесой пыли. Смех. Быстрое, на "отвали" распихивание оставшейся мелочевки по ящикам под новую стендап-программу Данона. Снова взрыв смеха, когда порвавшийся в самый неудачный момент мешок с сеном (когда-то в лихие времена им набивали голову Масленицы) похоронил под грудой иссохшихся стеблей неудачливого Диму. Никаких запахов мокрого снега, слез и резины, впивающейся в живот - только похлопывания по плечам, щелбан от разозленного чужой неуклюжестью Поза, медитативные посапывания. И благодарный почему-то, согревающий взгляд Эда, брошенный украдкой, втайне ото всех и прежде всего - от самого себя. "Спасибо, я теперь не один, - говорил он, медленно сморгнув излишнюю влагу, - Теперь мне не так страшно, теперь я уверен и знаю, со мной все в порядке, все так, как и должно быть". Шастун кивнул в ответ. Не у него одного шею сдавливает страх, но значит, и не ему одному с этим бороться. Теперь - точно. Новые-старые краски, новый-старый холст. И руки мелко трясутся, всё от нервов. Никогда еще раньше перед ним не расстилался покорно настолько большой холст, никогда еще рядом не лежал в аккуратный рядок полный набор хороших красок - тюбики, целые, без единой вмятинки, соблазнительно поблескивали чистыми боками. - Не забудь проветрить только, если красить начнешь, ладно? - Дима поддался эдовым уговорам, молчаливо просящему взгляду Шастуна и уходил теперь на вечернюю игру в баскетбол с Сергеем Борисовичем, оставшимся, вероятно, в качестве смотрителя Коробка вместо Арсения, - Боже, Тох, ты тут ещё? - Тут я, иди давай, - отмахнулся художник, сжимая в ладони остро наточенный карандаш. - Я твой сосед вообще-то! - Вот и погуляй. Представь, что я тут с девушкой, - поднеся грифель к холсту, Шастун судорожно вздохнул, боясь первой неверной линии, будто именно она определяла, какой будет вся работа в будущем. Антон уже не слышал скептического "конечно" и скрипа закрывшейся двери. Его поглотил холст. Вспоминая тонкости из зачитанной и засмотренной до сероватых подпалин книжки по композиции, он со все возрастающей уверенностью намечал эскиз эскиза, абстрактные квадраты и прямоугольники, лучи света, обозначенные тонкими дрожащими линиями. Образ, вспыхнувший однажды перед глазами, неохотно восставал из памяти теперь. Шастун хмурился, кусал карандаш и глубоко, обреченно вздыхал, смотря на бледный набросок - ему катастрофически не хватало натурщика. Впрочем даже мысль об обнаженном, лежащем в полусне Арсении заставляла жмуриться, трясти кудрявой головой и мысленно кричать себе "фу". Не потому то некрасиво, о нет, Антон не сомневался в красоте литератора. Просто страх все еще сипел над ухом противным, скрипучим, отрывистым смехом. В эту самую секунду дверь могла распахнуться, на пороге стоял бы, в окружении черной бури мыслей, Шеминов или Сабуров. Он, будучи совершенно уверенным в неправильности происходящего, разорвал бы портрет, с осуждением посмотрел бы на Антона и безо всяких колебаний вышвырнул художника из школы. А дальше только завод, жена и два сопливых ребенка, бутерброды без масла по утрам, суп в банке и "родительская спальня", отгороженная самодельной ширмой, и еще... Опомнился Шастун только когда щеку опалило первой слезой - холст оставался полупустым, добавились только мелкие, совсем незаметные детали. Изгиб челюсти, въевшийся в память не хуже алгебраических формул, зачет по которым Шеминов проводил как минимум раза три (нерадивые десятиклассники не были ярыми фанатами зубрежки). Разрез глаз, украшавший поля тетрадей, также лег на холст уверенно и без заминок. Пальцы выходили плохо - рыча под нос все известные ему ругательства, Антон перерисовывал их раз за разом, желая подчеркнуть не столько длину и изящество фаланг, но и сам наклон ладони, выпирающую резко косточку на запястье. Он матерился и стенал, склонял голову то к одному плечу, то к другому, но нужный ракурс находиться не желал. Плюнув на руку, не в прямом смысле, конечно, Шастун глубоко вздохнул, откидываясь спиной на стену. Мысли шебуршались в голове неумертвимыми тараканами - хотелось спрятать голову под подушкой, пища что-то о помиловании. Друзья приняли его. Более того, один из них оказался стопроцентным почти-геем, Эд сознался - девушка ему нравилась лишь одна, да и то, в далеком шестом классе. А еще Арсений Сергеевич не всегда просто "строгий-но-добрый-а-еще-хороший-учитель", иногда на его лицо набегает тень, улыбка становится вымученно-пластмассовой. А еще литератор потрепал его по голове сегодня. Так нежно, сначала просто запустив пальцы в мягкие кудряшки и только потом, пообвыкнув, аккуратно шевельнуть ладонью, почти не касаясь кожи головы. И столько неожиданной, проявленной в таком простом жесте, нежности было, что дыхание Антона резко перехватил холодящий кровь ужас. Он мог знать. Шастун испуганно взглянул на картину, будто легкие линии могли призвать литератора и с точными цитатами пересказать длинную речь парня, пронесшуюся в голове буйной ласточкой. Литератор мог догадываться о его... "О чем он мог догадываться, Антон?" Вновь берясь за карандаш, Шастун заткнул заискивающий голос тяжелыми размышлениями о композиции, будущих цветах, о том, как тяжело будет каждый раз находить место для спокойного рисования, о том, как... О том, как ответить на этот вопрос и не оказаться сумасшедшим. Резкий штрих чуть не испортил нежную гладь холста. Парень вздрогнул, в груди закипала злость. Злость, пробужденная внезапным осознанием - Она мертва. Мертва давно. Она, которая осуждала. Новый штрих, идеальный, резкий и оттого четкий. Она, которая гнобила. Еще один, и вот намечен изящный изгиб бедра. Она, которая чуть не убила. Мертва. И не вернется из под земли никогда. Никогда не обведет сухие губы ярко-алой помадой, никогда не застегнет, протяжно вдыхая, атласный пиджак, никогда не прикрикнет на смеющегося Антошку. Никогда не спросит, что там с оценками. Никогда не отставит подальше тарелку с чем-то вкусным, злобно шипя. Никогда не фыркнет в ответ на жалобное: "Ну пожалуйста, Ба..." Еще и еще, пока не был готов четкий набросок, готовый принять краски, готовы стать настоящей картиной. - Нихуя себе, красиво получается, - просипел Дима, подошедший внезапно, не слышно, хоть и тяжело дыша после тренировки, - Погоди, Тох, ты чего... Плачешь? - Дим, я влюблен в него пиздец, - худые плечи потряхивало, по щекам неверным потоком лились слезы, крепко сжатые губы неохотно размыкались, позволяя лишь теням слов звучать в пустой, потемневшей резко комнате, - И не знаю вообще, что делать с этим говном. Печальный выдох согрел плечо, Позов сел на корточки рядом с ним, прислонившись виском к каркасу кровати. - Ничего. Ты ничего с этим не можешь сделать. Рисуй, мечтай... - Дрочи, - нервно хохотнул Антон, пытаясь уйти от проницательного взгляда, свернуть на безопасную тему, проклиная себя за слезы, за жалобы, за истерику. - Заметь, не я это сказал, - неуверенно улыбнулся Грек. - Да, это скорее в Эдовом стиле. И почему ты не спросил, в кого именно я влюблен? Это так со стороны заметно? Молчаливого скептического "да", выкрикнутого невербально - посредством приподнятых левой брови и правого уголка рта, Шастуну хватило, чтобы понять всю глупость заданного вопроса. - Ладно... Надеюсь, никто больше не заметит. Как там ваша тренька? Бориска сильно насиловал или так, на полшишечки? - Я прекращу разговаривать с тобой, если ты не слезешь с темы хуев. - Ладно... Ты даже не представляешь, как я сейчас сдерживаю шутку. Так как тренька? - Все сдохли нахуй, а я на скамейке долго сидел, поэтому не слишком устал. Хотя в последние пятнадцать минут он мне ни разу остановиться не дал, поэтому... Здраво от меня пасет сейчас, м? Можешь не отвечать, я сам чую. После возвращения соседа состоялся долгий и пространный разговор том, почему физрук иногда кажется обоим мудозвоном последним, почему физик мудаком не кажется, а непосредственно является, и почему Арсений Сергеевич сегодня своей грустной миной расстроил всех. Где-то на середине диалога в комнату завалились, нестерпимо смердя сигаретами, Выграновский с Даней. - Я считаю, виновата Кузнечик. Она к нему клеит ласты, а он не по таким бабцам, хотя она, конечно, бомба, - хлопнув себя по ляжке протараторил Эд, - Ну что вы на меня так смотрите? Не у одного же Шастунишки на литератора стоять должно. - Сомневаюсь, что у нее там, кхм, стоит, но в какой-то степени ты прав, - важно кивнул Данон, - Я видел, как она вчера его куда-то пригласить пыталась, а он покивал и смылся, в телефон пялился, по-моему даже писал кому-то. Может, он поэтому такой злой сегодня был? Куда-то же с Ирочкой ему идти придется. Или идти куда-то, лишь бы не с Ирочкой. Да и вообще, многое могло произойти... Много теорий было отброшено сразу: сгоревший чайник или утюг, рожающая кошка, инопланетяне, похитившие любимое осеннее пальто, то, что Ушастик вечно ходит в мешках и не дает оценить жопу. За последнее в Эда полетела тяжелая подушка. Картина, обернутая в плотную бумагу, общими усилиями была спрятана под матрасом в прочной коробке, Даня достал ее совершенно неожиданно, как из воздуха сотворил. На вполне рациональные вопросы о том, а нахуя ему, собственно говоря, длинная, широкая, плоская, прочная коробка, он не ответил. - Козел... Но спасибо. Шастун опаздывал на допы безбожно - в понедельник после физры хотелось повеситься, а не идти куда-то, чтобы целый академический час болтать о литературе с самым красивым учителем в мире. Но опаздывал он, впрочем, не по собственному желанию - Сергей Борисович сегодня особенно полютовал, заставив умирающих от усталости десятиклассников нарезать с десятка два кругов по залу под какую-то совершенно отвратную музыку. Теперь, смердя едким запахом шампуня с персиком - у Эда был только такой - Антон почти бежал - на деле же еле полз - навстречу знаниям. И пятерке. Потому что сегодня на повестке дня была знакомая до зубовного скрежета "Шинель". Однако класс был пуст. Ровно составленные парты, доска на скрипучих колесиках, темная громада учительского стола, сегодня как-то особенно загруженная бумагами, папками, классными журналами. Кривые стопки документов хранили след небрежных шеминовских рук. Свисала с края острым уголком потрёпанная книжка со старой глянцевой закладкой-новогодней открыткой. Шастун скинул рюкзак, осмотрелся, невольно вжав голову в плечи. Непривычная гудящая тишина наполнила библиотеку, затаилась между книжными полками стаей хищников, внимательно следящих за тощей добычей. - Арсений Сергеевич? - движимый неуемным любопытством, парень подступил к столу, незнакомый томик с выцветшими уже пометками на полях привлекал внимание не хуже оставленного разблокированным телефона, - У нас допы вроде сегодня? Краснея и бледнея, чувствуя себя тупым вором, ничем не лучше Щербакова, Антон аккуратно подхватил книгу двумя руками, придерживая закладку с далеким, уже даже до неприличия далеким тысяча девятьсот восемьдесят третьим годом и сел на первую парту. Дрожащими руками перевернул закладку и облегченно выдохнул, прочитав банальное поздравление некоему Аркадию Анатольевичу - "здоровья, внуков, денег славы и проч. и проч." Не то чтобы Антон раньше не видел книг - о нет, теперь он проводил с ними чуть не каждый день - просто именно эта книга ни разу не попадалась ему раньше на глаза, и, была крохотная вероятность того, что, может быть, но совсем не точно, и вообще... "Дорогой Сюша..." Шастун вздрогнул от собственного смешка. Да, так библиотечное имущество точно не подписывают. Так даримые на день рождения или новый год книги подписывали любящие родственники. Не в силах сдержать улыбку, Антон продолжил чтение, старательно игнорируя разбушевавшуюся совесть. - Да, я заглядываю в чужое прошлое. Да, я делаю это без разрешения, - прошептал он, пробегая глазами размашистые, кривые строчки, полные родительской любви, заботы и внимания, обожаемому сыну желали счастья, здоровья, но прежде всего - отличных оценок, - И, да, я теперь не смогу не называть его Сюшей... Он забрался с ногами на стул, вчитался в название, пытаясь отвлечься от милого образа, представшего перед глазами - живая елка, старые стеклянные вперемешку с новыми пластиковыми игрушки сияют в таинственных отблесках шипящего телевизора. И долговязый, тонкорукий мальчишка с короткими темными волосами сидит, прислонившись к ножке стола лбом, и внимательно разглядывает бумажный сверток на шкафу. Подарок переедет под елку только к двенадцати, раскрыть его можно будет только утром. А хотелось сейчас... Антон мечтательно улыбнулся собственным мыслям. Зажмурился на секунду, пытаясь запечатлеть яркую картинку на внутренних сторонах век - теперь у него есть бумага, холсты, краски, теперь он сможет написать все, что ему только захочется. - Лермонтов? - разочарованный выдох застыл на уголках губ, потянув их на секунду вниз. "Избранные произведения. Герой нашего времени" - надпись сияла золотом на темно-синей обложке. Не какой-нибудь фантаст или сказочник. Не Толкиен и не Брэдбери. Михаил Юрьевич Лермонтов. Стала понятна вдруг строчка про "хорошие оценки". Мальчик у стола неслышно выдохнул и исчез, потух телевизор и вместе с ним растворилась в темноте елка с игрушками. Испуганный вскрик Шастун подавил еле-еле, взявшись за сердце и шумно выдохнув. Когда по обе стороны от него на парту легли изящные ладони, когда спину обдало морозным дыханием улицы, а вмиг заалевшее ухо - тихим смешком. Подняв голову, Антон увидел в панорамном почти окне картину настолько... настолько нереальную, что почти физически почувствовал желание сердца приостановить естественный ход и отдохнуть: опираясь о парту руками, над ним нависала высокая фигура в черном костюме, с чуть растрепанными волосами, и свободно отпущенным атласным галстуком. У самого его уха блестели сапфиры глаз. Шастун, со спутанным вечно вороньим гнездом волос, прижатой к груди книгой и в криво застёгнутой рубашке, с тонкими ногами, закинутыми на соседний стул, выглядел беззащитным ягнёночком, застигнутым за кражей драконьих богатств. - М-м, персик... - шепнул литератор на ухо застывшему в абсолютном ужасе ученику, - Хотя ты больше похож на помидор, Ушастик. И чем тебе... Антон завороженно смотрел на руки преподавателя, бледные, почти белые даже в теплом свете библиотеки, они казались фарфоровыми. И эти руки скользнули сейчас вверх по его предплечьям, аккуратно вытянули из покорных пальцев томик. - И чем тебе Лермонтов не угодил? - смеясь Шастуновскому смущению спросил Арсений Сергеевич, не спеша отстраняться. - А... Я просто... Я подумал, мы "Шинель", а тут этот, а я как-то... Не готов... - А не говорили тебе, что нельзя по учительским столам шариться и книжки воровать? - выпрямившись наконец, литератор шутливо хлопнул Антона по затылку, - В следующий раз получишь посильнее, если замечу за таким. Не лезь на мой стол, ясно? Антон Шастун кивнул охотно несколько раз, испуганным кроликом наблюдая за движущимся в окне отражением, медленно прошествовавшим к столу, усевшимся на его край, устало вздохнувшим. Антон Шастун не смел посмотреть преподавателю в лицо. Антон Шастун боялся спустить ноги со стула, сегодня, как на грех, он решил обойтись одной только рубашкой и свободными штанами. Впрочем, главный грех заключался отнюдь не в неудачно подобранной одежде, но скорее в самом (не) натуральном стояке. - Ушастик, да ладно тебе, не красней так. Я просто предупредил, - неправильно расценив бегающий взгляд ученика, поспешил успокоить его Арсений, - Я устал, как вол, надеюсь, ты не против, если мы обойдемся чаем и приятным разговором. Нужно разобрать кучу бумаг, и... - Я могу уйти, если мешаю! - полный участия антонов взгляд согласия не встретил, - Я сам если что напишу... Всё. Да? - Нет, останься. Раз уж пришел. Честно говоря, - безрадостно оглядывая стопки документации, учитель потер виски, - Тут без моральной поддержки с ума сойти можно. Сбегаешь за печеньем в столовую? Я чайник поставлю. - Да, конечно! - чуть не уронив стул, Антон устремился к двери, молясь, чтобы учитель не подал повода обернуться. - Возьми имбирных пряников, если будут! - донеслось из-за прикрываемой двери. Улыбка не желала слезать с лица. Они будут сидеть вдвоем мило болтать за чаем. Но не как обычно, усердно работая над понимаем текстов и их анализом, нет. А просто... Болтать? Арсению Сергеевичу нужна "моральная поддержка" и он нашел ее... - Во мне? - остановившись на секунду, Антон зажмурился и, прикрыв рот ладонями, крутанулся на месте, не в силах сдержать рвущуюся радость. Печенья и пряники у поварих для "любимого Арсения Сергеевича" нашлись в неисчислимых количествах. Наталья Ильинична - дородная женщина с вечно красными от пудры щеками, делавшими ее похожей на добродушную печку из старого детского мультика - только услышав робкую просьбу о сладостях, замахала пухлыми ладошками, прося Антона даже не продолжать прерывающуюся на частые "простите" и "пожалуйста" речь. - Милый ты мой лопоушек, вам обоим нужно кушать побольше, а то как щепочки худенькие, родные вы мои, - причитала она, набивая большой контейнер с зеленой крышкой разного рода печеньями. По хребту поползла мерзкая холодная змея ненависти, страха и вины, но под сияющим заботой взглядом куда-то исчезла. Слишком все хорошо складывалось, чтобы она заняла привычное место вокруг шеи, слишком жаркий огонь разыгрался в груди. В общий чат (Даня создал его только для того, чтобы иметь возможность в любое время пожаловаться на мающегося хуйней посреди ночи Эда. Коротких видосов, на которых татуированный плюет из окна, за неделю собралось штук двадцать) Шастун отправил фотку контейнера и собственного довольного лица. На возмущенные заявления о жадности загадочно ответил - "иду кормить Сюшу печеньками, чтобы он не съел меня". Эд посоветовал ему не сильно трепать вечно идеальную челку литератора во время минета. Даня исключил из беседы Выграновского. Антон, посмеиваясь, ответил "постараюсь". Дима исключил из беседы Шастуна. В библиотеке сильно пахло кофе и зеленым чаем. Литератор уже ругался себе под нос, обложившись документами. На первой парте лежали чистые листы, карандаши и небольшое пустое блюдце. - Садись, Ушастик. Даю тебе... - Антон посмеялся в себя, виня во всем Эда и его шуточки, - Даю тебе минут двадцать времени. Зарисуешь быстренько сюжет "Шинели"? Только с подписями, чтобы семиклашки поняли. - Я делаю за вас вашу же работу? - хитро улыбаясь, Шастун поставил контейнер перед учителем. - Да, но не просто же так. За пятерку, - Арсений, подхватив пряник, деловито указал им куда-то в грудь ученика, - И во имя моих сохраненных нервных клеток. И улыбки. И здорового сна. И... - Я понял, уже рисую. Они закончили спустя только два часа. Несколько раз разгневанный неверно составленными бумагами преподаватель запускал пальцы в волосы, глубоко вздыхал, успокаивая самого себя агрессивно настроенными ко всей администрации тихими проклятиями. Антон старался отвлекать его вопросами, связанными с текстом, рассуждениями, и прочей белибердой, постепенно понимая, что в ответ на собственные предположения получает в основном положительные ответы и похвалу. Неожиданно легко стало анализировать текст, запоминать имена и фамилии, просто наслаждаться хорошим слогом и... - Не хочешь стать иллюстратором, Ушастик? - Арсений Сергеевич увлеченно рассматривал получившиеся миниатюры, отражающие фабулу повести. Вглядывался в мелкие детали, удивленно приподнимал брови и кивал чему-то, - Получается ведь отлично. - Что? - Антон взглянул на изрисованные листы с заметным неудовольствием, из-за спешки многое пришлось опустить, к тому же карандаш на не слишком-то хорошей бумаге в некоторых местах растушевался сам собой, стилистика от картинки к картинке заметно менялась. - Правда, тогда тебе придется сдавать литературу... Но за полтора года вполне можно подготовиться, - разговаривая уже с самим собой, литератор встал из-за стола, небрежно рассовал заполненные и незаполненные бумаги по ящичкам, рисунки же нашли свое место в папке да проверочных и контрольных работ, - Подумай об этом на досуге, хорошо? Кстати в следующий раз будем говорить о "Герое нашего времени", раз уж тебя привлекла эта книга. - Х-хорошо... Матрас под ним еле слышно скрипнул. Антон тяжело вздохнул, понимая - сил на "Мастера и Маргариту" не осталось совсем. Дима снова пропадал на допах по химии, ещё на прошлой неделе Кузнечик настояла на том, что всем сдающим ЕГЭ по ее предмету нужно начать готовиться с этого года, посещать подготовительные вместе с бывалыми одиннадцатиклассниками. Теперь каждый понедельник заканчивался отборным позовским матом, три часа химии после физры и тонны домашки могли убить даже такого трудолюбивого парня, как он. Темнота огромным черным котом свернулась посреди комнаты, такая теплая, мягкая, уютная. Как этот вечер. И день. Последние пару дней. Счастливая улыбка сама собой легла на губы. И школа вдруг родной стала, и люди. И гудение водосточных труб, и запах мела, пропитывающий каждый уголок, и скрипящие ступени, чуть прогибающиеся под легкими кедами. Смех друзей, внезапные крепкие объятия Эда - в последнее время, с приходом февраля, они случались все чаще. Выграновский мог подойти, положить подбородок на плечо и глубоко вздохнуть, будто пытаясь сказать что-то. Дима с Даней на вопросительные взгляды Антона только пожимали плечами, может дело в снова исчезнувшей Лиле, может, в скорой весне, перед которой хочется выспаться получше, наобниматься на весь весенний период контрольных и экзаменов. Резко сев, Шастун вдруг радостно улыбнулся, похлопав себя по бедрам. Не болят. - Пиздец блять, - дверь распахнулась, ударившись ручкой о стену, - Как же она меня заебла, ты бы знал. Знал бы - прямо сейчас налил бы мне. Чего-нибудь. - Дим, ты чего? Впервые Позов был настолько зол. Рассержен. Раздражен. Черный рюкзак с тихим хлопком плюхнулся на кровать. Быстро стянув осточертелый свитер, парень глубоко вдохнул и выдохнул, сдерживая рвущиеся наружу проклятия. - Вот откуда я, блять, знать должен, сука нахуй, как решать уравнения одиннадцатого класса? Откуда? Как я это решение должен блять выдать, если она два слова о нем сказала? Вот ты знаешь, что такое "протонно-нейтронная теория"? И как она описывает модель строения атома? И на кой хуй мне эта информация вообще нужна, если в злоебучем, сука в рот его... - Тихо, тихо, Дим, все нормально, - Шастун, машинально следя за движениями друга, подошел к нему и положил руку на плечо, - Если есть желание и возможности, давай-ка к Эду завалимся, у него, если не ошибаюсь, оставалась какая-то алкашка... - Завтра вторник, - проворчал Позов, морщась от неприятного осознания всей ситуации, - И ладно бы... Просто... Бля, давай к Выграновскому, я тебе одному не смогу рассказать. Пиздец. Дверь за их спинами аккуратно закрылась, замок щелкнул. Эд, заметив в общем чате лаконичное и весьма понятное "Расчехляй запасы, Поз устал", встречал их теперь с четырьмя баночками пива и бутылкой какой-то розовой бурды покрепче. Даня плотно задвинул шторы, включил свою любимую желтую гирлянду (что было строжайше запрещено школьными правилами, но он вещи и похуже проворачивал). На стенах расцвел милый летний сад рыжих бликов, светящийся эдов шарик время от времени пускал между соцветиями света зеленых и синих птиц. На пушистом ковре уже стояли кружки и какое-то потрепанное временем печенье. - Мы вроде плакаться пришли, а не в романтик обстановке ебаться, - проворчал Антон, усаживая все еще матерящегося под нос Позова. - Завались, мы тут атмосферу изо всех сил делали, - отбрехался Данон, открывая первую партию алкоголя. - У меня еще пиво есть, если вдруг решим не трогать эту розовую ебень, - добавил Эд, передавая плюющуюся пеной баночку Диме, - Ну, лысый, рассказывай. - Да нечего почти... - уклончиво начал Грек, почесывая затылок, - Кузнечик сегодня с нихуя решила до меня докопаться. Я вообще-то в химии шарю, некоторые задачки из курса одиннадцатого решить могу, поэтому, короче... Бля, да несправедливо это. Она задает какие-то совершенно отбитые вопросы, я, ясен перец, ничего ей ответить не могу. Вокруг меня сидит полтора землекопа наших любимых старшиков и умирают потихоньку, потому что у них экзамены скоро, а некоторые даже банальные вещи типа строения атома не до конца понимают, не то что всякие там связи между органикой и неорганикой. И я такой, умный из себя весь, сижу, пытаюсь одуплить десятую часть того, что она там вещает. Она мне задала вопрос, я честно отвечаю - "ничего не знаю, отвали". Без последнего, конечно. И тут пошло говно по трубам, - он крепко сжал тонкий алюминий баночки, провоцируя выдохшееся почти пиво на новый приступ шипения, - и "да как ты собираешься с таким отношением готовиться" и "зачем вообще было приходить, если не спросил тему даже". После того, как она пригрозила позвонить родителям, я просто встал и ушел. Даже слушать ее не хотел. Ну что это такое? Мама и так шипит каждый раз, когда оценки смотрит, отец недавно пригрозил в обычную общеобразовательную в следующем году отправить. На кой хуй я вообще мудачусь с этим говном? - Потому что ты хочешь стать врачом, Поз, - заглядывая в карие глаза, подернутые пеленой злобы и слез, Антон грустно улыбнулся, - Потому что мечтаешь об этом, разве нет? Шастун почувствовал как по спине его похлопал Выграновский. Незаметно покачал головой, прося остановиться и позволить Диме договорить. - Да не знаю уже. Мед - это мечта, конечно, и в химии я неплох, будем честны, но если я и правда не тяну программу, может, и не надо оно? Сбавить обороты немного, не замахиваться сразу на такую масштабную авантюру, - баночки пустели, а взгляд уходил все глубже и глубже, внутрь, к медленно бьющемуся сердцу и вялому потоку мыслей, - Мама поддержит, я уверен. Она хоть и редко бывает на сто процентов мной довольна, но... Ей вообще идея с медом никогда не нравилась. Я боюсь поэтому. Она ведь может папу случайно подбить на то, чтобы меня в обычную школу перевели. В Воронеж любимый родной. Я же взрослый, жить сам смогу, поэтому по идее... - Хуйня вопрос, Дим, ты будешь здесь учиться, пока хочешь этого, - Выграновский отсалютовал ему полной бутылкой розового пойла и глотнул, не стесняясь, из горла, - И учиться, и все на свете. - Я не дам твоим родителям... - Это ты мне не дашь, потому что тебе Катя нравится, а моим родителям ты позволишь заплатить за обучение, если потребуется, - перебил его Эд, - Поверь, они от лишних пары сотен тысяч не обеднеют. Ну, может и обеднеют, но меня не ебет. Отец перестанет в Сочи мотаться по выходным и дома ставить. - Чего? - подал голос удивленный до хорошего такого глотка пива Шастун. - У нас парочка домов есть под Питером, он любит их ставить, когда в рулетку играет, - отмахнулся татуированный, протягивая Позову бутылку, тот неуверенно взял. - Нет, Эдик, я так не смогу... Фу, ну и мерзость, кто вообще додумался купить это? - Лиля, - отозвался Даня, он снова разлегся на полу, закинув ноги на кровать, - И дай мне сюда, я хочу попробовать. - А знаете, мне вот кажется, что Кузнечик не просто так орала на всех сегодня. И Попов ведь последние дни бесится. Что бы это значить могло... - задумчиво протянул Дима, откидываясь спиной на шкаф и поправляя слетевшие очки. - Он в костюме был сегодня, - в тон ему отозвался Антон, бледнея, - И духи другие были, не школьные. И галстук такой дорогой, пиздец. - Тихо, тихо, милый, иначе штаны дымиться начнут, - хохотнул Эд, за что незамедлительно получил тяжелую затрещину от Позова, забывать о чутких соседях не стоило, - Так может они встречаются? - Да ну, он затраханный такой пришел, - чувствуя, как медленно по телу разливается тепло, Шастун не заметил, как положил кудрявую макушку на чье-то плечо, даже от одного глотка загадочного сладкого алкоголя, отдающего розой, хватило, чтобы в голову ударила тихая веселость и расслабленность, даже вспыхнувшая вдруг ревность на время затихла, - Даже не думайте шутить, вы и так поняли о чем я. Такими от девушек не возвращаются. - Башка тяжелая у тебя, - проворчал татуированный, тем не менее удобно устраивая руку на чужом боку, - И откуда это ты вдруг знаешь, какими возвращаются от девушек? - Ну все, пидорасятся не стесняясь, - закатил глаза Дима, впервые за вечер широко улыбаясь. - Кстати скоро актрисы наши приезжают, - вспомнил вдруг Антон, с довольной улыбкой наблюдая за тем, как зажигаются в темных глазах напротив счастливые искорки, - Парни даже созванивались с ними. У Кати такой голос приятный. Она еще знаешь что? Неловко вскинувшись, развеселившийся Шаст стукнулся об угол эдовой челюсти, вызвав тем самым поток брани настолько нецензурной, что даже моряки, услышав ее, поснимали бы фуражки, прикрывая покрасневшие лица. - Так вот... Эд, ты мудак, кстати. Так вот, она спросила, кто участвует в постановке. Мы всех перечислили, и она так грустно вздохнула, будто чьего-то имени не услышала. Поэтому бери быка за рога, Дим. - Тебе нужно поменьше со стариками общаться, - хохотнул Даня, он из всего квартета к бутылке прикладывался чаще всего. - Да, Шаст, - потирая шею, смущенно пробормотал Грек, - И ни за что я ее брать не буду. - А она бык что ли бля? - блеснул остроумием Эдуард. Комната наполнилась придушенным смехом, Антон снова уткнулся носом в чужое плечо, зажимая себе рот. На стенах плясали рыжие отсветы, в маленькой темной комнате, передавая друг другу почти пустую бутылку, пересказывали старинные анекдоты - "увидел как-то медведь горящую машину..." -, делились невзначай личными историями - "а потом он мне такой, нет, Эдичка, пошел нахуй, я тебя за жопу мацну, конечно, но общаться - ни ни, по-гейски это" -, просто дурачились, припоминая старые грешки. Летали птицы, где-то снаружи завывал одиноко ветер. Шастун не помнил, как, зачем и почему, он дошел до туалетов. Дошел до туалетов, ведомый чужой, всей в черных узорах, рукой. Проснулся он, почувствовав спиной хлипкую дверь кабинки и горячий поцелуй на губах. Проснулся, ощутив собственные руки на чужой спине. Проснулся, увидев черные бездны глаз, влажно сияющие из под пушистых ресниц. Горячие ладони уже успели нырнуть под просторную футболку, сжать бока и устремиться вниз. Красивые узоры на лице плыли перед затуманенным взором, Антон прищурился, силясь понять происходящее, пока мягкие губы обрисовывали его скулы, угол челюсти, пока зубы осторожно прикусывали нежную кожу шеи. - Бля, Эд, не. Руки застыли, бездны осветились изнутри светом сознания. - Что? Выграновский резко отстранился, промаргиваясь. Широко распахнутыми глазами уставился на долговязую фигуру. - Ептвою мать, - просипел он. - Не надо... мою мать, - пробормотал Антон, оправляя футболку, - А чего мы? Как мы? - Да я не знаю, - нервно теребя цепь на шее, Выграновский все с тем же неутихающим удивлением смотрел на Шастуна. - А ты, типа, хочешь? - Да не слишком, - краска залила его лицо, брови подлетели к четкой линии волос, расчерчивая кожу лба мелкими складками, - Не, ты красивый, конечно, и губы у тебя классные, но я не то чтобы. Как б сказать? - Влюблен? - призрачная надежда мелькнула в зеленых глазах, тонкие пальцы прокрутили пару раз тяжелый перстень, Антон знал, что такое невзаимная влюбленность и больше всего на свете не хотел увидеть отпечаток ее суровой руки на ставшем родным лице. - Да, - медленно кивнул Выграновский, - Ты мне нравишься, конечно, но как друг, ладно? - Мы тупые. - Ага. Слава богу, в толчке не переспали. - Ты сейчас к богу обратился? У меня еще жопа от твоих рук не остыла, если что, - еле сдерживая полуистерический смех пробормотал Шаст. - Я настолько горяч, м? - Ой, съеби, мне нужно в себя прийти, - легкой отмашки хватило, чтобы хихикающая тень ускакала по коридору и по лестнице - наверх. Он только что обжимался с другом, будучи даже не в говно. Запустив пальцы в волосы, Антон глубоко вздохнул. Нужно было уходить. Возвращаться в комнату, под тяжелое одеяло, на мягкий скрипучий матрас. Неверные ноги наполнились горячим свинцом, алкоголь всегда быстро на него действовал и медленно отпускал, отягощенное теперь еще и смертельным стыдом - впрочем, он был уверен, утром все это либо забудется, либо превратится в новую историю из серии "а Дима как-то в окно первого этажа снежок со льдом бросил" - тело не слушалось совершенно. Отдышавшись, он мысленно приготовился к короткому сну, к дребезжащим школьным звонкам, обязательно отдающимся в гудящей голове, и даже к той странной мысли об Ирине и Арсении. Странной, иррациональной почти, рожденной в пьяной духоте из смешков и ругательств. Тихо скрипнула дверь туалета, и шваркнули зеленые резиновые тапки. Раньше Антон-под-градусом посмеялся бы, увидев кого-то в черных носках и резиновых тапках, но не сейчас. Когда их обладатель, не скрывая презрения, криво улыбался, медленно надвигаясь на притихшего Шастуна. - Ну и чего? - не понижая голос до шепота пробасил Нурлан, - Весело тебе? - Доброй ночи, - быстро трезвея в тон ему ответил Антон. - Весело? - он вскипел быстро, сжав кулаки до белесых костяшек, не удержал приподнявшийся край губы, - Весело с парнями по углам обжиматься, петушок? - Ахуел? Шастун знал - отбрыкиваться бессмысленно, если такие, как Сабуров, вбили себе в голову какую-нибудь ересь, то тут хоть отнекивайся, хоть дерись - бесполезно. В спину все равно будут лететь угрозы и оскорбления. Вздрогнул. Ошибка. Антон вздрогнул, чуть подавшись назад, приподняв скрещённые руки, услышав гром удара о плитку стен. Даже мысль о боли, прострелившей последовательно пальцы, запястье, пустила по загривку холодные иголочки мурашек. - Я не ударил тебя, потому что не хочу выслушивать пиздобольство Шеминова, который, конечно, прилетит сюда на первый твой визг. Но, - он медленно шагнул к Антону, разворачивая пошире плечи, щурясь и с каждым движением все сильнее сжимая кулаки; как пружина, он готов был резко броситься, коротким движением выбросить кулак с острыми жалами костяшек, - Это временно. Видишь ли, нам не нравятся такие, как ты. И видеть их по углам не хотелось бы. Это я понятно объяснил? Так вот. Есть несколько вариантов - либо ты оперативно сваливаешь, до конца этой недели максимум, либо прячься по углам и считай ебучие дни до лета. - И нахуя это тебе? Выпрямись. Тряхни головой, прогоняя дрожь. Спрячь ладони в карманы, если дрожат сильно, если не слишком - оставь и покажи, что увесистые кольца могут служить неплохими кастетами. Расставь ноги пошире, одну чуть назад, да, так устойчивее. Ты высокий, если повалят - пользуйся этим. Но не падай, не... - Я просто упал, Арсений Сергеевич. Иногда он был благодарен этому голосу. Тогда, в холодной уборной, стоя напротив разгоряченного собственной злобой парня, он воздал ему хвалу. Вечный страх помогал редко, но в ситуациях исключительных ему равных не было. Как тогда. Пробудить в жгучих глазах холодную искорку интереса. Но на свой вопрос он ответа не получил, только вновь разнеженную алкоголем и чужим теплом кожу обожгли ругательства, хлопнула дверь и он остался один. Снова один. Пошатываясь, он побрел сквозь густую темноту коридора, машинально - в комнату Дани и Эда. Под шерстяными носками поскрипывали половицы, гудели трубы и пел ветер. И снова, как раньше, в груди поселился холод. Дверь открылась после условного стука - один длинный, два коротких - успевший уснуть Данон вяло улыбнулся, пропуская Шаста. Позов, раскинув руки и ноги в стороны, спал на чужой кровати, Выграновский курил в окно, нервно стряхивая пепел прямо на свои штаны. - Тох, ты в норме? - пробормотал он, избегая смотреть в темные глубины зеленых глаз. - Кроме того, что меня стошнило твоим этим пойлом - норм, - оправляя безнадежно растрепанную челку отмахнулся Антон. - Сорян, настучу Лиле по шапке потом. Давайте спать, а? - Даня уже сопел, заняв всю площадь немаленького вообще-то ковра, - Вот мудила, я так-то тоже на волосатом и пушистом поспать люблю. Выграновский, ругаясь, накинул на него свой плед и застыл, как-то даже смущенно глядя на оставшуюся кровать. - Разбудим Позова? - неохотно предложил он, нервно постукивая себя по бедру. - Да плевать, мы же друзья. Если у тебя каких-то особенных притязаний на мою жопу нет, - Шастун пожал плечами, сдерживая умильную улыбку и просящиеся на язык слова. Нужно было сказать. Но вот уже взвизгнул матрас, и накрыло теплом одеяло. Подушка быстро перекочевала в единоличное владение Антона, и последнее, что он увидел пред тем, как неслышно упала черная пелена сна, - смешливо сияющие темные глаза напротив. Последнее, что услышал - "ну пиздец друзья". Нужно было сказать. Но он не сказал, не сказал вечером - чтобы не портить атмосферу. Не сказал утром, потому что все были заняты. Не сказал днем, потому что Кузнечик на химии странно притихла, а это требовало немедленного обсуждения. Не сказал и после обсуждения, потому как, кусая губы и отводя взгляд, напоминая провинившегося ребенка, Ирина вдруг подозвала Диму и прилюдно извинилась, признав свои ошибки. Это также требовало долгой дискуссии. Литература. Перед ней нельзя было портить настроение ни себе, ни людям. Новая тема и... - Порисуешь потом, Антон, - тихий шепот, услышать который, конечно, мог только сам Шастун. Изящная ладонь вытягивает из под карандаша лист с наполовину завершенным эскизом синицы, тупо глядящей куда-то вдаль пустыми глазами без бликов, без мелкого пуха вокруг. Слова, оброненные будто невзначай, хлесткой пощечиной ударили по лицу. Не будь они произнесены со столь явно сдерживаемым раздражением, он не вздрогнул бы, не сжал покрепче карандаш, боясь даже поднять голову. Потому что в глубине синих глаз он встретил бы только лед и мерно падающий снег. Безэмоциональный. Отстраненный. Не злой только потому, что злиться нельзя. Вместо растрепанного, со свободно болтающимся на шее галстуком и смешным пряником в руках, сыплющего комплименты его работам, бормочущего что-то не вполне осознанное в кудрявый затылок, он снова стал только красивым образом. Может, помирился с... Девушкой? И почувствовал, что натворил дел, попросив его помочь справиться с собственными мыслями? Осознание ударило еще больнее слов. Сданный уже тест - с ним Шастун справился быстрее остальных, лирику стало анализировать гораздо проще после пары десятков разборов, написанных под строгим взглядом хрустально-голубых глаз - потерял всякую значимость. Он мог быть женат, у него могла быть девушка, некоторые ведь и не против видеть своего мужчину пару раз в неделю. Не то что Антон. Арсений отошел от первой парты, стянув лист со стола. - Чего у всех учителей какая-то хуйня с настроением в последнее время происходит? Даже Бориска жестит. - пробормотал Дима, похлопывая Шастуна по лопатке, чувствуя какую-то опасную холодность, исходящую от усталых глаз. - Да весна скоро, - отмахнулся Эд, - Тох, забей ты хуй на него. Сам знаешь, как с этими мужиками бывает. - Сбавь обороты, - одернул его Поз, - Что-то не так, Шаст? Ты с утра какой-то не такой. - Да голова после розовой хуйни трещит наплывами, я устал уже, честное слово, - тихое бормотание в ответ, - Я в комнате обед пересижу, ладно? А то сблюю сто процентов. Холод жрал беспощадно. Цеплялся за кости ледяными зубами, вгрызался в мышцы, давил на легкие. Холод тянулся за ним, будто привязанный к костлявым лодыжкам. Лежал вместе с ним на подушке и игриво оглаживал вновь углубляющиеся тени между костями, сидел под курткой на груди, разливаясь доводящим до ярости покалыванием в легких. Есть не хотелось, а хотелось только слушать веселые разговоры за столом, сложив голову на руки, и улыбаться их шуткам. Они не трогали, только подсовывали уже привычными движениями мелкие вкусности. Холод прятался за тяжелыми занавесками и под подушкой, под одеялом. Проник, кажется, даже в голову, сквозь теплый капюшон и облако кудряшек, заморозил слезы. Согрело другое. Не участливые переглядки друзей или взволнованный, ищущий взор литератора под нахмуренными бровями, не теплый чай или хороший сон. Все это могло бы, но не успело. Пришло после... - Шастун! - раскатисто пронеслось сквозь поднявшийся ветер. Обернулся, приседая и пряча лицо. Такой рык издавала злобная собака, чью глотку ошейник стягивал до кровавых разводов, чьи яростные порывы подавлялись с легкой руки хозяина. Такая собака бросается сразу. Первое, Антон, снимай капюшон. Привычным движением головы, назад, так, чтобы кудряшки потом рассыпались по лбу плотной завесой. Чтобы видеть, кто стоит сбоку и после будет держать за руки, под плечами, вывернув локти. Второе, Антон, перчатки. Чтобы и без того слабые удары возымели хоть какое-то... - Пошел к черту, - прошептал Антон, сжимая ладони в кулаки. Раньше под ногами хрустела галька плохого асфальта. Никогда его не били так остервенело. Сперва опалило чувствительное место под ребром, так, что внутри что-то хрустнуло, оглушительно клацнули зубы и в рот хлынула кровь. Тяжелый ботинок прошелся по мягкому, нежному, сдавил на секунду пустой желудок, выбив только пару слез. И вдруг под собственным его кулаком что-то влажно хлюпнуло, раздался сдавленный вскрик, по затоптанному снегу рассыпались крупные бусины крови. Вспыхнула в груди ярость, сжигающая боль и остатки здравого смысла. Проще было сдаться, поднять руки вверх, лечь на землю, стерпеть, сжимая в зубах край куртки, пару игривых почти ударов, так, позабавиться, показать, кто сильнее. Но вспомнились злые старческие глаза, холодный отблеск глаз любимых, собственный бегающий, лживый взгляд. Теперь удачно пришелся куда-то локоть. Под проворными пальцами жалобно пискнули пуговицы, и тело зажал в тиски холод, но что-то изнутри пылало диким, трещащим рёбрами и воющим на все лады пламенем. Крепкие пальцы потянули за волосы куда-то вбок, опасно подхватили под руки, намереваясь ткнуть лицом в твердый снег. В дворовых драках всегда были свои правила: не бить в пах, не бить ногами, не тащить кастеты или кольца, никогда не бросать в лицо песок, не бить толпой одного. Истеричный всхлип вырвался между плотно сжатых губ, откуда-то сверху послышалось насмешливое ржание. Падать было нельзя, но если... Если резко ударить держащего за руки в колено, и после, жмурясь от страха перед стремительно приближающейся землей, вставить руку и броситься вперед с полной ладонью заледеневшего снега. Нельзя слепить? А еще нельзя бить втроем одного. - Сука! - зашипел Нурлан, прикрывая ладонью глаза. И если, только бы хватило времени, восстановить хотя бы мнимое равновесие и ударить посильнее куда-то под грудину, чтобы воздуха вдруг стало и много, и мало, чтобы легкие показались местом атомного взрыва и каждый вдох превратился в маленькую пытку. Только бы хватило времени. Антон остановился, позволил себе короткий вдох и... вскрикнул. От предплечья, прихваченного умелыми руками, к плечу и суставу волной прокатилась резкая, безжалостная боль. - Л-ломать? - Ты, сука, - начал было Сабуров, но где-то совсем близко захрустел под колесами снег, - Блять! Бросай. Бросили. Толкнули на колонны и разбежались черными проворными тенями. Антон прижался спиной к колонне Коробка, сплюнул собравшуюся во рту кровь. Прижал красную ладонь ко рту, аккуратно вытирая губы, чувствуя, как между пальцев лениво дымиться на морозе кровь из носа. Одинокая капля успела впитаться в любимую толстовку оставив теперь уже навсегда бурый отпечаток. Боясь самого страшного, Шастун аккуратно ощупал нос - цел, но синяк будет. Уродливый такой, расползающийся желтыми пятнами на веки, синеющий ярко между бровей. Зато рука цела. Зато... - Антон! Господи, Ушастик, что с тобой?! Теперь он стоял, покачиваясь, перед учителем. Сказав очевидную ложь, ждал длинной лекции о том, почему прямо сейчас врать не стоит, почему правда - золото, а ложь - хуйня из под коня. От этих полных беспокойства, даже ужаса, глаз, можно было ожидать чего угодно. - Антон, - устало протянул Арсений Сергеевич, снимая очки и проводя ладонью по лицу, - Ты, конечно, сейчас жутко себя подставляешь. Потому что мы с тобой оба знаем, кто это сделал, но без доказательств их в целом и его в частности Стас и не подумает трогать. Поэтому просто... Просто знай, что я знаю, - теплая, сухая ладонь нашла окольцованную руку, слабо пожала, боясь повредить пальцы еще сильнее, - И... В легком кивке головы, в том, как поджались губы, Шастун прочитал это совершенно нехарактерное для литератора настроение - смятенное. - Прости за всё, в последнее время я рычал на тебя совершенно ни за что, - его руки вдруг скользнули куда-то за спину, нежно, почти невесомо он притянул к себе ученика. - Я же грязный, - пробормотал Антон, всеми силами сдерживая всхлипы и обнимая в ответ, пряча мокрые глаза в воротнике как всегда белоснежной рубашки. - Меньшая из проблем, Ушастик, меньшая, - прошептал Арсений, поглаживая напряженную спину.