Колодцы

Весеннее небо совсем не похоже на зимнее. Окошко - крохотное и запыленное, круглое, с застрявшей между толстыми стёклами мухой, но сквозь него настоящее, зрело-весеннее, яркое апрельское небо казалось кусочком голубикового желе. Чистое, сияющее жизнью, с быстрыми росчерками ласточкиных полетов и невидимым, но ощутимым гудением жизни - уже летали комары, проснулись пчелы и неповоротливые шмели, до второго этажа они добирались редко - высоковато, но их гудение отзывалось в груди приятным теплом даже тут, на чердаке. Спину грел деревянный пол, в легкие свободно заливался свежий воздух, и он дышал глубоко, редко, но каждый раз грудь поднималась все менее и менее охотно - тело быстро растворялось в этом воздухе, прошитым золотистыми солнечными лучами. Руки и ноги отяжелели, но и желания ими двигать не было, ладонями он медленно водил по дощечкам пола, выполированным до блеска чужими башмаками, их хлипкими каблучками, тонкими подошвами, они быстро, но с резким, прерывистым треском отдирались от пяток и носков, на секунду в нос бил едкий запах обувного клея и чего-то, напоминающего кожу, совсем редко - резиной кроссовок, провожаемых завистливыми, долгими взглядами, этот пол чувствовал и видел многое, а теперь он лежит тут и нежно оглаживает каждую дощечку пальцами ища крохотные, вылезшие от сильной осенней влажности и оглушающей летней жары, щебинки. Спина должна была заболеть уже минут сорок назад, но не заболевала, казалось, его тело совсем перестало существовать, исчезло, растворилось в легких бликах юной зелени, восторженно хлопавшей в ладоши от каждого нового порыва ветра, и ветер проносился сквозь березовый ряд, игриво приподнимая лиственные подолы, и деревья шумели, шумели так радостно и легко, что шум этот можно вдыхать вместо воздуха, и не нужно тогда поднимать тяжелую кость - грудину, не нужно с силой растягивать жесткую клетку ребер. Он не шевелился, только очень-очень тонко улыбаясь, наконец-то свобода, и нет тяжелого тела, нет ничего. Кожу будто растушевали, смешали с полом, получая новый, прекрасный, светло-кофейный оттенок. Он часто так делал, когда рисовал. Когда злился, быстро, почти чертежной манерой набрасывал эскиз, глубоко дышал и, зажимая карандаш в кулаке, как маленький, костяшкой большого пальца растушевывал линии, выделяя тонкими тенями скулы, высокую линию лба - чуть сбоку -, усталые глаза, едва видимую с некоторых ракурсов ямку на кончике носа. Так и сейчас, только со всем его телом, со всем его надоевшим, костлявым, едва дышавшим телом - его границы размыли, и сосуды стали частью черных линий, соединяющих дощечки пола, волосы растворились в ярком солнечном столбе, вспыхнули неожиданно янтарем и исчезли, его лицо теперь - неудачно легшая тень от парты, руки и ноги - мелькающие черные пути ласточек и голубей, ворон и чаек, попавших в окно-объектив совершенно случайно. За окном шушукались прогуливающие физру девятиклассники, внизу, в библиотеке, кажется, сейчас не было урока, и это хорошо. Ладонь, ранее лежавшую в теплой капле медового света обдало холодом, он выдохнул, тело медленно, с неохотой, с ощутимым усилием собиралось заново. Там, где раньше были хвойно-зеленые глаза, снова собрались какие-то влажные капли, будто вместе со внезапно наступившим холодом прошел и дождь, наполнив череп водой. Он не хотел собираться, не хотел вставать с этого живого, полного историй пола. Вот здесь, прямо под левой ладонью - выемка от стула, раньше тут сидела красивая Надежда, недовольно постукивала мыском узкой, заграничной туфельки о ножку стола, собирала руки в тугой узел на груди, поворачивая голову, всегда приподнимала подбородок - низенькая, она всем своим видом показывала, что выше всех присутствующих на голову, а то и на две, единственная круглая отличница - она была безответно влюблена в... Отвлекло тепло, двумя аккуратными пятнами оно легло на плечи, перебралось на щеки, снова на плечи. Он выдохнул, хотел вернуться к Надежде, к Елизавете - худой и высокой оборванке, любящей вместо уроков посидеть на дереве во дворе, любящей... - ...Антон, пожалуйста, - тихий-тихий, далекий-далекий, ему сейчас ближе смеющаяся с присвистом Лиза, зов разрушил гудящую шмелями и отзвуками прошлого тишину, странный зов, знакомый только наполовину, дрожащий, испуганный, сиплый зов - Ушастик, ну? Мой будущий любимый художник, пожалуйста. Пожалуйста, очнись... Чернота проникновенно вглядывалась слепым глазом Луны в задумчивое антоновское лицо. Машина неслышно гудела, подминая под себя размокший снег, Арсений внимательно следил за дорогой и давил зевки - сегодня плохо спал. Антон смотрел на него, искренне недоумевая. Как ему теперь сидеть за первой партой в библиотеке, мысленно молясь не слышать свои результаты за очередную работу, не видеть проверенных сочинений и контрольных. Если вчера они снова сидели у кровати, смотря на постепенно темнеющие заснеженные дворы и говорили. Примерно обо всём, петляя, аккуратно ведя парусник диалога мимо острых скал неловких тем, прекрасно, впрочем, зная, к чему все приведет. Если бы не к этому, то включили бы сериал, или уселись бы друг напротив друга со своими книгами Арсений с "тяжелой до слез", Антон - с блокнотом, карандашами и своей "полезной, интересной (а к тому же Арсом подаренной)". Многозначительно помолчали, когда парусник всё-таки причалил к муторной, но нужной теме. А потом Антон, тяжело сглатывая, спросил: - А ей ведь тоже всё придется рассказывать? - Да, - Арсений сделал краткую паузу, выдохнул, - Не обязательно ей. Просто я других врачей со всеми документами и хорошими отзывами не знаю, повезло вообще, она - знакомая моего друга. Если тебе, по любой, даже кажущейся незначительной, причине, конкретно она не нравится, поищем другого кого-нибудь. - Нет, с ней хорошо, в плане... Не думаю, что с другим человеком было бы иначе. Про чакры и полезные свойства солей не говорит - и ладно, правда? - вынужденно улыбаясь, Шастун заглянул в голубые глаза, ища одобрения, Арсений кивнул. - Правда. А ты... - он замялся, ища подходящие слова, перевел взгляд с цветов на кота, развалившегося в кресле, - Думаешь, не сможешь рассказать ей? - Мне стыдно, - кладя голову на колени, прижатые к груди, Антон прикусил изнутри щеку, стыд жег уши, садистски-медленно плавил всё лицо, - Мне очень стыдно. Вам я рассказал на эмоциях, хотя до сих пор... - Ушастик, - милое прозвище, произнесенное строго, но без раздражения или недовольства, выдернуло из топкого болота однообразных мыслей, - Тебе нечего стыдиться. Хотя я понимаю, что с этим чувством тяжело бороться, особенно когда ты совсем один. Поэтому, думаю, ты можешь этот разговор с похожей фразы и начать. - Типа, "здрасьте, мой дорогой и любимый мозгоправ, признаться честно, мне стыдно за то, что меня когда-то трахнули без спроса", да? - он вскинулся, сжимая от вспыхнувшего вдруг раздражения кулаки, развернулся к Арсению, собираясь добавить ещё чего-то, пока не увидел удивленное, растерянное выражение на красивом лице. - Почему ты злишься? - спокойно спросил тот, склоняя голову к плечу. - Потому что, блин... - успокаиваясь, он прикрыл глаза, подбирать нужные выражения было сложно, где-то в голове уже верещал тонко-тонко стыд, он барахтался в куче слов в попытках найти "извините", смешивая их еще сильнее, - Простите. В плане... Блин, вы разговаривать начали, как она. Будто бы я больной. Нет, я понимаю, мне нужна врачебная помощь и всё такое, и уже будто бы глупо просить не разговаривать со мной, как с больным, вы же всё видели, но, как бы... - Я понял, Антон, не усложняй, - Арсений улыбнулся, - Завтра всё равно в школу возвращаемся, снова буду на тебя за сочинения бурчать. - Да. Спасибо, - отводя глаза, Шастун неловко улыбнулся в ответ, тревога всё еще неприятно крутилась в душе неспокойной мелкой крысой, но тут арсеньевская рука легла на предплечье, и он случайно, кажется, вообще почти этого не желая, скользнул в теплоту объятий, положил голову на чужое плечо. - Не волнуйся, всё нормально будет. Наверняка это только первые приемы так тяжело даются. Потом сработаетесь, когда она все узнает, станет легче. - Думаете, я долго туда ходить буду? - тихо спросил Антон, закрывая глаза на сошедший с ума комок стыда и прижимаясь к плечу крепче, ощущая, как под пальцами чуть вздымается и опускается спина. - Тебя утешить или правду сказать? - Правду сказать, - он неслышно, но глубоко вдохнул - шампунь с чем-то сладким, но не приторным, может, ягоды и мята, может, яблоко. - Долго. Вполне вероятно, что даже и очень долго. Зато поможет. Обещаю, что поможет. И всё будет просто замечательно, - его сердце билось размеренно и спокойно, он был рядом, говорил успокаивающие слова и очень аккуратно, нежно обнимал, положив ладони на острые лопатки, хотелось растянуть этот момент, пристально взглянув на стрелки часов, остановить их, но где-то за стеной раздался протяжный, визгливый стон и громкий скрип пружинного матраса, Арсений отстранился, выдохнул, возводя ладони к небу, и, с ненавистью глядя на стену, скептически процедил, - Вот видишь, говорил же, что увидишь ещё моих очаровательных соседей. - Скорее услышу. "Просто замечательно". Антон хмыкнул Луне, та смутилась, прикрылась тонкой серой тучкой. Теперь Арсений снова - Арсений Сергеевич, литератор. Далекий, как эта дура-луна. Зато знакомый, зато, в мятой после сна футболке и растрепанной челкой, в домашних тапках и кружкой кофе в руках, сердцу почему-то очень родной. С этой его хитрой улыбкой и задумчивым смешным прищуром, когда в документах опять какая- то путаница и "Сережа, блин, ты списки руками вообще составляешь или чем?", сказанное про себя, но и для того, чтобы Антон удивленно взглянул на него, а Арсений в ответ на это загадочно отвел глаза. С грустной улыбкой, когда он отдавал Александра Александровича соседке, благодаря кота за составленную компанию, соседку - за предоставление этой самой компании во "внеурочные" часы. Испуганный и злой, радостный и грустный, задумчивый, взволнованный, уставший, до слез человечный. Не лощеный, не идеальный - хоть это ему тоже шло. Ловя его всё ещё настоящее отражение в зеркальце машины, Антон тоскливо вздохнул. Заметив шастуновский задумчивый взгляд, Арсений удивленно вскинул бровь. - У меня от недосыпа из мешков под глазами картошка посыпалась или почему ты так смотришь? - Буду скучать по вам такому, - совершая очередную дурость, говоря правду, Антон просто молча и без долгих раздумий простил себя, за последние пару-тройку-четверку дней от говорил и делал вещи похуже. - Всё ещё есть возможность завтракать вместе, к тому же на этой неделе я начну допы по литературе для десяток, хочу объяснить заранее, что вам нужно будет делать летом и, может, даже научить чему-нибудь егэшному. Если ты будешь один - наболтаемся ещё, - хмыкнув, Арсений просто пожал плечами и вернул всё свое внимание дороге. Антон силой вытянул себя из ступора - Арсений понял его. И, кажется, ну вдруг, возможно, тоже не хочет оставлять его, тоже будет скучать. Где-то за ребрами взорвался праздничный фейерверк. Показался знакомый двор, знакомые ворота. И знакомые лица рядом с малознакомой фигурой сторожа. - Приехали, Ушастик. Вот и компашка твоя стоит. Глянь, Эд сейчас от смеси злости и радости просто лопнет, так что будь поаккуратнее, не хочу стать свидетелем физического насилия над тобой. Или над ним. - Просто не знаете, на кого ставить? - уже отстегивая ремень безопасности и натягивая лямку рюкзака на одно плечо, весело спросил Антон - вдруг стало очень легко и свободно, дышалось так, как не дышалось давно, очень, очень давно. - Скорее не хочу делать тяжелый моральный выбор, - заметив пристальный, любопытный взгляд Шастуна, Арсений только улыбнулся ему, покачал головой, - Бегите по комнатам, мне еще парковаться. Спокойной ночи, Антон. - И вам спокойной ночи, Арсений Сергеевич, - уже хлопая дверью и оскальзываясь на размокшей, превратившейся в гравийно-грязевое месиво дорожке, ответил он, как-то странно это официальное "Арсений Серегеевич" ложилось на язык, как-то неоправданно тяжело, ложно-отстраненно, зато взгляд, искрившийся теплотой и радостью из под черных ресниц был легким, привычным. Дима, в толстом свитере и вроде бы в новых очках, в тех же тяжелых зимних ботинках, с серьезным лицом, со внимательным прищуром, стоял, пряча ладони в карманы школьных брюк, а ведь в них наверняка было прохладно. Сосредоточенный, он быстро осмотрел друга с ног до головы. Здоров? Глаза сверкают, на потрескавшихся губах - широкая лыба, всклокоченные волосы пушатся, мелкие золотистые пружинки скачут, когда шагает широко, но неуверенно, даже лицо не такое осунувшееся, хотя при бледном свете фонарей и луны на лице яркими полумесяцами выделяются синяки под глазами. Только хвостом не виляет, доволен, как щенок лабрадора. Или котенок, удовлетворенно смотрящий на растерзанную хозяйкову кофточку. Тень того изможденного, пьяного, залитого кровью, слезами и соплями подростка все еще маячила рядом, в острых скулах и коленях, ярко выступающих сквозь джинсы, в том, как нервно он крутил кольца на пальцах, пока ехал - зоркий глаз Позова уловил и это. Но сейчас она отступила, и появилось что-то новое. Даня рядом только кивнул - понял. Он многое понимает, хоть и молчит почти всегда. Переглянувшись, друзья коротко улыбнулись - Шаст в порядке. Шаст вернулся. Насовсем. Выйдя из машины, он неаккуратно, не оборачиваясь, захлопнул дверь и побежал к ним, опасно проезжая тонкими подошвами кед по мокрой земле. - Антоха, ну ебать тебя через три кобылы, ну мать моя! - Эд, широко раскрыв руки, метнулся к нему, поймал, подтащил к остальным. Тихо смеясь, они обнялись - странное переплетение рук и густой клубок пара, сгустившийся над ними - ночью все еще сильно морозило. В одно плечо Антону упирался подбородок Дани, в шею громко и без стыда матерился Эд, сжимая его до хруста в ребрах, в другое ухо что-то бормотал Дима, что-то о том, как сильно они переживали, о том, как много ему придется рассказать. Где-то в глубине груди упала и разбилась, расплескивая содержимое, хрупкая баночка с нежностью. Золотые искры слепили, но грели, плясали вокруг яркими пятнами фонарей, жадно вдыхая свежий, пропахший стремительно наступающей весной воздух, Антон стойко сдерживал громкий смех, наполняющий легкие без особых причин, жмурясь, он цеплялся за друзей, будто боялся, что сейчас эти лица, руки, легкие джинсы и брюки, массивные кроссовки Эда со светящимися шнурками, медь волос Дани, его потрепанная куртка с брелком-собачкой на молнии, тяжелый, северный свитер Димы, его очки и пара кожаных браслетов, все это разом исчезнет, и перед ним раскроется ночная бездна с острыми зубьями грозовых облаков, со слепыми глазами-звездами и пастью - космосом. Но они были здесь, рядом. Был еще где-то далеко, но все же был, Макар. И был Арсений Сергеевич - просто Арсений, Арс. И от этого чуть отпускал страх, растворялась тугая петля животного ужаса на шее. - Откуда ты таким свитером разжился, а Шаст? - отстраняя его не только от себя, но и от остальных, ехидно улыбаясь, спросил Поз. - Арсений дал... Эд, пошутишь, и я тебя ёбну, - оттягивая высокий ворот, шутливо пригрозил Антон расплывшемуся в довольной ухмылочке Выграновскому, осекся, услышав многозначительное кряхтение сторожа, должно быть, кряхтел он последние пару минут, - Извините, мы уже уходим. - Это понятно, а свитер? - как только они отошли от черной фигуры в куртке защитного цвета, коротко шепнул Шастуну Эд. - Блять, - сжимая пальцами переносицу и обреченно вздыхая, коротко и емко выразил свое отношение к произнесенному Антон, ему на плечо легла позовская рука, холодная, красная от неприятного мороза. - Ты должен смириться и помнить о формулировках, пока он рядом... - понимающе, но строго поучал его Дима, мастерски сдерживая улыбку - Эд шел, довольный собой и чужой реакцией, Даня не сдерживался - тихо подхихикивал. - Ну чего у вас там было, ну, рассказывай, - тряся его за локоть тараторил татуированный, не замечая скептических взглядов, - Иначе я умру от любопытства. - Обломишься! - возмущенно всплеснул руками Антон, оглянулся на Диму с Даней, ища поддержки, те старательно отвели глаза, обменялись стандартными репликами о хорошей погоде и ярком солнышке, - Сейчас уже ночь вообще-то. И я вам в любом случае ничего не скажу! - Значит, есть что скрывать! - неумело, но старательно удивился Позов. - Да нечего! - Ты ведь сказал, что ничего не будешь рассказывать, а значит, ты в теории мог бы. Как следствие - что-то было, но ты не хочешь, а не не можешь, - медленно и с расстановкой разъяснил Даня всё изначально понявшим друзьям. - Может, потом расскажу, - отбрехался Антон, - Когда-нибудь. Когда буду в говно. Неловкое молчание - кеды вдруг громко зашлепали по тропинкам, ветер засвистел в ушах, болезненно врезаясь в барабанные перепонки, скрипнула массивными ржавелыми петлями боковая дверь, у которой изредка можно было поймать курящих учителей или уборщиц, они быстро, умело скрывались за небольшим выступом, приподнимали плечи и принимали совершенно непринужденный вид, Павел Алексеевич, например, умудрялся при этом ещё и обвиняюще поглядывать на учеников. Антон неловко повел головой, собирая брови у переносицы. - Простите, не подумал. - Мы волновались, - тихо пробормотал Даня, развязывая красный шерстяной шарф, повязанный, видимо, Димой - сам он подобной осознанности никогда бы не проявил. - Спасибо. В плане, - шурша курткой, осекся Шастун, перевел дух, еще один неудобный, тяжелый диалог просто обязан был состояться, оставлять друзей в полном неведении он и сам не хотел, - Я не рад, что заставил волноваться, просто вроде и как бы... - Поняли мы, не бубни, - оборвал его Позов, заботливо похлопывая по плечу, - И не переживай, можешь потом рассказать, если сам захочешь. - Да. Спасибо. Ещё раз, - облегченно выдыхая, он благодарно кивнул, понимая, что имеет в виду Дима - он может рассказать ему с глазу на глаз, а после они уже вместе решат, что можно передать впечатлительным и в некотором роде даже слишком деятельным друзьям, а что лучше пока придержать, он всегда был спокоен, обещал это спокойствие и Антону тоже. По-мышиному быстро они разбежались по комнатам, даже не шурша носками по ковру, знакомые коридоры уводили вглубь корпуса, сплетались с лестницами и крохотными закутками, тупичками, полными цветов, пальм в тяжелых "под булыжник" горшках и небольших стойках с самым разнообразным хламом - потерянными, и не особенно-то ищущимися тетрадками, карандашами и ручками в общих низеньких стаканчиках, брелками и наушниками, такая стойка с пропажами была почти на каждом этаже, и сколько ни ругался директор, сердобольные уборщицы не хотели выкидывать детское добро - продолжали аккуратно складывать его на подоконники или такие вот полочки. Вытертые, плотные ковры и большие окна, в которые заглядывала блеклая ночь, растерявшая свой зимний лоск, сияние снега, острые белые стрелы сосен и бескрайние гладкие лбы холмов. Серая, грязная, она и сама хотела снять надоевшее черное платье с некогда белым манто. Медленно на лес и на школу ложилось тепло. - Хочешь сказать, что случилось? - снимая свитер, шлепая к шкафу, задал вполне ожидаемый вопрос Дима. - Не хочу повторяться в третий раз, но хочу рассказать, чтобы не было тупых недомолвок, - уже лежа на кровати, все в тех же свитере и джинсах, Антон прикрыл глаза, - Можно я кратко и по пунктам? Только там, как сказала бы моя психиатр, "не самые легкие для восприятия темы" есть, уверен, что хочешь слушать? - Да, - он сел на свою кровать, держа дистанцию, давая полную свободу, ни слова не сказав про "моего психиатра" - первая проба почвы оказалась удачной, можно идти дальше. - Хорошо, тогда... - быстро, сухо и почти бесчувственно, с закрытыми глазами, сухими губами, он проговаривал слова: "паническая атака", "сны", "Виктор", "секс без согласия", "режусь", "анорексия", "лечусь", - Хочу, как она сказала, выйти в стойкую ремиссию. Может, придется таблетки пить даже. Прикол, да? Отчим думает, я тут бадминтоном изо всех сил занимаюсь. А я ко врачу теперь хожу и ссу ей в уши своим нытьем раз в неделю. - Антон? - голос всё такой же спокойный, но сам Дима - бледный, с крепко сжатыми челюстями и страшно-черными от злости глазами, сильный и будто бы стальной, а на деле же блестящая в свете новых, белых фонарных ламп кожа казалась фарфоровой, и только чудом от шастуновских слов не пошла трещинами, - Не говори так, это очень серьезно. А еще... Я это... - Чего? - быстро сев, Антон вздрогнул, злоба исчезла, осталось только тепло и усталая, но полная облегчения улыбка - Я горжусь тобой. Ты молодец, что решился, Антон. - Да ладно тебе, это же херня, я там как хуйло сижу, - стягивая ставший любимым свитер, на секунду он подумал, что не станет напоминать Арсению о нем, шаловливая мыслишка быстро подхихикнула где-то на самом краю сознания и скрылась в быстро надвигающемся сонном тумане. - Дурак, - покачивая головой заключил Позов, - А про одежку свою так и не сказал, жлобасина. - Он просто одолжил мне свитер, - смущенно пробормотал Антон, снимая джинсы и быстро натягивая легкие пижамные штаны. - И напоминать ему об этом, коне-ечно же не будешь? - иронично вскидывая бровь, протянул Дима, наблюдая за тем, как возмущенно-широко распахивается антонов рот, - Не бугурти, по тебе все видно. - Ты жучара очкастая! - зашипел тот. - Ну конечно я прав, боже всемогущий, ну конечно, - уже откровенно смеясь продолжал Позов. - Да! В смысле нет! Я же постирать его должен, высушить, подыскать удобный момент, чтобы напомнить ему об этом, понимаешь? - Ага, мне-то мог бы и не пиздеть, конечно, но бога ради. Только по инструкции стирай, а то сядет, и всё - пизда тебе, мой заботливый друг, - зашуршало одеяло, скрипнул матрас, Дима широко зевнул, откладывая очки на прикроватную тумбочку. - Да чего там стирать-то, не объебусь, не дурак, - почти обиженно пробубнил Антон, обещая самому себе внимательно прочитать с утра бирку. - Тебе пизда, Антон, - Эд ржал. - Я же говорил, ты - дурак, - Позов смотрел на него со сложным лицом и едва сдерживал насмешливую улыбку. Даня особой проблемы не видел, но принимал посильное эмоциональное участие. Антон Шастун смотрел на черное нечто, свисавшее с металлического троса в сушильной и в душе не ебал, что с этим можно сделать. - Я же правильно стирал, что за поебень? - разочарованно протянул он, боясь даже прикоснуться к тому, что раньше было симпатичным свитером, арсеньевским симпатичным свитером, арсеньевским симпатичным свитером, который тот одолжил на довольно краткий промежуток времени, и, вполне вероятно, рассчитывал получить в целости и сохранности обратно. - Стирал правильно, это да. Только вот на кой хуй ты его так повесил? - аккуратно приподнимая ворот, спросил Дима. Он выразительно посмотрел на четыре большие прищепки, на которых и висел свитер, две - на рукавах, две - на подоле, специально, чтобы не оттянулись плечи. - Да я ебал как его вешать? Я же аккуратно, со всей нежностью, так сказать, - в голосе пробивалось заметное смущение с примесью страха, он испортил чужую вещь, вряд ли дорогую сердцу и ценную, но чужую. - Вот тебя за это со всей нежностью на столе и разложат, - хмыкнул Эд, растягивая в стороны непомерно длинные теперь рукава, - Нихуя они оттянулись. - Эд, выйди подрочи, мы поняли уже, что Егор не дает, - протянул Даня, разглядывая свитер изнутри, - А у нас вкусно кондиционер для стирки, оказывается, пахнет. - А ты хоть иногда одежду стирай, - тату на лице чуть подсветилось розовым, - И херню не неси, я всегда так шутил. - Нихуя себе, дорогой мой голубой друг, а какого это, простите, хера, я узнаю всё последним, а? - Антон, корча из себя оскорбленную невинность, забрал испорченное, растянутое шерстяное чудовище из рук друзей и убрал в рюкзак, судорожно думая, что с ним можно сделать за день, - Егор? Это который "ня" и "ми"? - Да бля, - потирая шею, буркнул Эд, - Ну да. Ну он. Он классный на самом деле. При нем про дрочку-дочку и братца-анала не пошутишь, но у меня для этого вы есть. А он... Ну блин, с ним про звезды там поговорить, романтику устроить, такую хуйню. Он классный, просто наедине. - Ну ла-адно, познакомишь потом? Интересно же, кто твое черное, татуированное сердце покорил, а? - Ага, конечно, а ты расскажешь, что у тебя там с твоим литератором было? - С каких это пор он моим стал? - Блять, Дань, - Дима многозначительно глянул на него, устало обращая взгляд к небу, - Когда я буду говорить, что меня заебал мой дурак, ты напоминай, что со своим умудряешься справляться уже который год. - Без базара, - многозначительно покивав друг другу, они продолжили наблюдать за стандартной ситкомовской перепалкой двух дураков. Рюкзак неприятно жег изнутри растянутый свитер. Учителя приветствовали Антона в основном сдержанно, после уроков коротко спрашивали о самочувствии, важно кивали, прикрывая глаза, глубоко вздыхали и перечисляли параграфы, обязательные к прочтению, Антон старательно всё забывал, как только за спиной со скрипом захлопывалась дверь. Волновало только одно - свитер. Свитер и то, как его исправить. Руки автоматически вели конспекты, голова пыталась что-то запомнить, а мелкие мысли крутились и жужжали, как мухи, роясь вокруг одной темы. Каждый раз на словах "на следующем уроке вас ждет контрольная", конечно, пробирали мурашки, он мученически возводил глаза к небу, после ронял голову на сложенные руки и шумно вздыхал, под тихое хихикание Позова. - Ну конечно блять, как же я не к контрольной с больничного вышел, я же везунчик такой ебать, - бубнил он, записывая дату очередной проверочной на полях, прекрасно зная, впрочем, что ни одной темы из озвученного учителем списка не повторит, даже мельком в учебник не заглянет. - Я помогу разобраться, всё будет нормально, не ссы, - Дима похлопывал его по плечу, улыбался, - Всё решим с этой физикой ебучей. Не повезло только на химии. Мило улыбаясь, Ира прошла по рядам, раздала по три мелко заполненных листа с заданиями, на ее красивых, полных губах блестела нежно-розовая помада, изящное вязаное платье из какой-то пушистой, мягкой шерсти, подчеркивало трепетность карих глаз, распущенные волосы аккуратной волной ложились на прямые плечи. Благоухая цветами и чем-то еще невыносимо сладким, она заботливо поинтересовалась антоновским здоровьем, и, сочувственно кивая, протянула ему листы. - Если не справишься - нестрашно, но помни, что ты всего два урока пропустил, половина точно должна получиться, - она провела длинным ногтем с очаровательным улыбающимся котиком по первым пятнадцати задачам, - Но всё-таки тебе я дам возможность пересдать, если что. Удачи. - Хорошо, спасибо, - тяжело сглатывая, Антон просмотрел первые уравнения. - Помните, эти задания на всю "пару", в перемену болтать вас я не отпущу, буду зорко следить! - уже садясь в кресло звонко проговорила она и углубилась в бумажную работу, каждые пару минут окидывая аудиторию внимательным взглядом - следила действительно зорко. - Это пиздец, - шепнул с задней парты Эд. - Задания знакомые, не уверен, но конкретно эту работу она могла стырить, - еле слышно пробормотал Дима, листая свой вариант, - Антон, доставай телефон, сейчас поймем. Со своего места, если извернуться, изобразить усиленную мозговую деятельность и сопутствующее ей страдание, мог сработать и этот план - Шастун так однажды скатал зачет, внутренне содрогаясь, в тот раз тему не понял даже Позов, пришлось срочно гуглить. Отточенным движением "у меня так зачесалась ляжка, что я сейчас сдохну, если не почешу", он вытащил из кармана телефон. Многие ошибочно считают вариант "телефона на стуле" заведомо проигрышным, но не Антон. На лице - львиная доля безразличия, он все-таки не отличник, на тройку или двойку по химии харкал с высокой колокольни, но не без толики раздражения с непониманием, все-таки и не двоечник, хуй на тройку или двойку не клал. Он сейчас - нечто среднее, нечто, вспотевшими пальцами нервно задающее вопрос всезнающему гуру. Иногда - потереть лицо или глаза той рукой, что быстро перелопачивает интернет в поисках ответов, иногда тяжело вздохнуть или даже подозрительно зависнуть на невидимой точке слева, дожидаясь пристального взгляда карих глаз на себе, тихого покашливания - "Антон, проснись, что ты там читаешь? Не ответы ли?". Тогда встрепенуться и лениво вернуться к тесту. А тем временем найден клад, не медь - настоящее золото. Внезапную, как позже оказалось, работу, Ира почти полностью скопировала с древнего, забытого всеми сайта для учителей с готовыми проверочными и контрольными. Своими правильными ответами уже успели разжиться Даня, Эд и Егор, до того трясущийся над собственным листом и чуть не плачущий, что Антону стало его жалко. Себе он успел наскрести только половину ответов, Диме - треть. Первый вариант она, как видно, готовила сама. - Блять, Ирина, ну ёб твою мать, - зло бубнил Позов, усиленно намыливая руки, и глядя в глаза собственного отражения, - Вот какого хуя такая несправедливость? Она эту хуйню два раза очень бегло объяснила, и я, блять, не понял из этого не пизды. Если бы после не посмотрел вебинар и половины не сделал бы, серьезно. - И почему ее тут держат? Если объясняет через жопу? - Антон, изредка выглядывая в коридор, контролировал перемещения кузнечика, она важно прохаживалась вдоль кабинета, ловя аккуратными ушками каждое слово, повезло, что они успели смыться в туалет вдвоем - остальные молчали, угрюмо пялясь в стену, за такие контрольные химичку и не любили, целых пятнадцать минут торчать в рекреации и ждать звонка, чтобы потом еще сорок пять писать контрольную - фанатов не было. - Не, Шаст, так-то нормально. В принципе осознаваемо объясняет, просто не хочет признавать то, что мы тут все не гении и иногда нужно повторить "для тупых", - смывая с рук мыльную пену, злобно проворчал Дима. - Уж ты-то не тупой, Поз, не нагоняй, - Антон нахмурился, глядя в обеспокоенное, усталое лицо друга. - Да, может, я и не тупой, но иногда мне нужно услышать материал еще раз, словами попроще, может. Еще раз - и я все пойму, но она будто не хочет признавать, что учит обычных подростков, а не гениев мысли, блять. - Вот. Видишь, проблема-то всё равно в ней, а не в том, что кто-то тупой. - Да, - Дима кивнул, - Ладно, раз уж ты ничего на мою восемнадцатую и двадцатую не нашел, буду ебаться с ними сам. - Пожалуйста, все равно я никогда не мечтал о тройнячке, - невесело и скорее механически отшутился Антон. - Что у вас с Эдом такое? Решайте проблему, а то мы с Даней страдаем, - Поз ткнул его в бок. Дима вышел из кабинета химии хмурый, уставший и всё ещё злой. Последние задачи он дорешивал, краем глаза наблюдая за медленно приближающимся шерстяным платьем, прихватывая зубами внутреннюю сторону щек и матерясь сквозь плотно сжатые губы. Подписывал работу он чуть не в руках Иры, умильно улыбающейся его торопливости. Оценки всегда были для Димы больной темой, видя красные четверки или, что уж совсем редко - тройки, он тяжело вздыхал и, сжимая беснующуюся гордость в кулак, шел к преподавателю с вопросом "а чем закрыть?" или "а как исправить?". Иногда он с полными тоскливой обреченности глазами отвечал на звонок вечно волнующейся, беспокойной матери и подолгу с неизменно скучающим лицом слушал ее наставления, слушал, как много денег съедает школа, слушал, как тяжело им дается работа на его будущее, и как ему должно быть легко по подготовленной ими дорожке идти к своей цели. - Дим? - сжимая лямку рюкзака неловко позвал его Антон, - Ты не переживай так, у тебя всё получится обязательно. Или давай я на всякий случай спрошу, в какой форму пересдача будет? Подготовимся вместе заранее, если ты волнуешься, а? - Всё в порядке, - отмахнулся Позов, помотал головой, сгоняя неприятные мысли, - Плевать. Плавали, знаем, в курсах. Лучше думай, как не отхватить пиздюлей от литератора за свитер. - Да это прикол же, ну. Скажу ему просто... Что уж тут поделаешь, - недоверчиво глядя в резко изменившееся лицо друга, Антон прищурился, но то ли свет так падал, подсвечивая яркие желтые точки в карих радужках, то ли улыбка была слишком натуральной, но Дима, кажется, и вправду не слишком волновался, не слишком печалился. - Не скажи! Я тут вроде нашел способы! Как можно исправить "неумолимо поврежденное изделие", - их догнал Эд, широко улыбаясь и показывая статью на подозрительно-знакомом зеленом сайте, - Только нужна горячая вода, отпариватель или утюг, тоже горячие, такие вещи. - А ну то есть, - понимающе подхватил Позов, приподнял брови, выразительно смотря на Антона, - Ну, давай, это твоя реплика. - Блять, я не буду говорить, что можно просто Арсению отдать и на нём сядет! - зашипел Шастун, наиграно-злобно переводя взгляд с одного друга на другого. - Но ты же сказал, - со всей возможной важностью отметил Даня, возникая откуда-то из-за спины Выграновского. - Идите нахуй, - смущенно пробормотал Антон, - Как там можно всё поправить? Всё поправить не получалось. Они стягивали пряжу, как могли, но она упорно держала свой новый уродливый вид. Из прачечной шумную, ожесточенно спорящую компанию вытурила бойкая уборщица, подталкивая высокого, кудрявого и лопоухого под локти, юркого, быстрого, короткостриженного и с черными тату по всему телу - этого она знала и остерегалась, знакомые говорили, что он торчит на чем-то и из школы не вылетел только благодаря батиной протекции - аккуратно под лопатки, умный и вежливый, в очках, выше сам, бормоча вежливые прощания напоследок, рыжего и заросшего - куда-то в спину, впрочем, он не особо-то и сопротивлялся. - Погодите! - высокий, тощий и кудрявый обернулся к ней, подошел в два широких шага, извинился, поздоровался, снова извинился вместо имени, - А вы не знаете, можно как-нибудь растянутую вязаную вещь стянуть обратно как бы? Если она пока сохла, растянулась прям сильно. - Ну, - она засмущалась, поправила волосы под цветастым платком, этот парнишка напоминал ей ее собственного племянника, балагура, бестолкового, но очаровательного бездельника с сияющими глазами и полным детской наивности лицом, - Нет, только если распустить и связать заново. А что, не одеть больше? Размер испортился? - Да, там рукава вытянулись, только мне надевать нормально будет, ну ладно, спасибо большое. До свидания. - Да не за что, - она смутилась, опять одеть-надеть перепутала, дочка сколько раз поправляла, глаза закатывала, а всё никак, всё не получается совсем, путаются слова. - А я говорил, что ничего не получится, - Антон горестно вздохнул. - А если такой же найти и заказать? Лиля, может, привезет, - задумчиво протянул Дима, одним взглядом спрашивая у Эда, возможно ли это, тот несколько раз охотно кивнул - Есть там бирка с брендом? - Нет там бирки, - Шастун покачал головой, - Не знаю, была наверное, когда-то, но он отрезал. Да и все равно заметно было бы. Блин... Вот я лох. - Да, ты лох, - Выграновский широко улыбнулся, ткнул его в плечо кулаком, как Макар, но гораздо слабее. - Да вы все такие себе, - знакомый до невольной улыбки голос, вывернувший из-за угла черный пиджак и идеальная до каждой складочки и ее отсутствия белая рубашка, новенькие скрипучие ботинки, Арсений прищурился, внимательно посмотрел на часы, - Или меня обманывает зрение мое, или вы опаздываете на физкультуру, одно из двух. Сергей Борисович явно не будет доволен, если вы не явитесь. У тебя, Антон, освобождение до конца этой недели, он предупрежден, - последнее, в его излюбленной манере, литератор произнес, уже уходя. - Сделай со своим мужиком что-нибудь. Чего он такая сука вредная, а? - обиженно хмурясь, вслед угольно-черному твиду пиджака, пробубнил Эд. - Он не сука хотя бы только потому, что у меня есть освобождение, а у вас - нет, - довольно задирая нос, Антон едва сдерживал нахлынувшую вдруг грусть. - А ты, значит, сука продажная, - хохотнул Выграновский под ехидно-заебанные вздохи Дани и Поза, те просто смирились со стремительно приближающейся подготовкой к кроссам, скоро весна, тепло, а вместе с ним и марафоны бега по лесным дорогам, им было не до привалившего Антону счастья. Он пристально разглядывал картину, начатую будто бы вечность назад. Счастья не было. Была тяжелая, грузная печаль, привычным холодным манто легшая на плечи. Батареи медленно теряли жар, и в комнатах обосновалась неприятная прохлада. Долго не раздумывая, он натянул испорченный свитер. Запаха арсеньвеского парфюма не осталось, но было достаточно и того, что это его свитер. В нос ударил приятный запах краски, пальцы привычно сжали толстую кисть, сейчас его не интересовала тонкая работа - контуры и тени, крохотные детали, которые он переделает еще тысячи тысяч раз, затрет, перекрасит, передвинет, с высунутым кончиком языка, крепко сжимаемым зубами и губами, недвижимыми, гипсовыми пальцами будет держать кисть и выводить, подчеркивать, обозначать мелочи, следя за каждым движением беличьего ворса с крохотной каплей краски. Сейчас он замер перед картиной с палитрой в одной руке и кистью в другой, нервно, запястьем убрал со лба прядь волос, неприятно щекочущую кожу, нахмурился. Отложил инструменты и повертел холст, ловя им попеременно яркие лучи постепенно скатывающегося к закату солнца и отсветы небольшой, совсем бледной лампы. Поерзал на полу, снова взял крупную кисть, прикусил деревянный кончик. Тяжело выдохнул. Работа не шла. Яркие рыжие отсветы на боку, бедре и предплечье казались теперь аляповатыми, неорганичными, яркий контраст с блеклой сероватой простынью и свежими голубыми облачками резал глаз. - Всё должно быть совсем не так, - поджав губы, он отстранился от картины, сложив руки на груди, почти обиженно, с примесью презрения, пристально посмотрел на нее ещё раз. - А как должно быть? - знакомый голос, он сел рядом на корточки, шурша рубашкой. Должно быть аккуратно, в одном тоне. Должно быть тепло и уютно, как было в его квартире. У него дома. Безопасно и светло. Как в то утро, когда он уловил еще во сне приятный запах блинчиков, сжимая в объятиях подушку, довольно улыбнулся. Неожиданно в окно неловко скользнул солнечный луч, лег с рядом его лицом, выжидая пробуждения, неловко приплясывал на одном месте, сгоняемый черными тенями веток. Он боялся открыть глаза, боялся, что увидит только одинокую квартиру, темный коридор, крохотную кухню с золотой бляхой иконы на стене рядом с холодильником и бескрайние стены одинаковых домов с одинаковыми же утренними представлениями в крохотных экранчиках окон, но к лицу вместе с лучом приблизился кот, сопя рыжеватым носом. Он недовольно фыркнул, потянулся, боднул его в подбородок и, чуть потоптавшись, привалился пушистым боком к лицу. Пришлось сесть, отплевываясь от шерсти, ткнуть кота в бок, чтобы не наглел, и прошлепать на кухню. Выглядывая из-за двери, пару секунд понаблюдать за утренними арсеньевскими пританцовываниями у плиты, впрочем, сегодня в наушниках играло что-то довольно лиричное - лопатка в правой ладони рассекала воздух совсем медленно: влево, чуть покружить, медленно вправо, где-нибудь посередине обязательно наклонить вперед, следуя ритму. Плавно покачивалась голова то к одному плечу, то к другому. Он неловко кашлянул, Арсений кивнул - услышал, и выразительно посмотрел сначала на чайник, потом на табуретку - включи чайник и сиди, не рыпайся, иначе шлепну лопаткой. Вода вскипела, на тарелку лег последний золотящийся блин, их оказалось не так много, видимо, сегодня завтрак послушно съедает только Шастун. Арсений наконец вынул наушники из ушей, улыбнулся и пожелал доброго утра. А потом они сидели и пили чай, болтая о совершенных безделицах: говорил в основном Арсений, изредка прерываясь на кофе и красноречивые взгляды, направленные на всё еще полную шастуновскую тарелку, тот мученически вздыхал, но блинчики брал. Один за одним, медленно, неохотно, но, под ободряющим взглядом и с чужой теплой улыбкой - легко. Арсений сидел на столешнице - уже удивительно привычная для Антона картина - и тихо рассказывал о постановке в одном из питерских театров. Крохотная сцена, крохотный зал, духота и жар софитов, выжигающий воздух не только для актеров, но и для зрителей. Яркий свет и еле уловимый запах грима, так близко, что перехватывает дыхание, разворачивается жуткая история обезумевшего базарного торговца, человека вроде бы мелкого, неважного, ненужного. Но человека, силой выжегшего на лике истории собственное имя. Антон слушал, разглядывая воодушевленное лицо литератора, он улыбался воспоминаниям, прикрывал глаза, когда не мог найти нужное слово, тяжело вздыхал, говоря, что в Москве такого театра найти не смог. Крохотного, полуподвального, почти тайного театра, спрятавшегося меж питерских домов, он, будто в теплый плед, завернулся в бледно-желтые, зеленоватые, серые, красные стены с одинаково-стеклянными заплатками окон и железно-пыльными - дверей. Он скучал по Питеру. Тоскливо разглядывая грязный двор, он пил кофе и продолжал говорить, а Антон слушал, зачарованно, внимательно, сердце приятно-быстро, но ровно колотилось за ребрами - последние дни напоминали самый приятный за всю его жизнь кошмар, и, может, крохотная, тревожная мысль крутилась в голове, не переставая, может, он готов был увидеть любой кошмар, многое готов был сделать только для того, чтобы Арсений, не скрывая тихой печали, сказал ему: "знаешь, Антон, я правда очень скучаю по Питеру". Открыв глаза, он повернул голову и выдохнул, литератор сидел рядом, ждал ответа, но всё, что крутилось в памяти на повторе, как не надоевший ещё пленочный фильм, описать было сложно. Передать красками - проще, но ненамного, вот и сейчас он сидит с чистой кистью в зубах и измазанной палитрой в руках. Ничего не получалось. - Я не знаю. Не так, как сейчас, - мысль о том, чтобы отстраниться, уйти от внимательного взгляда, скрыть картину, снова спрятаться, появилась и исчезла так быстро, что он даже не успел испугаться, Арсений был рядом с ним и в более странных ситуациях, сейчас вряд ли осудит, - Мне не нравятся контрасты, но без них не выйдет так, как я задумывал изначально. Фигура должна выделяться на фоне. А я цвета подобрать не могу. - Звучит печально, - он вздохнул, осматривая картину, в глазах не мелькнула и капля узнавания, ну да, если не знать доподлинно, это пока - просто тело, лицо - пара цветных штрихов, - Нет вдохновения? - Скорее нет понимания того, на чем я хочу сделать акцент, - он указал на лицо и видную часть грудины, - Сюда, чтобы ярко была видна голова или на все тело в целом, чтобы виден был, скажу так, рельеф. Как бы тело в принципе. Ну, что-то типа. - Я понял. Может, это всё дело времени? Подумаешь, и идея придет? - Наверное... - неопределенно пожав плечами, Антон обернулся к Арсению, - Надеюсь, по крайней мере. - Я в этом уверен. А вообще зашел спросить, как ты? Первый полноценный день в школе всё-таки. Не то чтобы я опасаюсь чего-то, но вдруг. - Звучит так, будто опасаетесь, - иронично заметил Антон, с накатившей вдруг холодной дрожью понимая, что сидит прямо сейчас в безнадежно испорченном арсеньевском свитере. - Я бы иронично ответил, но не хочу, - он хмыкнул, вставая, - Ладно, пойду. Не забывай о допах, я всё еще жду от тебя сочинений за прошлую неделю. - С вами забудешь, - пробормотал себе под нос Антон, искренне надеясь на то, что Арсений услышит, и, судя по насмешливо вздернутому носу и ухмылке, услышал, - Кстати, ну так, на всякий случай, у вас какой любимый цвет? - Если надеешься связать мне новый свитер взамен вынужденно присвоенного старого - не трудись, я уже забыл о нём, а тебе вот так, с растянутыми рукавами, даже идет, - уже открывая дверь, он задумчиво посмотрел на картину через плечо, нахмурился, - А вообще я бы внимательнее присмотрелся к голубому или синему. Может и получится. Впрочем, я не художник, до завтра, Антон. - До свидания, - обернулся к уже закрывшейся двери Шастун. За дверью раздался возмущенный бубнеж, кажется, литератор отчитывал кого-то за прогул физры. Антон почувствовал, как сама собой на губы наползает и ложиться самодовольная усмешка - а ведь его и пальцем не тронули, сидит тут и рисует потихоньку, все больше внимания уделяя голубым оттенкам. Но пока что-то совсем не клеилось. Неделя без физкультуры прошла, как единый благостный миг, мелькнула счастливым белым хвостом и исчезла в тающей сказочной дали. Спокойная неделя без физры - вместо неё Антон прибирался в библиотеке под тихое клацанье литераторской клавиатуры, таскал в кабинет химии микроскопы из кладовки - завис в ней минут на сорок, разглядывая самого разнообразного размера коробки и коробочки с надписями красным маркером на боках: "книги", "худ.мат.порч. оставить до возможности", "матем.1991", загадочное "моё" с чьими-то методическими заметками о преподавании в толстых общих тетрадках без полей -, лежал на чердаке, закинув руки за голову, слушая аудиокнигу, правда, голос у чтеца был настолько бархатный и приятный, что отвлекал от сюжета. Поэтому на свой первый урок после почти двухнедельного перерыва он шел без особого желания, ободряли только тычки Эда с Позовым, тем было до смерти скучно на физре вдвоем - Даня продолжал держаться амёбовато, задыхался после первого же круга и отмахивался в ответ на любую попытку завязать разговор. - О боже мой! Какие люди явились! - Сергей Борисович широко улыбнулся, увидев в неровном строю позевывающих десятиклассников Антона, - Я думал, ты с концами решил физру гулять. Ну, ладно! - Я не гулял, - сердце тронуло едкое недовольство, обидно, он ведь действительно не прогуливал эти две недели. - Да я знаю, - миролюбиво отмахнулся физрук, громко хлопнув в ладоши, он широко улыбнулся, - Ну, дорогие мои, что, хорошие новости сегодня вам поведаю! - Нихера, "поведаю", - с важным видом Эд кивнул, неумело пародируя учителя, его бормотание должны были услышать только Поз с Антоном, но выразительный взгляд Сергея Борисовича сказал об обратном. - Бежишь на круг больше остальных, раз язык за зубами не держишь, - строго отчеканил тот, насмешливо приподнимая брови, - Хорошие новости! С этой недели открывается бассейн! Это раз! Мы начинаем готовится к позде-весенним кроссам - это два! На прошлых уроках мы так, разминались, а сейчас будем играть по-крупному. В плане, совсем почти играть не будем, чисто офэпэ. У нас будет одна игровая тренировка по субботам. Вы что хотите? Волейбол, баскетбол? Разномастный, гудящий до неприятного звона в ушах хор четкого ответа не дал. - Давайте руки поднимать, у нас же демократия. Кто за баскет? - не так уж много, но вся нурлановская шайка, довольно улыбаясь, вытянула руки. - Ну конечно, этим лишь бы попиздиться, - Эд раздраженно мотнул головой, тыкая в бок Антона, - Глянь, Нурик смотрит на тебя так, будто у него кактус в жопе. У, сука, грозный бля. - Эдуард! - Сергей Борисович нахмурился, удивленно покачивая головой, - У тебя язык отвалится, будешь так разговаривать. И я не уверен в том, что не поспособствую этому. Кто за волейбол? Черт бы вас... поровну... Антон, это ты всё! Ладно, гаврики, потом сами решите, разберетесь, завтра и скажете. А теперь кру-угом! Ну, полукругом, и бежим! Побежали. Бежали долго, до пульсирующей боли где-то в левом боку, до сбитого дыхания и жалобно ноющих коленей. Антон ловил на себе обеспокоенные взгляды физрука, видимо, Арсений рассказал ему что-то, может, предупредил - следи за лопоухим, вдруг из-за бега откинется. Хотя, вспоминая подслушанный разговор, он мог быть почти уверен - Сергей Борисович достаточно знает, чтобы своими силами понять - Шастуну нужен особенный надзор. Антон хмыкнул своим мыслям - докатился, теперь преподы будут бегать за ним, как за жалким болезным мальчиком. От неприятных размышлений отвлек резкий свист - собирались в большой круг, значит, будут бёрпи, значит, времени и сил на самобичевание просто не останется. Душ, свежая одежда, неожиданно приятная тяжесть в мышцах. Дышалось легко, пол под ногами уютно, тихо поскрипывал, ветер за окнами вдруг успокоился, солнышко светило - наконец-то наступила грязная, но всё же весенняя благодать. Оставалось только сделать кое-какую домашку, мысленно лавируя между многочисленными напоминаниями о долгах, и можно порисовать, посмотреть какую-нибудь херню с ребятами, сходить на ненавистный ужин и, в принципе, всё. Последний полусвободный понедельник. Потом займутся и понедельники, постепенно светлеющие вечера, наполненные тихим шелестом страниц, вкрадчивым голосом, вещающим что-то чрезвычайно важное, скрипом мела о доску, конспектами и, конечно, куда без них, бесконечными дополнительными заданиями. Голова будет пухнуть, глаза - слипаться, но даже за халявную пятерку в году он от таких посиделок не откажется, будет ловить каждое слово, каждое аристично-выверенное движение, каждый взгляд и изменение улыбки, быстро зарисовывать их между уроками, а иногда, с короткими оглыдваниями сквозь ресницы на увлекшегося учителя, и на уроках - это стало привычкой. Поля толстых предметных тетрадей с конспектами вдруг расцвели густыми зарослями тропических растений с толстыми влажными листьями и только-только распахнувшимися бутонами, они медленно скрывали за густыми переплетениями стеблей и крупными полукружиями бутонов однообразные панельки с крестами антенн на крышах, напоминавших кладбища. Впрочем, что-то было не так с его рисунками, что-то подтачивало изнутри, отяжеляло карандаш, и линии становились неумелыми, странными, неживыми. Ирина, заметив его эскизы, улыбнулась, спросила, что именно за цветы он рисует, и за неправильный ответ пригрозила влепить пару. Шастун кривовато, смущенно улыбнулся тогда и пробормотал нечто невразумительное, впрочем, биологичка о своей угрозе, на счастье, забыла. После ее урока Дима с Эдом еще долго стебали его, двумястами возможными способами изобразив доебки Кузнечика и его смущенный ответ. Закончилось всё угрозой пораздавать щелбаны, что с его длиннющими пальцами и тяжеленными кольцами грозило мелким сотрясением. Тепло навалилось неожиданно, растеклось по холмам, запустило ловкие ручонки в лес, разлохматило елки, успевшие застыть за долгую, почти полугодовую зиму, превратиться в аккуратные ледяные глыбы, только слабо отдающие жизнью. Тепло, широко улыбаясь, щедро разбрасывало снопы солнечных лучей, метко попадая в глаза именно с утра, когда хотелось доспать такие нужные пару часиков на завтраке, на первом уроке, на втором. Тепло умело рисовало на лицах улыбки, хмурной после химии Дима подставлял лицо яркому апрельскому солнцу и расслабленно выдыхал, осталось немного, два месяцв и всё, два месяца - и можно возвращаться домой, в родной Воронеж, два месяца и свобода. Эд, вылетая из класса, тут же садился на подоконник, в ярко-желтом свете сияя белозубой улыбкой и болтая о чем-то, о море, о сестре, об огромном доме где-то рядом с Сочи, в который, конечно, можно завалиться вчетвером и разнести полгорода в диком пьяном хуеже. Он жмурился и потягивался, почти доставая пальцами до верхнего свода оконного проема, быстро сваливался на пол, услышав легкую директорскую поступь, хохотал и лез обниматься еще чаще - случайно клал голову на плечо, засыпая в жарком солнечном пятне на особенно скучных уроках, на физре мог запрыгнуть на спину Диме, обхватив руками плечи под наспех цензурируемые физруковские маты, вечерами беззастенчиво втискивался в объятия и закрывал глаза. Даже Даня стал меньше спать, почти не курил, только часто-часто засиживался со своим блокнотом "для идей" и хихикал чему-то себе же под нос, только изредка показывая заготовку для шутки. Во время общих посиделок за фильмом засыпал только в последние двадцать минут, разглядывал оживающий мир, завороженно наблюдал за облаками и совсем не вспоминал о ключах для чердака в коробке. Антон, наблюдая за ними, покорно растягивал губы в улыбке. С каждым днем все труднее было поспевать за ними, скатываясь кубарем по холму с легким напылением травы, громко смеяться и пихаться локтями, споря, кто будет помогать душниле-библиотекарю в этот раз. Бубнить, закатывая глаза, о том, как же Эд заебал щекотать его, учиться, переписывать конспекты у Поза, решать задачки и радоваться, радоваться весне и солнцу. Вернувшись однажды с ужина, он захлопнул дверь их с Позовым комнаты - остальные пошли курить - и, прислонившись к ней спиной, глубоко выдохнул. От улыбок и смеха болели щеки, губы. Он сполз на пол, обнимая колени. Под ребрами вместо привычного голода тяжелела какая-то странная, новая пустота. Лезвий не было, за его завтраками следил Арсений, за обедами и ужинами - друзья. Комнату заволокло приятной, вечерне-неожиданной темнотой, небо укрылось плотным полотном грозовых туч. Полумрак хлынул в комнату, наполнив ее густо-серым цветом, размыл тени, углубил их, растушевав по углам. Антон прикрыл глаза, сквозь пелену ресниц рассматривая комнату - уже не хватало зимнего холода. Не хватало привычного, ставшего родным. Смех выматывал всё сильнее с каждым днем всё больше. Раздражая, неприятно режа слух, свой же искренний смех разжигал между ребер огонек злобы. Не хватало жестокого ветра, бьющего по щекам, не хватало едкого жжения на месте новых порезов, ярких, почти слепящих эмоций: страх, боль, стыд, сдирающих кожу, обнажающих нервы. Солнечный свет медленно выжигал их, ничего не оставляя за собой, кроме усталости, чувства неестественно сведенных в постоянной улыбке мышц. Он мотнул головой, отгоняя тяжелые мысли, запихивая их поглубже в сундук где-то в завалах сознания, неряшливо сворачивал сжиженные, жирные щупальца тоски, оплетающие торс, руки, лицо. - Не, Поз, это какая-то хуйня, - покачал головой Даня, оживившийся после двадцати нарезанных по залу кругов, пары десятков отжиманий, приседаний и прочих сомнительных узаконенных пыток, - Если химичка херово объясняет - она херово объясняет, а не ты херово понимаешь. Я не говорю, что всё только от учителя зависит, сам видишь, я даже у нашего Сеньки на уроках сплю, как не в себя, но иногда - именно от учителя. Ты же в основном умный. - В основном - да, - широко улыбнулся Дима, щурясь на солнце, заглянувшее в лабиринт коридоров, - Но почему биологию я у нее понимаю тогда? Видишь, Дань, тут сложность. Это ведь смежные дисциплины, а я всё равно... - Блять, я умру сейчас, - держась за поясницу, плечи, пресс, шею, бедра, колени, ныл где-то позади Эд, - Вы почему бессердечные, а? О-ой, сука, у меня сейчас жопа отвалится... - А ты на кой Борисычу чуть не в лицо сказал, что куришь по пачке в день, долбан? - круто разворачиваясь и идя спиной, снова улыбаясь, спросил Антон, глядя на мученически сжопленное лицо Выграновского, - И ведь мало того, что спиздел, еще и зря спиздел, и не тому человеку. - А я ебу почему он это всерьез воспринял? - неожиданно-резво взвился Эд, забыв об отваливающихся конечностях - Я же шутил, понятно было. - В каждой шутке есть доля правды, - с важным видом добавил Даня. - Он не обратил бы внимания, если бы точно знал, что ты не куришь, а так как ты - дурак, и умудряешься именно перед его уроками смолить, как перед казнью, то на это надеяться было глупо, - улыбнулся Дима. - Да идите вы в жопу, - Эд притворился, что серьезно обиделся - даже руки на груди сложил и брови нахмурил, но довольный блеск в хитрых глазах выдавал его. - Ой, да ладно теб... - начал было Антон, но резко прервался, на плечо легла незнакомая сильная рука, его остановили, судя по резко помрачневшим лицам Позова и Дани, ничего приятного ожидать не приходилось, Шастун развернулся, скидывая чужую ладонь. - Привет, - Сабуров, кривато приподнимая краешки губ, прищурился, за его спиной, ожидаемо, собрались уже знакомые лица, воздух в коридоре начал медленно накаляться, - Ну как? Поправился? - Здравствуй, - Антон отошел на шаг, в данном случае - не показатель слабости, они не будут драться в коридоре, просто стоять рядом было неприятно, и он не захотел свою неприязнь скрывать; наступала самая неприятная стадия конфликта, в прошлый раз именно на ней он застопорился, почти сломался, начал прогуливать школу и в конце концов оказался здесь, улыбка сама собой стерлась с лица, он привычно напрягся, готовясь к чему угодно, - Поправился. - Ну чего над... - Эд начал было вылезать из тыла, расправив плечи, хмурясь и явно развязывая конфликт, его остановил Дима, медленно качнул головой, они сейчас только навредят, если влезут, Антон же на подобном в воронежских дворах собаку съел. - Ну замечательно, - Сабуров широко улыбнулся, даже не пытаясь спрятать искренне раздражение, но вместе с тем в уголках глаз искрило что-то новое, необычное Антон пристально вглядывался в его лицо, пытаясь понять, что это - в прошлый раз ничего подобного не было, в прошлый раз в коридорах и за гаражами он встречался с чистой ненавистью, пустой и от этого даже жалкой. Однообразные "педик" и "петух" настоебали их самих уже после четвертой стычки, они становились жестче, агрессивнее, заламывали руки, протаскивали голой поясницей об асфальт, орали и плевались только от скуки, потому что бросать в спину оскорбления и выкидывать вещи в помойку стало чем-то обыденным, простым, даже незатейливым, казалось детским. На следующую стадию - скрытую подлость - те пошли, потому что Шастун не желал исчезать из их жизни, всё так же сидел за партой по соседству, курил за школой, тяжело дыша от боли в разбитой губе и придерживая порванный рюкзак, но стоял, потягивая и выдыхая дым. А злобу, чтобы не выдохлась - иначе они проиграют, иначе покажут друг другу, что терпят его, что в принципе ничего им Антон Шастун своим существованием не делает - нужно было подогревать. Тогда они нашли, через вечно хихикавших и показушно дувших губы девушек и их знакомых, пару фоток, сделанных Виктором. Воспоминания противно скалились, смеясь где-то на окраине сознания, бесстыдно крутились, желая показать себя во всей красе - "вот тут вы были на столе, вот тут - на продавленном коричневом диване, здесь он случайно прижал твою руку к битому стеклу, вот здесь ты выносишь пакет бутылок и семенишь домой, кутаясь в легкую куртку, мечтая, чтобы его родители никогда больше не уезжали на дачу с ночёвками, а вот тут, только посмотри, снова стоишь в лифте с выжженными кнопками и смотришь в зеркало пару секунд, пытаясь запомнить себя до встречи с ним, чтобы уже после сравнить, стал ты счастливее или наоборот - несчастнее, а вот тут, гляди-гляди...". Увидев эти воспоминания почти вживую, он не сдержался... - А у меня предложение есть... - сильно по затылку ударил страх, в прошлый раз было так же, в прошлый раз они показали ему фотки, поставили ультиматум, прижимая спиной к холодному кафелю школьного туалета. - Руки и сердца? - Антон улыбнулся приветливо, как родному брату, тогда он отшатнулся, прижал ладонь ко рту - испугался до дрожи в коленях, и они, почувствовав это, накинулись и сожрали, вытеснили из школы, заставили убежать, спрятаться, замолчать навсегда, они и не надеялись на выполнение условий, они просто устали бить, орать и плеваться и избавились от него, - Прости, я занят. Но больше этого не будет. Знакомое ощущение разлилось по телу одной сильной, освобождающей волной. Он скучал. Глядя в эти жгуче-карие глаза, давил искреннюю улыбку, сжимал ладони в кулаки, но дышал спокойно, держался уверенно. - Даже знаю кем, - опасная улыбка, Нурлан не обратил внимания на шутку, не посмотрел многозначительно на кого-то из его друзей, уверен в себе, эту сцену явно продумал, Шастун прищурился, выискивая в лицах стоявшией за его спиной компашки малейший намек на причину такой уверенности, но нет, стоят, насупившись, напустили на себя скучающий вид, - Не в том суть. Между нашими компаниями, кажется, есть небольшой конфликт? - Возможно, - Антон кивнул, молясь, чтобы Эд не буркнул что-то характерное для себя, что-нибудь из разряда прямо-как-твой-хуй не буркнул. - Как насчет решить всё игрой? - На музыкальном инструменте? - Выграновский всё-таки выбрался вперед, иронично хмыкнул и артистично показал игру на флейте. - Это по вашей части, - так же выступил вперед Щербаков. - В дурака, м? - Нурлан внимательно смотрел на него умными, хитрыми глазами, иногда чуть щурился - солнце заинтересованно выглядывало из-за занавески, и в такие моменты Антон был готов сказать даже, что его противник красивый, пожалеть, что не может зарисовать этот злой, полный искренней неприязни взгляд, - Останется мой человек - мы победили, по выходным играем в баскетбол, останетесь вы - так уж быть, стоим, бросаем мячики через сетку. - И зачем? - слышно было, как тяжело, разочарованно выдыхает Позов, конечно, нужно было пройти мимо, скинув руку с плеча, закатить глаза и потеряться в глубине школьных коридоров, и, наверное, он был прав, ну конечно он был прав, но вежливое приветствие, аккуратное начало разговора, в такие моменты проявить агрессию значило проигрыш, а Антон, глядя в эти густо-черные, пустынно-черные глаза, искренне не хотел проигрывать, не хотел бросать завязавшуюся вдруг уже изведанную им вдоль и поперек партию. - Ну, нам нужно в городских соревнованиях призовое место получить, а вам, как видно... - рукопожатие было сухим, крепким, Антон сжал пальцы сильнее, чем нужно, взыграло детское желание сделать больно, хоть чуть-чуть, немного, только вдавить покрепче пальцы в кожу, - А вам, видимо, всё равно, играть или на месте топтаться, сбрасывать там или набирать. Давайте, два на два, до трех побед. Уходя, он демонстративно вытер ладонь о брюки, Шастун застыл, не дыша, не слыша возмущенного бурчания друзей, мир вокруг резко онемел, замер, оставив тяжесть сгустившегося воздуха на плечах. - Вот мудак... - Дима критически взглянул на свое отражение в окне, хмыкнул насмешливо, подошел к Антону, положил руку куда-то между лопаток, покачал головой, он наверняка злился, наверняка проклинал его где-то в глубине души, материл за то, что теперь не только он, Шастун, связан с ними, но и Эд, и Даня, и сам Позов, - Антон, и вот скажи мне на милость, ты зачем это сделал? Они ведь идиоты, Эд правильно сказал - "им лишь бы попиздиться", а где, как и в какой форме пиздиться для них не так уж важно. Теперь вечер сиди с ними, блин... Сами собой сжались челюсти. Ведь неумело Нурлан ударил, топорно, как боксер-новичок, с широким замахом. Но всё же другие не заметили, Дима принял на свой счёт, а на деле этот удар был точечный - только на него направленный. - Детский сад, ей богу, - Позов закатил глаза, - В следующий раз на двери какую-нибудь хуйню напишут, потом сами же оттирать будут, долбоебы блять. - Да пошли они нахуй, - кривясь, чуть не кричал Эд, - Испортят вечер, бляди, а я хотел классный фильм пересмотреть. Антон не выпускал из головы единственную мысль, мысль, вольготно развалившуюся посреди золотящихся на пляшущем солнце кудряшек. Вцепился в нее, продавливая кончиками пальцев, царапая кольцами, крепко сжимая челюсти, вглядывался в неё, позволяя цепляться в ответ, обматывать его цепкими лианами, сжимать, давить, жрать его с потрохами. - Нет, блять, что угодно, но не это, - протянул Дима, закрывая лицо ладонями, - Ты же их раз сорок смотрел, боже мой... - Не думаю, что мы отделаемся одним вечером, на самом деле, - выныривая откуда-то из-за левого шастуновского плеча, нахмурился Даня, - Мне кажется, они какую-то залупу жуткую выдумали опять, но... Но, может, они так решили конфликт свернуть? Мириться, как в пятом классе, не катит, а в карты нас вынести и долбоебами считать до конца одиннадцатого - это можно. Мысль молча росла, ширилась, проникла под кожу, подгоняя кровь к ушам, к вискам, и разгоряченные вены-провода ритмично натягивались и расслаблялись вместе с биением сердца, мысль распирала грудь, до боли оттягивала друг от друга ребра, мучительно медленно она заполняла его полностью. - Ну и что? Там такой роцк играет, когда они на машине едут, я ебал, - восторженно, с выверенным артистичным жестом - прижимая тыльную сторону ладони ко лбу - щебетал Эд. - Ты же репер, - тщетно пытался вразумить его Позов, надеясь таким способом избавить их всех от обязательства смотреть "с лучшим другом вообще-то" пересмотренные сотню раз "жмурки". - А какая разница? - они весело переговаривались, стремясь поскорее загладить неприятные шероховатости прошедшего только что соглашения, Антон же плелся следом, изредка отвечая, хмурясь и боясь повернуться к окну, увидеть свое отражение. Он набрал. И это видно. - Действительно, а какая разница - немец, еврей... - смеясь, покачал головой Дима. Он боялся смотреть в зеркала, умело отводил взгляд, отворачивался или разглядывал кафельную стену за своей спиной. Обходил медкабинет с их весами через этаж ниже или выше, ел, не смотря на то, что ест и как быстро. Улыбался, ел, делал уроки, читал. Иногда даже с удовольствием. Заполнял каждую минуту, каждую секунду дня, борясь со стрелками на часах. Минутка на перемене - Дима отлучился в туалет, Эд скатывает с посмеивающимся над ним Даней домашку, Выграновский ругается - нужно достать блокнот, быстро зарисовать птицу за окном, дерево, а вот идет восьмиклассник с хвостиком, вот у него часы красивые, с золотым ободочком, с кожаным ремнем каким-то, тоже можно быстро зарисовать. Свободный час - все делают алгебру, он скатал с сайта, нужно достать картину, доделать хотя бы часть фона, нужно сбегать в библиотеку занести книги, нужно проверить, нет ли новых сообщений от Арсения, нужно... Он задыхался, бегая в этом хомячьем колесе, минутка, секундочка - и вот из некрепко закрытого сундука наружу рвутся мысли и воспоминания, орут, заполняя собой всё, каждый скрип и шорох - как удар током по влажной и разнеженной коже. Мышцы натягиваются до боли, скручиваются, извиваются под кожей, когда он крепко обнимает колени руками, пытаясь удержать внутри крик, как белый шум, стихающий только изредка, его преследует дрожь, зверея, она с каждым днем уходила все неохотнее, отвлекая, вытягивая из приятной утренней полудремы, набрасываясь по ночам. Он жмурился и, сидя на кафельном полу туалета, закусывал ребро ладони, вот сейчас, еще немного, еще чуть-чуть и отпустит, и больше не захочется плакать - "все ваши эмоции абсолютно нормальны, Антон" - и голос психиатра немного успокоит. "Однажды всё будет хорошо, но стоит помнить о том, что процесс восстановления нелинейный" - так она говорила. Только "восстановления", не "лечения", он зло улыбался сам себе, вытирая и без того сухие глаза. Он же не сумасшедший. У него проблемы ментального характера, у него детские травмы, ничего более "не волнуйтесь, вы можете доверять мне, никто в лечебницу насильно вас не отправит". Внутренний голос сопротивлялся, матерился, орал безостановочно. Прикрывая глаза, он глубоко вдыхал, представляя запах знакомого двора - грязь, где-то вместе с дождевой водой течет пиво из разбитой бутылки, у электрощитка воняет мочой, из двух угловых окон первого этажа дома номер три вечно раздаются надрывные вопли кошек и лай огромной, полуглухой и злющей овчарки, женщина, живущая там, подволакивая ногу, смоля "Беломорканал", выходила с ней два раза в день, разгоняя всех дворовых хвостатых. Её извечная, и в безжалостные зимние морозы и в знойное, душное лето, спортивная брезентовая кофта бирюзового цвета часто мелькала под его окнами. Закрывая глаза, он видел в старом треснувшем с левого нижнего угла зеркале смазанную тень своего отражения - диковатые зеленые глаза блестели в пол-лица, в левой ладони - заветная сотня, отчим забыл на столе, а кто забыл - тот проебал. Губы растрескавшиеся, напоминают ребристую мякоть крепкого, недозрелого ещё апельсина, под глазами синеют темные круги - он не спал два дня, он не ел - три. Спускаясь по лестнице, почти слетая, не чувствуя под ногами бетона, почти ничего не слыша, он ощущал, как сильно разогналось сердце, почти по-кроличьи быстро оно колотилось о ребра, отсчитывая секунды. Все четко и ясно - хоть небо над головой закручивается, как веселенькая карусель-юла, пусть земля под ногами круто изгибается кошачьей спиной, пусть яркий брезент - с тяжелым якорем из шерсти, зубов, лая и густой пенной слюны - пронесся непозволительно близко, обдав перегаром, обматерив "торчка". Он, почти цепляясь пальцами за воздух, дополз до забегаловки. Наскреб в кармане "рабочих" штанов мелочь к сотке, купил какой-то пахнущий жженым маслом, полусырым несоленым тестом и мясом куль, обжигая язык, небо, десны, щеки, пальцы, вгрызся в него. И мир перед ним раскрылся, рассмеялся звонким, искренним, оглушающим смехом, закатывая от удовольствия глаза, он достал из пакета еще... Резко мотнуть головой. Сейчас еда пресная. Сейчас - обычная. Не достижение - вынужденная каторга. Жмурясь, он свернулся на холодном кафеле. Сейчас ведь лучше... Широкий, щедрый замах, и кулак с кольцами впечатывается в скулу, съезжает на щеку, сдирая кожу с легким пушком, оголяя розоватую мякоть плоти, крови будет немного, так, пощиплет и перестанет. Но он вырвался, ловко ударил одного затылком в нос, зажмурившись, чтобы от резкой боли в голове, от звона в ушах не упасть, метнулся вперед и вот - правый коронный. Едкий смешок, не его, он так смеяться не умеет, побитой собаки, вдруг одержавшей верх, мальчишки, отнявшего у старших знакомых свои, кровные на мороженое, чужой смешок, но такой громкий, искренний, до неприличных слез в глазах желанный. Ногой в тяжелом кроссовке - в чужое колено, услышать заветные сдавленные ругательства, резко развернувшись, побежать. За ним - мат и угрозы, шлепанье ботинок об асфальт и грязь, за ним - лай собак, а он теперь - юркая лисица. Он ведь не всегда проигрывал. Далеко не всегда. Пусть слабый, истощенный, пусть иногда он покорялся, послушно закрывая голову и живот руками, ногами но иногда... В легкие с каждым вдохом свободно врывался свежий воздух, он дышал, не думая ни о чем, была только одна задача - бежать. Выиграть. Соскребая себя с кафеля, он жмурился, обещая себе завтра постараться лучше, завтра не думать, не вспоминать. Наслаждаться солнцем, весной, радостью друзей и внимательными взглядами Арсения, раз в день обязательно спрашивавшего "как ты, Ушастик?" и он с неизменной улыбкой и кивком отвечал "лучше, спасибо". Жмурился, отгоняя мысли. Нельзя же сдаваться так скоро, так сразу. Дима волнуется за него, Эд, Даня, Арсений, он не может сдаться, он должен, должен вставать с кровати, есть, учиться, должен рисовать. Тихо скрипят зубы от того, как крепко он сжимает челюсти, коротко звенит в ушах, перед глазами плывут синие круги. Если притиснуть колени к груди и обнять их покрепче, выдохнуть весь воздух до горячей тяжести в груди и замереть так на пару секунд - станет легче. Чуть-чуть, совсем немножко, вместе с едва слышным сипением, случайно пробравшимся меж губ выскользнет и едкое желание вернуться к знакомому, к старому, к страшному, но простому. Плохо - пусти кровь, вместе с ней по коже крупными каплями прокатятся страх, волнение, стыд, исчезнут розовым водоворотом в сливе воспоминания и кошмары. Невыносимо - переставай есть, и голод, стынь в костях, дрожь и тошнота наполнят голову, желудок, всё-всё тело, и отражение покажется красивым, и кроме картинки в зеркале всё потеряет значение. Одолевает злоба - дерись, страшно - беги, скучно и пусто - провоцируй и дерись, а после - беги. Но карты... Ведя пальцами по стене, он пробирался назад, к своей комнате, к громко сопящему Позову и теплу. Карты - тактический ход и только, это не будет считаться. Играть с ними, конечно, нужды нет, тут Дима прав. Но - приятно, волнительно свело желудок - принять их правила сейчас можно, сейчас это относительно безопасно. Сейчас ничего не будет, они ведь тоже не идиоты - приберегли самое неприятное "на потом", а сейчас заманивают. Правую ладонь обожгла холодом дверная ручка. Из комнаты потянуло свежестью, на ночь они теперь не закрывали окна, "жадно вдыхали запах ебучей весны" - так говорил Эд недовольно ежась на шастуновской кровати. Пусть заманивают, он сможет вовремя выскочить. Дверь перед ними открыл Щербаков, ну конечно, не барское дело - с ковра вставать и ручки дергать, плоско улыбаясь. Неприятно пахнуло тяжелым дезодорантом и чем-то химозным, похожим на моющее средство с лимоном. Антон едва удержал спокойную маску на лице - запах распирал нос, забирался вместе с крошечными порциями кислорода в глубину легких, быстро замутило, в голову ударила слабая, короткая волна боли. Игра предстоит непростая. В комнате сидели четверо, но даже после этого выглядела она пустовато: на кроватях - только расправленные гладко-гладко одеяла и сплюснутые подушки, на прикроватных тумбочках ровными стопками лежали тетради, нет носков под кроватью или на кровати, стены пустели безжизненно - не было даже следа от старого скотча, от древнего, как сам мир, плаката, наклеенного на пару месяцев - до ближайшей проверки; даже подоконники сияют неестественной белизной и полы поскрипывают испуганно, неуверенно. Сидя на полу, Антон вгляделся на секунду в лицо Сабурова, откуда у обычного, пусть повзрослевшего, постепенно начинающего матереть российского гомофоба такая страсть к чистоте? Где разбросанная одежда, мятые футболки, где плакаты с голыми бабами в красных купальниках и ядреный запах пота? Хмурясь, он припомнил - Нурлан всегда был не "с иголочки", но очень чисто и аккуратно одет, выжженые, отутюженные до скрипа мелкие складочки на рубашках, воротнички, крепко сжимающие горло, белые кроссовки всегда сияли, как молодой жемчуг. Опасно обжег его взгляд, полный постепенно разгорающегося азарта и ненависти, медленно скользнул по лицу - короткий кивок вместо приветствия, в руках уже мелькает нераспечатанная колода карт. Крепко сжав губы, Шастун подавил смешок, они, конечно, собираются мухлевать, поэтому взяли новенькую. Посмотрите, мол, какие мы честные. - Пиздец они чистюли, да, - хмыкнул Эд, выдохнув ему в ухо, - Я бы так не смог. - Иногда я думаю, что даже и жаль это, - без улыбки пробурчал Антон. - Ну что, начнём? - Сабуров криво улыбнулся, не гладя, распотрошил коробочку, перетасовал колоду, вытянул карту с козырем, даму. - Пики, - шумно усаживаясь, Эд хлестко ударил себя по ляжке и залихватски усмехнулся сидящему напротив мрачному дуэту. - Не удивлен, - усмехнулся Нурлан, - Карты знают, с кем играем. Антон кивнул, чуть прикрывая глаза. Раз играют два на два, значит, шансы пятьдесят на пятьдесят, конечно, они буду жульничать, конечно, достанут откуда-то из глубин рукавов - Сабуров в футболке, а вот Щербаков кутается в свободную толстовку - карту, Одну, вторую и всё, хорошего понемножку, а они с Эдом, конечно же, не заметят. Еще до того, как идти сюда, они повторили выученные за игру с девочками обозначения, договорились на мизинчиках честно считать каждую карту, запоминать, какие уже вышли из игры. И самим не забывать о парочке своих, греющих запястья. Впрочем, пользоваться ими они не собирались, пусть из своей четверки и играли лучше всех - всё-таки заправскими шулерами не были. Они расселись "через одного" и игра официально началась. Конечно, первый ход был сделан многим раньше, когда Нурлан подошел. Изучающе глядя на него, предложил идиотский спор ни на что, на пустышку. Эд хмурится, глядя в карты, едва заметно кривит губу - хорошо, есть пока, чем отбиваться, ухо, бровь - дама, валет. Хитрый взгляд сквозь длинные черные ресницы, пальцы с мелкой вязью тату на карточных рубашках смотрелись верно, красиво сливались с их узором. Предлог был случайный, Антон успел убедиться, не скажи Сергей Борисович об игровых тренировках - придумали бы другое. В черных сабуровских глазах Шастун не видел ничего, кроме спокойствия и уверенности, он давил авторитетом, заполнял собой и только собой всё пространство вокруг, не давал свободно вдохнуть. Сама игра была дурацкой, детской в общем-то, делов на час-полтора всего, и с этим они не особенно запаривались, поэтому, ну конечно же... Выграновский скучающе вздыхает, наблюдая за тем, как долго Антон отбивает свои карты, значит, есть козырной туз, удивительно хорошо складывается всё пока. Шастун прикусывает губу, мелко кивает, понял, вроде как эта партия в их руках. Антон мог бы сбросить ладонь с плеча, насмешливо взглянуть на него, фыркнув, пройти мимо, он теперь не один, не трясется у кафельной стены туалета, сглатывая слезы и немо раскрывая и закрывая рот. Но что-то большее... - Да, Эд, быстро ты... - неохотно протянул Нурлан, признавая победу Выграновского, тот обернулся с радостной улыбкой к Антону, они так хорошо сработали, так точно и выверенно, но встретил только стремительно мрачнеющий взгляд, - Давайте еще раз. - Ну давайте, - с неожиданной, яркой ноткой веселости Эд кивнул. Страх того, что у них есть что-то еще. Что-то, что может навредить не только ему - иначе выловили бы где-нибудь вечером у туалета, как в прошлый раз. Сейчас было что-то серьезное, и Нурлан, видимо, не хотел объявлять это внезапно и вдруг, хотел втянуть в игру медленно, растягивая удовольствие, и у него... Антон взъерошил волосы на затылке - дело дрянь, ему достались мелкие, паршивые карты, ни одной козырной, нужно было как-то спасаться, в их раскладе одна победа из трех делала мало погоды. У него это получилось. Мысль, на которую, как на крючок, он поймался, Сабуров закинул неловко, но с примерным пониманием дела. "Не волнуйся" - красноречивый взгляд над карточным веером, Выграновский насобирал карт, сколько мог, видя, что Антон быстро идет ко дну, прикрыл веки, нужно было выгрызать вторую победу. Шастун чихнул, выслушал вялое "будь здоров", выложил на ковер козырную даму, Эд понял. Незаметно сунул одну из своей внушительной охапки карт в карман. И мысль разрасталась. Плевалась горячей ненавистью, прижимала его бледным лицом к отражению, больно стягивала пальцами кожу на талии, бедрах, плечах. Сколько он прибавил почти за три недели? Точно вернулось всё то, что он скинул перед поездкой, собирая между костяшками указательного и среднего пальцев кожу собственного бока, он кривил губы, сжимал сильнее, до красных разводов, тупой боли. Сколько прибавил? Тоненький голосок в голове кричал что-то о дистрофии, о том, что спустя три недели кое-как налаженного рациона он даже не приблизился к своей норме. Здоровой норме. Тоненький голос успешно глушила яростная мысль. "Да, Эд, я понял" - и он скинул последнюю карту - А мы, кажется, рискуем проиграть всухую, - Нурлан посмотрел на Щербакова, получил в ответ выученную улыбку, обернулся к зарывшемуся с головой в собственные размышления Антону, - Начинаю думать, что вы мухлюете. - Нет, - Шастун качнул головой - чуть вперед, один раз, от правого плеча чуть резче к левому, моргнуть дольше, чем нужно, - Признаться, мы не так уж и заинтересованы, чтобы выделываться тут. На херню играем. Эд посмотрел на него шокировано, приподнял брови, потом нахмурился, хмыкнул. Не хотел признавать то, как сильно хотел победить, ребячески почти мечтал утереть нос обидчикам. Нурлан склонил голову к левому плечу, обвел взглядом потолок - по часовой стрелке, медленно вдохнул и выдохнул, раздал карты. - Зачем тогда согласился? - Щербаков кривовато улыбнулся ему, громко щелкая пальцами, прижимая к ладони большим поочередно каждый, начиная с указательного, от каждого щелчка Выграновский морщился, не любил этого звука. - Интересно стало, чего вы выдумали, - Шастун мелко пожал плечами, давая Эду знак - на этот раз карты у него паршивее предыдущих, - Явно же не в физре дело. - Тут ты прав, конечно... А может мы мира хотим? - Сабуров нахмурился, прошлые игры он притворялся идиотом, сейчас активизировался, явно имея какой-то план. - А может быть я на самом деле гетеро, конечно, - хмыкнул Антон, с нескрываемым удовольствием замечая, как нервически дрогнуло лицо Нурлана, на этом этапе злиться на подобные выпады не стоило - потеряет лицо, поэтому смолчал, Выграновский довольно улыбнулся. - Ты полон загадок, Шаст, кто тебя знает, - протянул он, скидывая половину своих карт, радостный, думает, сейчас по-быстрому разберутся и пойдут фильм смотреть, Антон отвел взгляд, хило улыбаясь. Разговор заглох, карты тихо шелестели, в этот раз они проиграли - Эд печально выдохнул, но расстроился несильно. Еще через полчаса шансы сравнялись, и между темными бровями пролегла обеспокоенная складка, Щербаков широко улыбнулся, задирая приплюснутый нос. Нурлан держал маску напускного спокойствия, хотя из под черной вуали ресниц его глаза сверкали едва сдерживаемой радостью, сейчас они, конечно... - Антон, давай один на один поиграем, м? - он обернулся к нему, красиво тасуя карты, - На какую-нибудь херню? - Как хочешь, - Шастун, откинувшись спиной на чужую кровать, каем глаза уловил обеспокоенную возню Выграновского, тот повел плечами, почесал затылок, поковырял пальцем ковер, Леха тоже нахмурился, пристально вглядываясь в лицо старшего товарища, видно, о таком не договаривались. - Ну хотя бы... - они теперь сидели друг напротив друга, по разные стороны от солнечно-фонарного пятна, растекающегося внутри оконной тени, нежно-желтый с трепетной примесью розового разбавлял ядовитый белый свет, рубашки карт на таком блестели особенно ярко, не по-настоящему; поджав ноги, Антон позволил себе замереть, погрузиться в разглядывая их резких краев, угольной тени, вычерняющей пушистый бежевый ворс ковра, резкий переход от ослепительно-белого блика глянцевой колоды к нежному оттенку ковра и чёткой тени, - Хотя б на хуесоса. Еще одно пожатие плечами, Эд, не стесняясь, насмешливо хихикнул. Детский лепет какой-то, мол, идиотия. Глядя в искристо-темные, глубокие глаза, Шастун прищурился, ему-то обидно не будет, это для них так, чтобы выиграть, дать своим лишний повод гулко погыгыкать в местной курилке, придумать пару остроумных шуточек и забыть. Но сердце дрогнуло, на миг покрылось ледяной корочкой. Тщетно отгоняя ненужные ассоциации, Антон мотнул головой, однако жгучие глаза чем-то напоминали викторовы. Он тоже любил так подкалывать при своих друзьях, вынуждая неловко смеяться, любил шутливо облапать при других под дикий пьяный ржач, вынуждая краснеть, бледнеть и всеми, любыми способами избегать общих посиделок. Неприятно, но терпимо, выносимо. Антон только прикрыл глаза на секунду, видя, как Нурлан скидывает последнюю карту. - Поздравляю с почетным званием, - хмыкнул тот, полными трепетного ожидания глазами наблюдая за Антоном. - Благодарю, обязательно всем скажу, что ты присудил, - Шастун, вставая, демонстративно отряхнул колени, кивнул вздохнувшему облегченно Эду, с удовольствием отметил легкое разочарование на лицах их сегодняшних оппонентов, конечно, им хотелось задеть его хоть отчасти, видимо, это была частица их обширного плана, уже открывая дверь, Антон оглянулся, солнечно улыбаясь, - Можешь так записать меня в своей телефонной книжке. Сабуров скривился, Щербаков отвел взгляд, не зная, видимо, как реагировать на столь спокойное признание проигрыша. За спиной с тихим хлопком закрылась дверь, поднимая глаза от пола, Антон замер, встретившись с недоумевающим взглядом синих глаз. - Пожалуй, не буду пока спрашивать, что это было, - он неуверенно улыбнулся, разглядывая замершего неловко Антона и радостно скалящегося ему Выграновского, - Просто напомню, что до отбоя не так уж много времени осталось, и что в коридорах я вас после него находить не должен. - Спасибо, а то нам сложно было бы объяснить, что конкретно сейчас произошло, честно говоря, - Эд заглянул в шастуновские глаза, ища подтверждения своим словам, тот согласно кивнул. - Ладно... Идите. Парни на "Дэ" встретили их облегченными выдохами, Дима возвел руки к потолку и поблагодарил каких-то там своих богов - волновались, что побьют. Пока Выграновский ярко и подробно описывал то, как скучно, уныло и тупо они провели в комнате злейшего их врага непозволительное количество времени, постоянно прерываясь на возмущения тем, какие же они козлы и прочее, прочее, Антон разглядывал быстро темнеющее небо, Арсений как-то признался ему, что каждую весну ждет с замиранием сердца белых ночей, хотя давно уже не был в Питере, да и рано для них в апреле-то, но то, как он с досадливым покачиванием головы говорил об этом, протирая очки краем рубашки, въелось в память. Тихо пискнул телефон, он коротко улыбнулся стандартному и краткому литераторскому "как ты?", волнуется, получается, за него. Такой же короткий ответ "всё в порядке", сегодня, конечно, с поправкой, пришлось упомянуть "странный", но "мирный и безвредный" диалог с Сабуровым. Арсений прочитал. Не ответил. Антон устало прикрыл глаза, откидываясь на подушку, день прошел, как в тумане, и теперь этот туман глубоко проник в голову, мешал мысли, но вместе с тем немного успокаивал, немного... - Шаст, проснись, ты бы хоть переоделся, - невесомо его за плечо потряс Дима, Антон неохотно сел, осматриваясь, по комнате расползлась чернильным пятном ночная темень, за окном тихо гудел ветер, внутри же гулко молчала тишина; Позов удивленно рассматривал его заспанное, опухшее лицо - Чего это ты сегодня... - Не знаю, - он спустил ноги на пол, морщась, потянулся, хрустнул спиной, - Что-то заебался малясь. - Бывает, - Дима перевел взгляд на свободно стоящую теперь у шкафа картину, - Давно не рисовал ты... Творческий кризис? - Можно и так сказать, - он медленно переодевался, не с первого раза попадая головой в ворот футболки, - Колупаю-колупаю, а всё хуйня, не нравится. Я вообще много проспал? - Бывает... Да нет, Эд нам все рассказал, помотал нервы, и они с Даней съебались в закат. - Ну, ясно, как всегда, - пробубнил уже куда-то в глубину подушки Антон. Неприятной надписи на двери не оказалось, Насмешливые взгляды из-за углов Антон, сколько ни пытался поймать, не заметил. Нурлан и ко будто растворились в разномастной толпе, черные глаза исчезли, оставив после себя только неприятную тяжесть. Русский - тягомотина, он опять лениво выводил в тетради какое-то длиннющее предложение с кучей запятых, распиханных через слово, зевал и подхихикивал над смешными видео с жабами, ими Даня спонсировал их чатик в промышленных масштабах, Дима на эту новую странность просто коротко кивнул и посоветовал не обращать особого внимания, мол, пройдет так же резко, как началось. Алгебра - Шеминов бубнил себе под нос тему, которую они уже проходили, но прошли безуспешно, написали проверочную на стабильные двойки-тройки. Антон, тяжело вздыхая и щурясь на доску, не спешил чего-то понимать - всё равно на проверочной нихера не поймет, можно, значит, поспать сейчас - но Дима, выразительно посматривая в его пустую тетрадь, пробудил останки совести к подобию жизни, и Шастун, ворча, все-таки решил пару уравнений. Даже понял, значит, уж домашку точно можно скипнуть, раз ко второй проверочной не нужно готовиться. Биология - Ирочка звонко диктовала конспект, можно было отпустить мысли в свободный полет, позволив руке самой чего-то там писать в тетради, но сегодня с этим не ладилось. Меж русых завитушек на затылке копошились тревожные, темные размышления, тянули в разные стороны, перебегая от неприятных воспоминаний к тянущей нутро скуке и откровенной тоске по острым ощущениям, после - к страху. Они что-то могли задумать, и явно ждать удобного момента для воплощения своего плана не будут. Физика - Антон, сложив на парте руки, удобно устроил голову в гнездышке собственных локтей и впал в странное полусонное состояние, в сукровицу сна, бесполезную, пустую, волнующую. Только бы не поднимать головы и не искать сабуровское место, один раз он попался, и смоляные злобно-насмешливые глаза поймали его взгляд, пригвоздили к месту, пустив по спине волну мурашек. Предпоследний урок он проспал полностью, и на физру шел с тяжелым сердцем. Услышав решение учеников, Сергей Борисович пожал плечами, уже привычно свистнул разок, объявляя разминку. Бег, как всегда, высасывал силы нещадно, сжимал легкие, выдавливая обещания не курить, никогда больше, как бы ни хотелось, не курить, не курить, не... Резкое прикосновение к локтю, горячее, как от раскаленного чугуна, Нурлан пробежал так близко, что вынудил отшатнуться. Сама собой губы вытянула гримаса омерзения. Он потер локоть, смазывая неприятно-знакомое ощущение. - Ну всё, всё! Хорош, по глазам вижу, горите, давайте, на команды и играть. Времени - почти весь урок, я сегодня щедрый! - широко улыбаясь, физрук кинул им тяжелый баскетбольный мячик, скользнул взглядом по тяжело дышащему Шастуну и сгрудившимся вокруг него друзьям, сопящим примерно так же тяжко, - Ну, господа отчаянно скрывающиеся курильщики, что, готовы еще побегать? - Я сейчас копыта отброшу, - жалобно протянул Эд. - Что поделать, может, хоть ноги вырастут, - улыбнулся Сергей Борисович, подойдя, похлопал Выграновского по плечу, - Ничего, в басике дыхалку потренируешь, будешь бегать, как кобылка. - Как конь скорее, надеюсь, я только копыта отброшу, - Эд усмехнулся, глядя на смущенное лицо препода. - Проехали, - физрук оглядел команды, покачал головой, - Даня, на другую сторону, Выграновский - туда же, иначе неравномерно получается, Щербаков, ты - сюда. Разошлись. Снова свист. С обреченным видом, Антон влился в игру. Впервые за много лет у него была энергия, впервые голова не кружилась и не раскалывалась от резких физнагрузок, от семи-восьми кругов по залу, впервые он ощущал бег, чувствовал, как изредка скользят подошвы, как с гулким стуком и резким визгом он переставляет ноги, полностью владея телом. Но вместе с тем исчезла и легкость. - Шастун, не околачивайся по углам, играй давай! - возмущенно басил Матвиенко, стоя на скамеечке, так ему было виднее, - Булаткин мать... Егор, мать моя женщина, не носись с мячом, как курица с яйцом, не высидишь все равно! Алексей, я вроде не один раз говорил... Где-то на периферии продолжал гудеть препод, а мячик все не давался в руки. То проскользнет левая нога и он, с тихим "ойбля" пропустит его, то Позов кинет слишком низко, вынуждая спасаться от меткого попадания в пах, то черные глаза мелькнут рядом, ловко выхватывая рыжий пупырчатый шар прямо из под носа. В груди закручивалась, складывая горячие кольца, искренняя злость. Он будто специально крутился рядом, закрывал только его, Шаста. Умелые руки испортят пас, вдруг резко сомкнутся кольцом вокруг тела, выталкивая мяч в аут под недовольное бурчание препода. Вдруг стало все равно, что происходит вокруг, что там кричит Сергей Борисович, как тупо и монотонно тянет книзу усталость и апатия, вспыхнуло желание победить, пусть и, быть может, нарваться вместе с тем на проблемы, снова разбудить в противнике ненависть, но прекратить его вседозволенность. Шаг, еще, небольшая пробежка и он ввинчивается в толпу, осторожно огибая своих, одним широким прыжком достигает корзины и почти краешками пальцев сбивает мяч, ища тут же вспыхнувшие черные зрачки. - Заебал, - одними губами прошелестел Антон, уводя мяч в аут. - Хватит! Играйте нормально, не выкидывайте мяч за поле! Как семиклассники, ей богу, - морщась от недовольства покрикивал Сергей Борисовч. Подгоняемый неожиданно распалившимся где-то у сердца пламенем азарта, Антон пересекал поле считаными прыжками, бесконечно отдавая и принимая пасы, юрко скользил между игроками, быстро пробираясь к кольцу. Пальцы обожгла резина мяча, он резко вырывается из толпы, чувствуя легкое прикосновение, случайное, смазанное, чьей-то руки к лопаткам, коротко улыбается. Прыжок, еще один, довольный гул за спиной. - Два один! Молодцы, не всухую. Давайте еще два и по келиям! - Нифига, "келии", - Эд удивленно посмотрел на резко помрачневшего, но не злого, Матвиенко. - Выграновский, дополнительного круга захотел? Еще свист. Снова бег - туда-сюда, изматывающий, горячий воздух заливался в грудь редкими, но объемными порциями, накаляя изнутри ребра, сдавливая что-то в левом боку, но останавливаться было нельзя - везде преследовал сильный, быстрый, ловкий соперник. Поскальзывался, матерился под нос, неприятно удивляя сокомандников резкими, какими-то злыми пасами. Наконец, снова удача, мяч в руках, едва не падая, он поймал его у самого аута. И снова эти руки с аккуратными ногтями, предплечья, в едком свете ламп глянцево блестящие от пота, обвиваются, не пуская, не давая двинуться, не оставляя никакого выбора, горячие, сильные... - Отъебись, - просипел Антон, выскальзывая из полуобъятий, теряя мяч, но отскакивая подальше. - Нурлан, аккуратнее, на соревах такого могут не простить, лишнее движение рукой - и ты нарушишь правило, - от слов препода сабуровское лицо неприязненно перекосило, он фыркнул, растворился в толпе. Еще раз. Снова беготня, возня, в ушах гулко стучало сердце, ритмично сдавливая вместе с тем гортань, руки стали ватными, в голове гудело, хотелось спать, пить, есть и расслабиться, сидя в душе и чувствуя прохладные капли на плечах, спине, закрыть глаза, может, достать что-нибудь ост... Кольцо близко, в руках мяч, два шага, бросок и всё почти заканчивается, вокруг кричат, матерятся, пихаются, вокруг - толпа, и сквозь густую пелену нахлынувшей усталости он неожиданно четко видел кольцо. Раз. Всё будет хорошо, тупая игра закончится, он постоит под горячей водой, потом почитает, забудет о домашке, кстати, можно позвонить маме, напомнить о себе, всё-таки скоро... Два. Скоро его день рождения, меньше недели осталось, можно будет попросить денег, скинуться на бутылек чего-нибудь, Дима, Даня, Эд будут рады, обидятся, конечно, возмутятся - почему раньше не сказал -, но он и не думал, не хотел, а ведь весна уже, хорошо стало, потеплеет скоро, и, может, всё... Чужое дыхание у самого уха, вокруг - толпа, это нормально, но такое дыхание он знает очень хорошо. У самого уха, и на одно плечо, на лопатку, постепенно наваливается чужое тело, коротко подбородок касается плеча, и левая рука перехватывает талию поперек, резко и коротко прижимая к себе. Ладонь резко заскользила вверх по плечу, игриво выбивая мяч из ослабевших пальцев. Сильный запах чужого дезодоранта наполняет легкие, забивает нос, размывает плывущий перед глазами мир в однородную кашу, светлую от ламп, так похожую на простыню, подушку, ужасный, охапкой игл проникающий в глотку запах - смесь дезодоранта, пота, ментоловой жвачки, сигарет. Знакомое ощущение тяжести на спине, ладонь на талии, цепкие пальцы, сдавливающие кожу и даже голос, хриплый, тихий, такой чтобы никто не услышал: - Ну, нравится? Он резко двинул локтем куда-то назад, целя в нежное место под ребрами, вырываясь вперед, услышав сдавленную матершину вперемешку с угрозами, лихо усмехнулся, оборачиваясь - не он. Отшатнулся, увернувшись от точного удара в скулу. Держась за бок, на котором, вероятно, вскоре расцветет яркий синяк, морщась от боли, Сабуров ринулся на него, замахиваясь другой рукой еще раз. Шастун чуть согнул ноги в коленях, готовый уворачиваться, подался вперед, готовый нападать, что угодно, что будет нужно - то и сделает, чтобы выиграть, вывернуться, никогда, никогда не позволить больше даже приблизиться. - Стоп! - поймал, перехватил руку, встал между ними; Сергей Борисович, переводя взгляд с одного на другого, тяжело дышал, - Оба. Вы оба, к директору сейчас же. Надоело мне это, поняли? Урок окончен! Я провожу вас. Идиоты. Всем игру испортили. Проницательные карие глаза смотрели, кажется в самую душу. Сидя напротив Нурлана, прямого, как палка, с до сих пор горящими глазами и сжимающимися кулаками, Антон понимал, что резко прерванная физруком игра не закончилась, их просто согнали на короткий перерывчик в кабинет директора, не более. - Быстро же ты тут оказался, Антон, - холодно проговорил Павел Алексеевич, разглядывая отстраненное, пустое лицо ученика, - Не думал, что полезешь в драку, выглядишь, как спокойный парень. - Это была случайность, - следя за голосом, за интонацией, медленно парировал Шастун, не отрывая глаз от случайной точки на директорском столе, пытаясь не замечать монотонное тиканье часов, сильный запах такого желанного кофе, - Просто разозлились в процессе игры, бывает. - Согласен, - коротко кивнул Нурлан, его темная фигура резко выделялась в теплом, медовом освещении кабинета. - Сергей Борисович почему-то сказал мне, что это - не первый ваш конфликт, - складывая длинные музыкальные пальцы домиком, откидываясь на спинку кресла, Павел Алексеевич безрадостно улыбнулся, - Не думаю почему-то, что он лжет. - Конфликт не первый, - вновь кивнул Сабуров, переводя тяжелый взгляд на директора, - Но будет последним. - Признаться, не очень-то я в это верю, но вы же взрослые, умные парни, понимаете, что решать что-то драками - по-детски, неразумно, верно? Верно. И проблемы вам, - карие глаза сверкнули в направлении Сабурова, - Не нужны. Не нужны ведь, верно? Верно. И родителям вы явно не хотели бы о таких неурядицах рассказывать. - Да, - Нур не отводил взгляда, только челюсти покрепче сжал, и выпрямился будто бы, хотя куда прямее. - Антон? - Шастун вздрогнул, тоже кивнул, замечая, как напрягается, вытягивается по струнке, почти перестает дышать Сабуров при одном лишь упоминании родителей, - Я рад. Будьте уверены, при мельчайшем вашем столкновении я тут же доложу всё вашим родителям. Постарайтесь уладить всё самостоятельно, не маленькие уже, поговорите, обсудите или игнорируйте. Ну, не мне вас уже учить. Поняли? Поняли. Свободны. За спинами тихо закрылась дверь, звонко щелкнул замочек. Антон глубоко вдохнул, медленно выдохнул. Позволяя проявиться на губах знакомой по старой школе резкой улыбке, скосив взгляд на потемневшее лицо Сабурова, тихо спросил: - Обсудим? Мне кажется, есть что? - Шастун позволил себе снисходительный взгляд в ответ на презрительное фырканье. - Удивишься, но да, - он ускорил шаг, петляя по просторным, полупустым коридорам, вывел их к железной двери под лестницей, ведущей на второй этаж, уголку темному и жаркому, табличка "аварийный выход" всевидящим зеленым оком пристально за ними наблюдала. - Снаружи курилка для уборщиц, не боишься чужих глаз? - немного понизив голос и разок обернувшись, спросил Антон. - Мы вроде как поговорить только хотели, - черные глаза сверкнули в неприятной, серой тени, старающейся дотянуть до полумрака, чтобы разлиться по коридорам, заползти на лестницу, - Но разговор... Неприятный. Для тебя будет. - Ну давай, - Шастун облокотился на стену напротив Нурлана, сложил руки на груди, сейчас они явно драться не будут, видимо, отзвуки директорских слов все еще звучали в черноволосой голове. - Для начала скажи, что у тебя там в медицинских заключениях врачи понаписали? - в ответ на искренне непонимающий антоновский взгляд, Сабуров хмыкнул, чуть закатил глаза, сухие губы тронула неприязненная дрожь, - Анорексия? Булимия? Что из? - Тебя ебать не должно, - язык едва не онемел, он прищурился, глядя в мало что выражающую маску чужого лица, явно поморщился, признавая поражение, сорвался, выслал нахуй, а ведь эта игра потяжелее дурака будет, здесь карту из рукава не вытянешь и в чужие не заглянешь. - Анорексия точно есть, - будто сам с собой тихо говорил Нурлан, - Уверен. И Попов почему-то тоже знает об этом. Он в принципе почему-то очень тобой интересуется, я заметил. В библиотеке у него ты вечно тусуешься. В комнату он к тебе заходит, м? Верно? - Ревнуешь? - вверх по ногам заскользил холод, сердце приостановило ход, он почти не дышал, и тем не менее кое-как выдавил кривую улыбку, короткий выдох, пародирующий смешок, раскачивает просто, напускает страха, пустое все это, лишнее, ничего у него нет на самом деле. - Хавальник закрой, - поморщился, левый уголок верхней губы дернулся, на миг блеснули кафельно-белые зубы, - Странно это, короче, да? - То, что ты следишь за мной? Определенно, - не отступать, даже не давать повода, переть вперед, как паровоз, груженый порохом, уж точно он не собирается позволять этому мудозвону что-то там себе подозревать. - А знаешь что еще странно? - он глубоко вдохнул, скрывая злобу, - Что наша администрация не собирается прекращать процесс превращения этой школы в блядовник. - Что? - вынужденный ход, Антон немного расслабил руки, судя по тому, как быстро закипает противник, страх выговора не настолько уж силен. - Недавно один мой хороший знакомый застал дюже странную картину в туалете посреди ночи, - улыбается, лезет в карман за телефоном, деловито ищет что-то в галерее, - Друг у тебя есть один. Татуированный такой. И есть у нас другой парень в классе, сладенький настолько, что челюсти сводит. - Нахуя это тебе, - Шастун резко отвернул голову, стараясь даже не смотреть на беззвучное видео с Егором, стоящим на коленях, и Эдом со спущенными штанами, кадр отличный, лица видно прекрасно, оператор-затейник снимал откуда-то снизу, видимо, подсунул телефон под дверь. - Что, не хочешь смотреть? - Сабуров насмешливо хмыкнул, издеваясь поводил телефоном перед шастуновским лицом, пока тот не сжал с силой чужое запястье и не отвел его в сторону, - Не хочешь? - Не хочу. Нахуя это тебе? - в голову ударил жар, кровь, казалось, готова была свернуться от того, насколько жарко ему стало, скрипнули зубы, он подался вперед, неожиданно легко оттесняя Нурлана к стене, - Вот нахуя? Что тебе Эд, что тебе Егор сделали, а? Отъебись ты просто от нас. - Да в общем-то мне на Выграновского насрать, Булаткин сам сдохнет в ближайшей подворотне, когда отсюда выйдет, похуй на него, но ты, - он прищурился, скривил губы, вырвал запястье из крепкой хватки, даже не заметив красных полос на коже, оставленных острыми краями дешевых колец, темнота вокруг будто сгустилась, оставляя только глухо-черные, глубокие глаза с яркими точками зрачков, еще немного, и губы сложились бы в широкий оскал, открывая крупные белые зубы и розовые десна, в ушах у Антона резко звякнула фантомная цепь, Нурлан хорошо сдерживал злобу, но надолго его не хватит, - Ты меня бесишь пиздец. Один твой вид ебаный, эти тощие пальцы твои, колечки, браслетики, кисточки-краски, блять, тошнит. - Ну и что же ты предлагаешь? - Шастун, не позволяя себе отстраняться от Сабурова, подавил удивленный вздох, не верилось, что это - все, и глаза чужие говорили о том же, было что-то еще, менее явное, но более важное, в этой страсти к порядку, в этих отглаженных до сухого блеска рубашках, в этой ярости, неизменно вспыхивающей при одном только упоминании Антона, что-то очень... - Спор, - он позволил себе улыбку, - Обычный спор, от которого ты не сможешь отказаться. Три дня ты не ешь, и мы удаляем видео. Три дня. Обманешь - всё разлетится, и директор увидит, и родители, и на тебя мы что-нибудь нароем. - Пять, - ликование в черных глазах сменилось ужасом, Шастун, едва прикрывая глаза, склонился к нему, надеясь, что выглядит серьезно, надеясь, что звон в ушах и разоравшийся голос разума в голове не выдают его через глаза, через быстро перебирающие складки на штанах пальцы, через влажный блеск глаз и излишне широкую ухмылку, такую, заболели растрескавшиеся губы, - И вы отъебываетесь от моих друзей, от меня, от Арсения Сергеевича навсегда. С гарантиями. - Гарантиями? - Антон слабо выдохнул, внутренне ликуя, он согласился; не зря на метафорическом столе между ними Шастун разыграл самую сильную свою карту. - Можем пососаться на камеру, - он не отпрянул, увидев резко сжавшиеся в кулаки чужие ладони, расширившиеся от злобы зрачки, взметнувшиеся вверх брови, - Об этом будем знать только мы вдвоем, фотка будет у меня. Посмеешь хоть слово в нашу сторону спиздеть, покажу твоим друзьям. А кто ты без них? Ебанат с комплексами и папочкой, не дающим шагу лишнего ступить. Я не буду в твоей истории ебливой копаться, мне эта хуйня-залупа неинтересна, но знай, я представляю примерно, что будет, если он увидит такое. Ты ведь и сам понимаешь? - Я убью тебя нахуй, если ты смухлюешь, - Антон стерпел этот жаркий выдох практически в лицо, стерпел и горящий яростью взгляд, стерпел резкий тычок пальцем в грудь, почти в солнечное сплетение, с удовольствием, смердящим жестокостью, наблюдая за тем, как старательно Нурлан скрывает за злобой страх, как хорохорится, подобно слабой собаке, скалящей редкие желтые клыки и топорщащей шерсть на холке, такой собаке, ревностно охраняющей дом, хозяин которого не скупится на удары по спине, тазу, голове, злобной от глубокого несчастья собаке, - Понял? Я до кровавых соплей тебе ебало разобью, зубы не соберешь, ты понял меня? Сдохнешь от голода - в могилу твою харкну. - Через пять дней и узнаем, кто тут сдохнет и кто кому в могилу плюнет, - Шастун улыбнулся, ощущая знакомый до боли холод, расползающийся под ребрами. - С завтрашнего дня начинаем, уебок, - уходя, он рвано толкнул Антона в плечо, зло выдохнул. Антон вдохнул, прикрыл глаза, прижался спиной к стене, медленно выдохнул, мечтая об одном - покурить. Сердце не желало успокаиваться, молотило о грудину горячим тараном, неравномерно расплескивая бурлящую кровь по телу, горло сводило от холода, голова горела, выжигая слезы из глаз, ладони казались раскаленными чугунными пародиями на самих себя, безвольными, неуправляемыми, изредка мелко подрагивающими. Страшно. Пять дней. Он зажмурился, выдавливая из темноты век синие круги. Пять дней он терпел только пару раз, и каждый раз его память услужливо вырезала всё, что было связано с "питьевой неделей". Вяло мелькали перед глазами ночные судороги, потери сознания, тремор после и вдохновение. Он сел на холодный пол, обнял себя за плечи, с трепетом и дрожью в груди вспоминая, сколько он рисовал в такие дни. Первые три - окрыленность, свобода, рука порхает над листом, холстом, как резвая, полная сил синица, дышится легко, и каждый запах кажется ярким до рези в глазах. Он рисовал часами, отрываясь от бумаги только чтобы налить горячего чая с крохотной ложкой сахара, он отключался прямо за столом, с карандашом в руке, утыкаясь лицом в незавершенный скетч. К четвертому дню он прекращал понимать, когда его отключки - сон, а когда - резкое выключение тела. К четвертому дню кости начинало выворачивать наружу, по ночам он немо плакал, ощущая, как горели мышцы, как они, выворачиваясь, кажется, ломали кости, дробили их на мелкие кусочки, на щебенку, острыми краями крепко влезающую в переплетения связок. Тело горело и тлело, обездвиженное и жалкое, на кровати. Приходила слабость, такая сильная, что, просыпаясь в полдень, он беззвучно плакал, смотря в окно, понимая, как больно будет, когда придется встать, придется дойти до туалета, придется, с замирающим сердцем, налить себе воды и с сухими подскуливаниями добавить туда чего-нибудь еще. Чего-нибудь сладкого, чего угодно, только бы немного отступила боль, прекратила глодать изнутри. Ложась в кровать, он натягивал на себя свитер, без особой надежды на то, что тот согреет. Он закрывал глаза с непонятным бормотанием на губах, умолял о чем-то, просил, просил, слабо складывая ладони в кулаки. Он боялся умереть. Он скетчил быстро. Он врал хорошо. Девушка. Светлые волосы, свет падает слева, грубая тень выдающегося носа на щеке, она некрасиво улыбается, ямочки не идут ей, глаза кажутся мелкими и какими-то свинячьими. Друзья думают, он у Арсения. Арсений думает, он со всеми в столовой. Бумага визжит, некрасивая девушка с неудачным штрихом вместо ресницы одним только углом подбородка и глазом выглядывает из мусорного ведра, из-за крупных бумажных складок. Парень, с едва видимой щетиной, с тонкой переносицей, но с округлыми, крупными, мясистыми крыльями носа, пестрящими крупными черными точками, кривая ухмылка, открывающая вид на покосившийся забор зубов с болезненно-темными деснами. Светлые брови, жидкие волосы, лоснящиеся, старательно зализанные назад, они обнажали слишком высокий лоб с ранними тонкими трещинками морщинок, блестящие, как бассет-хаунда, с отвисшими нижними веками глаза безжизненно и слепо блестят. Снова крик вырываемого с корнем листа. Скрежет карандаша, легкое дыхание, он старался не издавать лишних звуков, сидя на чердаке коробка, греясь в жарком солнечном пятне, он должен прорисовать весь обед. Девушка с очаровательной улыбкой и длинными черными ресницами, с крупными кудряшками волос, мягко обнимающих милое лицо коротким каре. Две аккуратные прядки лежат на лбу, из приоткрытого рта будто вот-вот должна сорваться какая-то фраза, обязательно обнадеживающая, успокаивающая, хорошая фраза, голубые глаза - он хмыкнул про себя, но оставил так - сияли искренним счастьем, немного блеска на полноватых, но аккуратных губах, немного родинок, покатые плечи - резво перед глазами мелькнула "дама с горностаем". Тихий шелест, ладонь дрогнула, пропустив между указательным и средним тонкий лист, он поморщился, видя, как собирается на нежной коже крохотная капелька крови. Девушка, красивая, но не слишком, не толстая и не худая, хмурясь, он несколько раз переделывал построение ее фигуры, жалея о том, что не может подглядеть референс в книжке - где-то между козами и кувшинами там точно должна была быть похожая. Разозлился, резко затирая жестким ластиком неровные штрихи. Медленное проглядывающее лицо выражало ужас, неподдельный страх таился в том, как она приподняла плечи и прижала ладошки к груди - он не единожды перерисовывал пальцы, каждый раз находя новые неточности -, в том, как неумело отступала - и снова губы искривила неприязненная ухмылка, криворукий идиот, опять напортачил. Следующий лист. Красивый, как недавно сошедший с небес ангелок, небольшие, но идеальной формы губы, большие глаза, улыбка настолько широкая, приветливая и открытая, сразу понятно становилось, чем он приглянулся Эду. - Да уж, м-м-м, не думал, что будем знакомы, - Егор протянул бледную, ухоженную ладошку Антону, - Но рад. - Я тоже, - он неловко улыбнулся, отводя взгляд и чувствуя, как краснеет, - Я был не очень-то вежлив с тобой, прости, пожалуйста. - Ничего, забудь, я нормально, главное, что сейчас всё хорошо, - Булаткин прикрыл глаза, красиво, по-кукольному улыбаясь. Закатное солнце беззастенчиво заглядывало в незашторенное окно, аккуратно, будто даже боязливо, избегая Шастуна, освещало ослепительную фигуру Егора, белый свитер, светлые джинсы, намеренно-неряшливо протертые в некоторых местах, пушистые светлые носки. Антон щурился, глядя на него, пока не понимая, почему Эд, сидящий рядом со своим, получается, парнем, с таким непередаваемым счастьем смотрит на него, нежно приобнимает за плечо и, это, переглядываясь, отметили и Дима с Даней, гораздо меньше ругался. Они болтали практически ни о чем, кисель диалога лениво, но ритмично колыхался, переливаясь даже близкими к приятным цветами в свете заката. Антон старался отшучиваться, лениво перебирая любимые темы Выграновского, неожиданно заинтересованно Егор слушал наработки для стендапов Дани, живо обсуждал какие-то химико-биологические темы, Шастун из всего их диалога разобрал только пару аббревиатур и забавное слово "кроссинговер", отметив мысленно, что годовой зачет с малой вероятностью сдаст хорошо. Быстро зарисовывая Егора, с его почти восхищенного согласия, Антон не мог избавиться от мысли о том, что человек перед ним должен был расслоиться от небольшого количества воды - настолько он был картонный, живой, но не живой, с этими своими идеальными зубами и расслабленными, плавными движениями - убирает невидимую прядку волос за ухо, улыбаясь из под опущенных ресниц, пожимает плечами, склоняя голову к левому плечу так медленно, будто его снимают штук десять фотографов с самых разнообразных ракурсов. Он удивленно вскидывает брови, поводя подбородком чуть назад и влево, принимает получившийся портрет и прикрывает рот пальцами, так артистично, что Антон едва сдерживает ехидный смешок. Рисовать его приятно, прическа - прядка к прядке, нос прямой, губы симметричные, даже форму улыбки можно не запоминать, а открыть любую фотографию голливудской звезды со значительной наградой. Страничка - и ему надоело. Всегда одинаковый, примерный, хороший до зубовного скрежета, с какой стороны не посмотри, очаровательный до язвительного жжения на корне языка - сахарная статуэтка с мармеладной улыбочкой. Уже вечером Дима, исподлобья гладя на Антона, тяжело вздохнул. Шастун понятливо кивнул, закатил глаза, необычно-шумно рухнул на кровать. Друга они осуждать не могли, да и не за что было, по большому-то счету, но эта мимика, жесты округлые, плавные, нежные - здесь медленно склонить голову, тут нежно приткнуться к боку Выграновского, там, глубоко вдыхая перед небольшим монологом, раскрыть трепетно-розовые губы в идеальный овал, широко проведя ладонью по челюсти вверх, к щеке, пропустить ухо между безымянным и средним пальцами с аккуратными ногтями, которые... опять царапают горло, мутит, и всё крутится, мешается в единое пронзительно-белое месиво. Он сплевывает едкую желчь, морщась, хмурясь, пытаясь понять, какой это день. Третий? Второй? Голова падает на ободок унитаза и он сипло выдыхает, ожидая нового спазма, который стянет внутренности к точке под ребрами, зажмет в кулак и резко дернет вверх, ко рту, к воспаленной, изодранной глотке. Он нашаривает рядом полную бутылку воды и, крепко сжимая ее тонкими пальцами, выливает в горящее нутро, даже не надеясь хоть сколько-нибудь ослабить боль. Не второй. Это не "второй". Это два. Две ноги за тонкой дверью кабинки, чистые кроссовки, черные. Хвостики шнурков одинаковой длины. Он стоит, не двигаясь, прислушивается к тяжелой возне, к полузвериному скулежу и отчаянным вдохам после каждой порции воды. Антон прищурился, сосредотачиваясь на этих ногах, на черных пятнах посреди яркого белого света, посреди нигде. О чем он думает? Жалеет? Не двигается, стоит и слушает, не переминается с ноги на ногу, не делает альтруистичный шаг вперед или испуганный - назад. Слушает. Антон неудачно вздохнул, капля попала в нос и вместе с резкой болью в голове всколыхнулась муть в за ребрами, снова. Опять сплевывать желчь, облизывать разъеденные губы, склоняясь над почти не изменившей цвет водой, тихо всхлипывать, постепенно забывая, зачем он вообще делает это с собой. Не понимая, почему Нурлан делает это с ним, не понимая, почему она была столь жестока. Еще один позыв, его рвет ничем, и ее ноги в черных домашних тапочках за полуприкрытой дверью не двигаются. Она молчит. Слушает, как он хнычет. А после поднимет за шкирку, вытрет лицо сухим платком, который тут же выбросит, морща от омерзения вечно красные губы. С затылка на шею упадет тяжелая рука с тощими пальцами, нежный, хранящий всё еще летний загар детский загривок царапнут толстые, крепкие ногти, с желтизной у кутикул. Её мраморное лицо треснет, почернеют тени в морщинах, она будет медленно тянуть одни и те же слова, как молитву, как какое-то заклинание, ведя его к рабочему столу с тетрадями и книгами: - Опять обожрался, паршивец, я говорила тебе? Я говорила. Я говорила? Говорила. Я ведь тысячу раз повторяла, Антон, обожрешься - стошнит, - и с каждым словом ладонь на загривке всё тяжелела, пока не стало больно, она толкнула его в стол, бормоча что-то ещё, он сделал пару неловких шагов, размазывая тихие слезы по щекам, тупо уставился в тетрадь; она тяжело опустилась в кресло, достала пачку сиграет, - Думаешь, мне легко? Мне не легко, я же знаю всё, я всё про тебя знаю, про футбол знаю, про то, что тебя дистрофиком называют, знаю. Я всё, Антошенька, о тебе знаю. Он вздрогнул, зажмурился, ожидая взрыва, раньше всегда было так, каждое нежное слово было лишь кратким мигом особой опасной тишины. Жизнь - хороший режиссер, позволяет прочувствовать момент возвышающегося над человеком цунами. - Да только знаешь что? Я по одному правилу живу, и тебя по нему учу, птенчик мой. "Кто работает - тот ест". Ты работаешь? - она замолчала, выпуская из тонких, будто вылепленных двумя случайными надрезами ноздрей густой сизый дым, ее взгляд Антон ощущал спиной, этот взгляд черных глаз, глубоко утопленных под острые надбровные дуги, почти лысые, от этого кажущиеся костяными выступами, которые забыли обтянуть кожей, - Я спрашиваю. Ты, Антон, работаешь? - Нет пока, - просипел он, пытаясь сквозь слезную пелену разглядеть условие задачи, ощущая ее немигающий, птичий взгляд. - Конечно нет. Ты ведь у нас кто? Троечник ты, Антоша. А зачем нам, скажи на милость, такой сын и внук? Мать твоя ничего не сделала, родила и мне скинула, родила и убежала, кукушка безмозглая... - с каждым ее словом, хлестким, как мокрый ивовый прут, с каждым новым движением блестящих от помады губ, острых, с ярко подчеркнутыми краями, все быстрее прояснялись глаза, сжимались ладони в кулаки и впервые он почувствовал в них не слабость, не желание посильнее сжать сгрызенные и ободранные ногти, чтобы быстро, легко сознание встряхнул отголосок боли, а крепнущую силу. - Замолчи! - он грохнул кулаком по столу, резко обернулся, сглатывая слезы, - Маму... Не трогай... Наблюдая за тем, как медленно она встает, выгибая крупные суставы локтей, как приподнимаются ее плечи к ушам, как она, затягиваясь густым дымом, не замечает падающего пепла, он постепенно смолкал, готов был отступить, поджав хвост. Она орала на него, почти вечность назад, в первом классе, хлопала ладонью по столу рядом с его учебником, чеканила решения, держа когтистую ладонь на вихрастой светлой макушке, готовая сжать пальцы и яростно выдохнуть, повторяя раз за разом, нараспев, одно и то же. Она оттягивала от жаждущих ладошек тарелку с обедом, пододвигая толстый задачник для маленьких, она не позволяла даже смотреть на прилавки со сладостями, если ему делали в школе замечания, она врывалась в комнату без двери, шипя от раздражения, если он шумел. Она была везде, повсюду, она держала его за загривок и толкала вперед, она, сжимая его ладонь в разноцветной перчатке, тащила сквозь сугробы бойким шагом, не замечая отчаянного, запыхавшегося "погоди меня". Четыре года спустя она поднимается из кресла и оказывается почти одного с ним роста. Он распахивает большие зеленые глаза, видя, как подрагивает ее голова, видя, как аккуратно она переносит вес с плеч на ноги, на колени, он отступает, вжимаясь в стол, боясь не её сильной руки, не этого точеного, острого носа и не глубоких морщин под глазами, похожими чем-то на еще одни складки век. Этот запах, пыль, тяжелые духи, химия - лак для волос и лак для толстых ногтей, в тусклом свете дня она казалась высохшей, старой, как древнеегипетский пергамент, медленно, сухо распадающейся. - Взрослый, на бабушку кричать? А бабка твоя лучше знает. Бабка твоя мать твою вырастила, а она, не спросясь, в подоле принесла тебя, нежданного, веришь - нет. Вырос, теперь сам решаешь, кто заслужил, кто - нет. Так думаешь? Кто брани заслужил, кто - нет? Ну что же, хорошо, милый. Пойду я тогда, раз тут не нужна, - она усмехнулась, движением рта случайно стряхивая на пол пепел, медленно пошла на кухню. - Что? Бабушка? Он, выверяя каждый шаг, останавливаясь, покачиваясь, как палочник, шаря руками по собственной футболке, боясь даже вдохнуть пыльный солнечный воздух, последовал за ней. Небольшой поворот, он выглядывает из-за угла, прижимаясь щекой к тыльной стороне руки, лежащей на стене. Стол с липкой пластмассовой "салфеткой", с нее лоскутами сползала краска, смазывая тупомордых рыжих котят. Тихий плеск бесцветной жидкости из пластмассовой бутылки с красной крышкой - она всегда стояла за каким-нибудь пакетом, другой бутылкой, за развалом апельсинов или груш, липкая, источающая режущий ноздри запах. Костистые пальцы сжали стакан - граненый, вечно тусклый, будто наполненный сжатым зимним воздухом. Время снова застыло, замедлилось, он остановился, готовый вывалиться из-за угла, отпихнуть тощую руку от уксуса, закричать, заплакать. Он остановился всего на секунду, с дрогнувшим сердцем думая о том, что будет, если она выпьет. Полный стакан уксуса. Что если... Что будет, если... - Бабушка! Заплакал, вылил пахучую жидкость в раковину, всхлипывая, слушал повторяемое напевами "плакса, а не парень". Слушал и садился за стол. Слушал и решал, решал, решал до ночи, боясь пошевелиться, боясь вновь почувствовать этот запах, вытащивший из глубин склизкой души страшную голую мысль. Она почти перестала говорить. Перестала тянуть нараспев одни и те же слова, накручивая их на катушку мыслей медленно, но верно. Перестала хватать за шею, перестала даже тянуть руки к его еде. Только этот тяжелый, постепенно мутнеющий от прожитых лет взгляд душил, давил на плечи, этот взгляд говорил за нее: - Помру скоро, в могилу меня сведешь. Помру, Антоша, кто за тобой ходить будет, кто тебя воспитывать будет, мать твоя кукушка? Скоро помру, уже сердце к земле тянет, тело гроба хочет, к нему стремиться, и когда он клал перед ней дневник, медленно покачивала головой, не поднимая ее, тяжело вздыхала, и снова начинала беззвучно повторять, - Дураком вырос, как дед твой, сопьешься, сгниешь, как он, оставишь жену с дочкой, и снова всё повториться. Но меня там уже не будет, я умру уже. И дай Бог. Он сидел, не вспоминая о еде. Он рисовал, учился и вслушивался в каждый её шаг, сжимая челюсти. Думая о том, что будет, когда она умрет, когда, когда... Когда наступила весна. Высохшую, восковую куклу, он провожал её с сухими глазами, безликой тенью следуя за мамой с дрожащими плечами, без привычного следа комковатой туши на глазах, она шла, прижимая ладони в кожаных перчатках к новому драпу черного пальто на груди. Антон завороженно смотрел на другую руку, казавшуюся ему огромной, в коричневой перчатке с крупными швами, с блестящими тонкой золотинкой нитками в них. На бритый затылок с крупной складкой, на синеватую от щетины щеку. Мама шла, изредка оглядываясь на него, почему-то кивала, медленно смыкая веки. Она крепко сжала его плечи, будто заставляя смотреть на медленно опускающийся гроб. Всё просто. Старость. Бледное лицо, хорошо обработанное, видимо, косметикой. Антон вглядывался в него, пытаясь найти что-то чужое, иное, пытаясь понять, что меняется в теле, когда его накрывает бледно-синеватым одеялом смерть. Ничего. Он вдохнул, но горло взяла странная судорога, получился сухой всхлип. Мама быстро ткнулась носом и губами ему в макушку, так же быстро выпрямилась. А Антон смотрел, смотрел и не понимал, почему земляная яма такая светлая, почему на неё падают обычные солнечные лучи, почему шелестит листва, почему не плещется гнилая вода, нет визга, надрывного, оглушающего, нет плеска, нет безразличного взгляда черных, еще не подернутых пеленой глаз, почему не кричит он сам и, почему она, она не кричит одно и то же "заткнись", замахиваясь на него сухой ладонью с четкими линиями жизни. Он рвался к огромному каменному пню с водой внутри и с нелепой треугольной крышей. Он размазывал слезы и сопли по лицу, скользил по уже не их земле, не их траве, он неотрывно смотрел на уже не их дачный колодец и сипел, кричал, срывая голос, одно имя, одно слово. Короткое, одна гласная, он звал и звал его, пока не осип. Пока она не ударила его, единственный раз, когда она ударила его, с четким замахом, резкая затрещина и четкое "ни слова ей". Маме. Ни слова маме. Он оглядывался на колодец, чувствуя, что упал туда сам. Он видел смерть один раз, и, может. Он закрыл ладошкой рот, вдохнул неглубоко, сдерживая слезы. Может, так умирают только собаки? Ничего не поменялось. То же лицо, только под землей. Та же рука, только невидимая в зеркале, тот же оскал с красным пятнышком помады на клыке, та же скрипучая, пыльная старость, прорастающая из ковра, ею дышали стены, от нее так крепко, темно смыкались веки штор, не впуская свет. Он чувствовал её руку, чувствовал её взгляд. Открывая холодильник, видел всю ту же бутылочку с едкой смертью. Открыл ее однажды, понюхал, не приближая близко к носу, и выбросил. Зло захлопнул дверцу холодильника. Тогда же он пропал в улицах. Пропал в высоких домах, по вечерам напоминавших одинаковые палитры с яркими желтыми и глубокими черными квадратиками красок. Иногда попадались случайные неоновые мазки. Он изводил бумагу, глухо закрывая за собой дверь, выбирался на улицу ночью, завороженно глядя в черное небо, но рука с загривка не исчезала. Давила, сжимала, тянула вниз и вперед, сгибая спину. Сменилась позже, многим позже, на другую, горячую, сильную, намеренно приносящую боль. Но эту он сам выбрал. И, как оказалось, мало что изменил. Чердак коробка - золотой и свободный. Крохотный закуток вечно-прекрасной свежей осени. Бумага скрипела под ослабевшими, подрагивающими, но уверенными пальцами, сжимавшими карандаш. Он прогуливал какой-то урок, сидя на одной из старых пыльных парт, вдыхал нежный весенний воздух. Бумага скрипела. Он рисовал. Существо с проплешиной на боку, с острыми ушами, вокруг которых частоколом возвышались липкие иглы шерсти, с плоскими остриями лопаток, высящихся над крупной башкой, склоненной в странном, извращенной приступе полного подчинения смотрящему. Гноящиеся глаза и передние лапы, неестественно выгнутые, с плоскими, крупными когтями, один сорван, и на его месте чернеет мелкая ямка с забившейся в нее влажной землёй и размокшей травой. Лапы разъезжаются на мокром суглинке, обнажая яркий выступ тощей грудины, раздутая грудная клетка мелко подрагивала, ребра натягивали кожу с короткой шерстью туго, создавая глубокие, черные тени между собой. Шишковатая пластина грудины, казалось, почти не двигалась, животное раздувалось только в стороны. Резкий подъем и спуск шеи, впалый живот, анатомически-правильный таз с бесполезным придатком облысевшего хвоста, и морда. Черные губы, широко распахнутая пасть с желтыми клыками, с деснами в темных, размягченных пятнах, чуть заваливающихся внутрь. Желтые, ярко желтые клыки и удивительно чистые зеленые глаза в темной окантовке, с молочными туманными белками и крохотными точками зрачков. Желтые клыки медленно давят на израненную уже сотни раз кожу задней лапы, медленно смыкаются. И он знает, знает что должно произойти, знает, как животное будет сначала медленно, чудовищно медленно давить, чувствуя соленый привкус на корне языка, пока, наконец-то, не станет больно. Тогда он зажмурится на секунду, размыкая веки, возведет глаза к небу и резко двинет челюстью - назад, вперед и вниз, разрывая кожу. Теперь легче, теперь не кожа, а нежные остатки мяса на костях. Черные губы пойдут розоватой пеной, и собака заскулит, кусая сама себя. А черные глаза напротив закроются, он отстранится, сожмет руки в кулаки и, привычно наклонив голову вбок, примет аккуратное, нежное прикосновение, пахнущее сигаретным дымом и химозой - красками, вытерпит мгновение, услышит щелчок камеры. Стерпит, стерпит, как терпел что-то свое, далекое, пахнущее, может, не пылью, пергаментом, духами с розой и желчью, а яро-мужским дезодорантом, кожей ремня, резиной провода и хлоркой. Разбив костяшки о стену, он унесется сухим вихрем прочь, наверх, к себе, кусать себя, жрать себя самого, оставив другое существо в покое, с сомкнутой пастью и весенним ветерком, распускающим колтуны около ушей. Со странным запахом хвои и моря, широкого неба с тонкими росчерками ласточек и чаек, с медленным, ленивым вальсом теней, отбрасываемых свежими кронами деревьев и красивым, только почему-то очень испуганным голосом, прекрасным, бархатным, но ломающимся от какого-то большого волнения или даже горя голосом. Он повел ушами, поудобнее устраиваясь на лежалых листьях, вдыхая тяжелый, но родной уже запах стоячей воды, он фыркнул, засопел, готовясь уснуть. - Антон, ну же...