Колодцы

Вдали что-то тихо поскрипывало. Антон не спал, глухо дыша. Одеяло все еще хранило приятный жар ночи, но из кухни уже тянуло застарелым весенним морозом. От вида мерно падающего снега за окном в груди разлилась неприятная, тянущая боль. Ржавые шестеренки, гоняющие по жилам кровь, случайно защемили тупыми зубьями сердце, выжимая из сухих глаз грусть, темными пятнами собирающуюся на веках. Он, наверное, не хотел бы слышать того, что слышал. Он хотел бы уйти, осторожно ступая по старому полу, подхватить кончиками пальцев кеды и надеть их уже на лестнице, чтобы не шлепать подошвами в прихожей. Хотел бы уйти в тесные пустоты меж домов, изрезанные темными линиями мокрых деревьев, потеряться, бездумно шагая по протоптанным собачниками тропинкам. Огибать лужи и хлюпающие грязевые озерца в парках, а после, когда свободный ветер надоест, набрать в легкие побольше воздуха, так, чтобы снова запустились неповоротливые шестеренки, высвободили из железного хвата нежное сердце, и нырнуть в приятный сумрак дворов. Выхватывать из гула улицы тихие разговоры, выливающиеся на улицу вместе с теплым желтым светом первых этажей. Разглядывать заваленные хламом балконы, там всегда был примерно одинаковый набор: велосипед с плоскими шинами и пропавшим куда-то сидением, наполовину сдутая детская ватрушка, красно-синяя, с когда-то кислотно-желтыми, а теперь просто грязными полосками, бесконечные ящики для дачных дел, пустые горшки и коробки для рассады, тряпки, иногда в них проглядывало довольное кошачье шевеление. Запрокинув голову, Антон пускал бы в небо ровные колечки дыма, кривовато улыбаясь тусклому серому небу. Сепия. Однажды он уснул на скамейке, но повезло - его нашел Макар и силой повел к себе домой. До сих пор от этих воспоминаний внутри все сжимается и стынет, притормаживает сердце. Одно время Макар действительно пытался заботиться о нем, пытался пихать еду, по-медвежьи крепко обнимать, когда глаза опасно-плотно заволакивала густая слезная дымка, а потом он узнал обо всем, узнал о Викторе, узнал о лезвиях, свободно валяющихся в рюкзаке, узнал о том, с какой осторожностью Антон врал ему о прекрасных отношениях с одноклассниками. Узнал и... - Да, Сереж, я боюсь, - тихий-тихий шепот из кухни, но тихий недостаточно, чтобы чуткий слух Антона упустил его, - Я не представляю, что мне делать. Я смотрю на него и просто... Просто боюсь, мне нечего больше сказать. Макар тоже испугался. Макар орал на него, грозно сверкая глазами, хмурил до крупной складки брови, угрожал рассказать обо всем матери, собирался "чистить рожу этому мудиле", предлагал помочь с поисками врача. Антон тогда отказался, покачал головой, помолчал и ушел, оставив друга с бессильно опущенными плечами и плотно сжатыми губами, предоставив ему самому решать судьбу их общения. - Да знаю я, серьезно, знаю. Знаю, но не представляю, как скажу ему это... - и шестерни упорно вращаются, сжимая краешек сердца, и кажется, что если зажмуриться, то все исчезнет, и эта тянущая боль в груди, и подрагивающий от волнения голос на кухне. Макар не отвернулся. Они все также собирались и рисовали, но в основном молча. Иногда Макар звал его на небольшие пьянки, иногда Антон звал его в ответ - выпить в опустевшей после смерти бабушки квартире, но уже вдвоем. Но темы для разговоров быстро иссякали, и Шастун чувствовал на себе жалостливый взгляд. Они быстро расходились, и Макар никогда не говорил просто "пока", будто боялся. Только "до завтра". - Ну да, думаешь, он от радости заскачет, когда я ему врача, блять, предложу? - громкое шипение в телефон, Арсений явно злился, едва сдерживая возмущенный полукрик, сдавленное ругательство резануло по ушам, - Нет, я-то искренне считаю, что нужен, но он сам... Антон не попрощался с Макаром. Просто не хотел напоминать о себе, а сейчас стало вдруг так одиноко, снова потянуло тоскливо между тонких ребер, хотелось врасти в кровать, хотелось... Хотелось снова услышать едва различимое сопение над ухом, хотелось ощутить ладонь на плече, хотелось по-хозяйски обхватить чужую талию и ткнуться носом куда-то в сгиб шеи, через полуприкрытые тяжелой завесой ресниц глаза разглядывая цепочку родинок, сбегающую на плечи и ниже. И, может, извиниться перед Макаром. - Я понимаю, что надо, - долгое молчание, Антон силой подавил дрожь, встряхнувшую его за плечи, мелкой гравийной крошкой скатившейся куда-то к солнечному сплетению, крепко прикусил изнутри щеку, - Мне зачем? Ты серьезно? Я не меценат, сам знаешь, но и не бревно бесчувственное, мне жалко. Мне... Не знаю, мне кажется, так поступать - правильно. Да, а не так - неправильно, можешь не проговаривать. Так скинешь ее номер? Антон наблюдал за тем, как падает за окном снег, мечтая о лете. И о том, чтобы никогда не открывалась дверь в спальню, впуская литератора с тяжелой ношей важного разговора за спиной. Он медленно сел, поводя плечами, сгоняя теплый ночной уют, стараясь не издавать даже шороха, подтянул к кровати свой рюкзак, достал блокнот и карандаши, аккуратно опустился на мягкий ковер, прижавшись спиной к кровати. Мысли, сплетенные в тугой, черный, шипящий комок, постепенно распутывались, пока на чистом листе все более явно появлялся знакомый силуэт, а рядом с ним - еще один, более небрежный, более долговязый и тощий. Тяжелый вздох приподнял плечи под чужой просторной футболкой. Нужно было уходить. Конечно нужно было уходить. Не как с Макаром, по-английски и беззвучно, а обстоятельно, обжигаясь о шипы витиеватых "сложных разговоров", глядя в голубые глаза, донести простые истины. "Я справлюсь сам", но предательски скользнувший вниз и в сторону взгляд выдаст неуверенность и страх. "У меня же нет суицидальных планов, значит, все не так серьезно" - очень быстро арсеньевские глаза темнеют, наполняясь раздражением с яркими отблесками страха, мелькающего глубоко, рядом со зрачком. Нет, такого сказать он не сможет. Звучит слишком страшно, слишком серьезно. Антон снова вернулся к эскизу, становившемуся все более и более подробным, обозначился изгиб уха, плавный подъем шеи от плеч к затылку, яркие контуры ресниц, пустые внутри, пушистые, будто занесенные снегом. С каждым новым штрихом идеи становились все чернее, все сильнее прикипал язык к сухому нёбу, горло горячо резала жажда и что-то ещё, плотное, острое нежелание ничего говорить, молча согласиться с любым предложением, только бы не ушёл, не бросил, не оставил наедине с громыхающим страхом, с вязким омерзением к собственному отражению и мучительно-одинаковыми, зацикленными кошмарами, петляющими по извилистым тропам погруженной в хлюпающую мерзость сна памяти, со свечными отблесками блуждающих огней, ведущими к одному и тому же месту глубоко под землей, с сочащимися влагой стенами и тяжелым запахом гниющей травы, земли и листьев. Согнувшись до ярко, страшно проступивших острых лопаток, Антон ткнулся лбом в блокнот и глухо выдохнул. Мысли, не прекращая шипеть, пениться, сдавливая голову, скользнули вниз, к шее, к крупным позвонкам и впились немой болью в узкие щели между костями, широкой волной она ударила в затылок. Затошнило. Слезы кончились, моргая, он слышал, как тихо щелкают веки, прикрывая сухие глаза. Слишком много мыслей, они рассыпались колкими иглами тревоги по всему телу, пуская дрожь в нежные внутренности под сердцем. Глубоко дыша, Антон машинально потянулся к рюкзаку, там, в маленьком кармашке рядом со спиной лежат в смятой, потрепанной временем коробочке, три лезвия. Было пять. Одно, в первый раз, он тогда только-только перешел от простого канцелярского ножа с ярко-желтым, веселеньким корпусом, к лезвиям, он потерял. Выронил из дрогнувших пальцев, когда вместо привычной красной линии он увидел белую, увидел тонкие прожилки самого плотного слоя кожи, а под ним неровное, уже через секунду брызнувшее густым красным, почти черным. Он выронил его, с силой сжимая края раны, услышал, как тихо тонкий металл шлепнулся о кафель ванной, испугался, наблюдая за тем, как, безразличная слезам паники, кровь густо бежит вниз по бедру, тонкими лентами оплетает колено и икру, собирается лужицей у пятки. Страх тогда холодной бурей очистил разум, заставил включить холодную воду вместо горячей, быстро найти бинты, перетянуть ногу повыше зияющего алым, огромного пореза. Второе же сломал Макар. Поперек его большого пальца наверняка до сих пор белеет тонкий шрам. Тихо скрипнула дверь, и пугливая змейка руки вернулась на острое колено, Антон встрепенулся, поднял голову. - Уже не спишь? - он нарочито аккуратно прикрыл за собой дверь, тяжело вздохнул, заметив под потускневшими зелеными глазами темные круги, - Сны замучали? - Да нет, не совсем, - почти прошептал Шастун, боясь, что голос выдаст затопивший его страх, дрогнет, засипит. - А чего тогда? - Арсений подступил ближе, сел рядом, почти касаясь его плеча. - Вы же поговорить хотите, я по глазам вижу, - сипловатое бормотание резко сорвалось с губ, потревожило густоту утренней тишины своей резкостью. - Хочу. Но это неприятный разговор, и я не знаю, как его начать так, чтобы тебя не обидеть, - ловя тоскливый, блуждающий в белой пелене за окном взгляд, он неуверенно коснулся антоновского плеча, - Сколько ты слышал? - Много, наверное. Поймите, меня уже пытались таскать по врачам, ничего не получилось, я всем наврал и смылся оттуда так быстро, как смог, - Антон рубанул с плеча, выдохнул жутковатую правду и сжал колени руками, вглядываясь в переплетение тонких костей на тыльных сторонах ладоней. - К какому врачу ты ходил? С кем? Не перебивай, - видя, как Шастун набирает в грудь побольше воздуха отрезал Арсений, - Я не знаю, что было раньше, но сейчас у тебя, кажется, есть друзья, которые могут поддержать. И пойдешь ты к проверенному человеку. Не один. - За ручку поведете что ли? - хмыкнул Антон с неожиданной для самого себя злостью. - Если захочешь - поведу, - хмыкнул в ответ Арсений, - Я серьезно, подумай. - А деньги я откуда достать должен, - не вопрос даже, а глухая попытка защититься, он стремительно терял позиции в этом споре. - Не проблема. - Проблема. У вас не возьму, - Шастун заглянул в синие глаза, искрящие плохо скрытым раздражением. - Ладно, скажешь отчиму, что у нас тут курсы рисования платные, - легкое пожатие плечами, с красивых губ вспорхнула такая незатейливая, простецкая ложь, что по холодеющей шастуновской спине прокатилась волна мурашек, - Или курсы борьбы. Что ему больше понравится. Что? Не смотри на меня так. - Вы где так врать научились? - вскинув бровь, Антон с тлеющим сердцем наблюдал, как самодовольно улыбается Арсений. - Годы тренировок. Так как? Подумаешь? - А как, - подтаявшее от вида чужой улыбки сердце дрогнуло и снова пугливо дернулось, ударившись о клетку ребер мягким боком, - А добираться до него как? - Это девушка. Я все равно каждую субботу езжу домой, как заканчиваются уроки, могу подвозить. Она в целом и онлайн готова принять, но предпочтительнее вживую. Для неё предпочтительнее, поэтому, если не захочешь ездить, могу одолжить свой комп на полтора часа, устроишься в библиотечном закутке, - было заметно, как старается Арсений сказать все и сразу, не оставляя ни секунды тишины, лишая Антона возможности возразить, сказать жесткое "нет". - Ладно, я, - отведя глаза, Шастун легко выдохнул, с силой заталкивая вопрос "зачем вам это всё" поглубже в глотку, - обещаю подумать. - Спасибо, Антон. Это важно. Завтрак? Шучу, это не вопрос. Но сначала душ, я планирую менять простынь, - он говорил, вставая и уходя в кухню, - Полотенца в ящичке под раковиной. В нижний не суйся - нос оторву! Антон прикрыл глаза, чтобы не видеть, как ловкие пальцы лезут в черную глубину рюкзака в поисках мятой коробочки. Ворох мыслей запутался туже, сдавливая теперь уже затылок, спокойствие исчезло вместе с искорками в голубых глазах и улыбкой, полной облегчения. Может, это и предательство, но... Но если немного, то можно, если для себя, если уж точно известно, что никто не заметит, не узнает, не осудит, то можно. Антон, глубоко дыша, не замечая болезненной рези в горле от неудачно попавших в нос капелек воды, наблюдал за тем, как в сливе в полу душевой кабинки исчезают бледно-красные хвостики крови, не успевая раствориться в воде. В груди расцвела благословенная пустота, распластывая свои бесцветные, невидимые лепестки. Кажется, даже головная боль ушла, оставив только едва ощутимую тяжесть. И вот уже все легко, вот уже он аккуратно натягивает одежду. Шесть небольших, в полмизинца длиной, но глубоких пореза алели на бедре. Всего шесть, а столько спокойствия и умиротворения, всего шесть, и вот уже почти привычно шлепают босые ступни по кафелю к тумбочке, да, сегодня он забрался дальше, широкая полоса трусов на бедрах, впрочем, еще пару месяцев назад перестала что-либо скрывать. К счастью, кровь быстро перестает, если прилепить пару салфеток к еще мокрой коже, к счастью... Антон вздрогнул, похолодели пальцы. В верхней полочке под раковиной - только полотенца, в ящичке за зеркалом - тысяча каких-то бутылочек и пустая полиэтиленовая упаковка из под ватных дисков свернулась в уголке, как сброшенная змеей тонкая кожа. Пусто. Накинув на плечи полотенце, Антон обернулся, санузел раздельный. Нечего искать. Наблюдая за тем, как краешки порезов собирают жирные, рубиновые капли крови, он почувствовал, как стремительно белеет лицо. Домашние штаны - арсеньевские, и он вряд ли не заметит багровые пятнышки на ткани. Страх сковал руки, ноги, но с бешеной скоростью закрутились шестеренки в голове. И даже их бег, даже судорожное передвигание загадочных баночек не помогло. Ничего не было. Машинально пальцы смазывали выступающие капли, быстро споласкивали в раковине. Отражение молчаливо кричало о помощи, зеленые глаза загорелись бушующим огнем ужаса, разум отказывался представлять лицо Арсения, если он узнает. Испуганные, разочарованные, с потяжелевшими от беспокойства ресницами, со сведенными бровями и тонкой складкой отвращения у губ. Он уронил мыльницу. Плотный пластик оглушающе шваркнул о кафель. - Антон, ты в порядке? - глухой голос из-за двери. - Да! - сломался, посреди короткого "а" голос всхлипнул и пропал, будто шестерни в голове сцепились зубьями и визгнули слишком громко, сорвалась какая-то цепь и грохнула о череп, с треском от сердца оторвался кусочек и исчез в прожорливой пасти механизма, который в самый ответственный момент дал осечку, сбился, позволив страху ржавчиной расползтись по телу. - Антон? Давай договоримся? - тихий, успокаивающий, низкий голос из-за двери звучал глухо. Антон застыл, глядя на собственное отражение. От него тошнило. Красные заплаканные глаза, бледные впалые щеки и мокрые волосы с тонкими, уже высохшими завитками на макушке, ладонь, зажимающая рот. В этом белом, пронизывающем свете операционной ложь казалась жалкой змеёй, сжимающейся вокруг его шеи, плеч, рук и ног, она прижималась головой к его подбородку, огонек ее языка часто мелькал, выдавая то, как сильно она боится. Её влажные, скользкие чешуйки царапали нежную кожу, её сильное тело сжимало и давило - очень знакомо, так уже где-то когда-то было, когда-то давно, и воспоминания об этом сейчас кажутся неправдой - она стойко защищала его, не замечая, как жалобно трещат под ее тяжестью кости. Её ярко-зеленые глаза вдруг почти мелькнули в отражении, и Антон, чувствуя, как собственные руки крепко сжимают предплечья, прошлепал к двери, готовый слушать. Отражение исчезло, осталась только тяжесть, страх и слабеющая с каждым вдохом ложь. - Не врать. Я буду говорить тебе только правду, ты мне тоже. Не бог весть какой обмен, но вдруг... Антон? Ты слышишь? - Слышу, - вытирая машинально нос, пробормотал он, прижимаясь к двери лбом, обреченно наблюдая за тем, как по ноге вниз стекает кровь, закрывать глаза было страшно, даже сквозь сомкнутые веки проникал яркий, режущий свет: и вот он уже в операционной, беспомощно-голый, а рядом только голос, давящая туша змеи и кто-то еще со скальпелем в руке. - Твоей жизни угрожает что-нибудь? Прямо сейчас, - руки резко, быстро, но очень аккуратно орудуют острым лезвием, отделяя мокрую чешую от его кожи, боль краткими вспышками обжигает огнем и холодом. - Нет, - и змея постепенно обмякает, свет в ее глазах тухнет, язычок останавливает свою пляску, она вздыхает, сворачиваясь на животе тяжелым кулём, где-то в груди остро свербит жалость. - Тебе больно? - чьи-то ладони ощупывают бесполезную теперь тушу, приподнимают, и становится легче, в легкие заливается удивительно густой, свежий воздух, пахнущий весенней зарей, цветами с тонкой, почти неуловимой ноткой знакомых духов, но Антон ловит, замечает, вдыхает жадно, до всхлипа. - Почти нет, - теперь вместо змеи на грудь ложатся чужие ладони, жестко давят, ощупывая, перебирают кости, снова поток воздуха обрывается, во рту стоит запах и вкус крови, хочется спрятаться, зажмуриться, увернуться от рук и исчезнуть, подальше от слишком яркого света. - Врешь, - его пригвождают к столу, и ради сладкого воздуха приходится открыть глаза. - Да. Очень больно, - вздрогнули пальцы, темное дерево перед глазами закручивалось странным вихрем, было больно, всегда было больно, даже когда он презрительно смотрел на себя и думал "пустяки", думал "этого мало", думал "это даже порезами не назвать", всегда, от первого до последнего, от канцелярского ножа и до лезвий, от белесых, но постепенно краснеющих полос, оставленных ногтями и до брызжущих алым раззявленных пастей, больше похожих на раны, было больно, всегда, - Мне очень больно. И очень страшно. - Я принесу бинты, отойду буквально на полминуты. Подумай, могу ли я войти? Помочь. Дверь перед глазами. Тихие шаги в сторону комнаты. Раз. Два. Три. Скрип шкафчика. Бормотания, и, кажется, но, может, только кажется, может, это случайный звук запутался в мокрых волосах, как-нибудь неправильно толкнулся в ухо. Судорожный вздох. Такой, впервые-взрослый у семилетки, когда нужно резко сорвать пластырь, с прикрытыми глазами у подростка, когда любимая девушка говорит "нет, прости", и нужно удержать на месте треснувшую маску лица, у взрослого, когда нужно помочь. Быстро, срочно, с уверенными, выверенными движениями и прямой спиной помочь, а сил нет. И страшно, и очень, очень-очень плохо, и невозможно быстро содрать пластырь, и девушка перед глазами из-за слез расплывается. Но нужно. - Я могу зайти? Нужно-нужно. Очень нужно и прямо сейчас. Рвануть пластырь. Отвернуться, сжимая отвергнутый букет. Сказать "да". - Да. Пожалуйста. Антон отступил от двери, безразлично наблюдая за растекшейся лужицей крови, набежавшей на пол. Арсений заглянул, придерживая дверь рукой, остановился на пустом шастуновском лице. Взгляд скользнул ниже. Не сдержался. Резко вдохнул, увидев бедра. Старые, уже побелевшие следы, поновее - еще багровые, с тонким блеском кожи, совсем-совсем свежие. Бурые следы зажигалки. Искалеченная, тонкая, краснеющая и плачущая красным кожа. - Противно, - будто извиняясь шепнул Антон, приподнимая и опуская плечи. - Не противно. Больно. Жалко. Страшно. Не противно, - отчеканил Арсений, подойдя ближе, - До кухни дойдешь? Тут тесно. - Я не с такими ходил, - снова это легкое пожатие плечами, - Только я пол испорчу. - Всё отмывается, пошли. Только аккуратно, - он легко подхватил под локоть, скользнул ладонью к запястью, чуть сжал, Антон выдохнул, к кажущейся горячей коже хотелось прильнуть, согреться. Шлеп-шлеп, тихий шелест шагов, грохот стула, и вот Антон сидит, наблюдая за тем, как с новой силой по ноге стекают красные капельки. От звона в ушах трескались и рассыпались мысли, пол под ногами неприятно качался. Ворох самых разнообразных сценариев - Арсений вызванивает родителей, оставляет его с ними, с неугасаемой материнской печалью; Арсений качает головой, надевая тяжелое пальто, молча уходит, быстро растворяясь в снежном дыму - исчезает, и остается только звон. Похожий на мелкое дребезжание стальной струны, он пугал и успокаивал. Отвлекал от вида собственной голой кожи, отвлекал от яркого красного блеска, не давал сосредоточиться на том, где сейчас находится его тело, в каком оно состоянии, с кем оно сейчас. Мелькнули размытые, тусклые воспоминания - так было, когда Виктор выставил его за дверь, механические движения, простейшие мысли, цепляющиеся за какой-то пустяк. На полу кухни бледновато искрились золотистые кошачьи шерстинки. Одна. Вторая, третья-четвертая, они складывались в причудливые узоры. Хотелось есть. Не хотелось, чтобы продолжалось то, что началось двадцать минут назад, но оно уже началось, поэтому думать об этом не было смысла. Хотелось погулять под снегом. Арсений исчез в комнате, вернулся с бледно-розовой толстовкой. - Натягивай, дома холодно, - звон прервался, Антон неуверенно поднял голову, смаргивая странный транс, медленно, по частям возвращаясь в искореженную им самими, странную, новую реальность. - Вдруг испачкаю? - подрагивающими пальцами он крепко сжал ткань, заглянув в ярко-синие в бледном свете глаза, прикусил щеку изнутри, собственный голос звучал глухо. - Вдруг я возьму и отстираю? - хмыкнув кривой улыбке, Арсений опустился на корточки перед Антоном. - Вы... А я... А можно сам? - снова зашуршали мысли, но уже вяло, они боялись проницательного арсеньевского взгляда, боялись неуверенно стучащего сердца, боялись разума, в болезненном приступе лихорадки сохранившего под плотным, непробиваемым куполом робкое чувство. - Умеешь? Хоть раз делал повязки? - щедро поливая хлоргексидином ватный диск, пробормотал Попов. - Нет, - тихое поражение, Антон скрестил руки на груди, отводя взгляд от сосредоточенно обрабатывающего края порезов Арсения, иррациональность происходящего пугала, но почти неощутимо, да, теперь он почти всё знает, да, он прямо сейчас творит что-то с его поврежденной кожей, но страх сейчас лучше немого ступора, даже после смерти его лучшей защитницы-лжи, он привычнее, вернее. - Может быть больно. Прости, пожалуйста, но нужно убедиться в том, что туда не занеслась какая-нибудь дрянь, - аккуратные пальцы быстро летали над израненной кожей с ватками, с какими-то обеззараживающими средствами. - Да и так не стоило, - глубокий вдох и выдох, - А когда стоило бы? - тихий вопрос, и Антон замолчал, всерьез раздумывая над ответом, реальность ускользала, и казалось, что он сейчас очнется в своей ванной, привычно подождет, когда перестанет кровить, натянет домашние штаны с багровыми потеками изнутри и ляжет спать, на спину, иначе больно, но перед ним на корточках сидит литератор и накладывает повязки. - Не знаю, - снова белый флаг, снова очень печальный проблеск в синих глазах. - А как бы ты от меня скрыл? Мы же, прошу прощения, в одной кровати спали. Кстати об этом. Прости, я ночью боялся кресло разбирать, не хотел разбудить, - на миг руки застыли, Арсений перевел дух, будто сделал важный ход в шахматной партии. - Да прилепил бы чего-нибудь, чтобы следов на одежде не осталось, да и всё, - натянув капюшон на лицо, Антон едва сдержал облегченный выдох, значит, они правда спали вместе, значит, это не его больная фантазия. - Понятно. Готово. Потом сменить нужно будет. Запомнил как? - Арсений встал, собрал бинты и тюбики в небольшую коробочку, демонстративно поставил в одну из бесчисленных полочек, пристально следя за тем, чтобы Антон увидел куда. - Почти. Спрошу если что, наверное, - избегая взгляда глаза в глаза, Антон подхватил чужую ладонь, в крови внезапно разбушевалась безбашенная смелость, больше похожая на отчаяние, - А вы... - Что? - Простите, но это уже просто слишком, - сжимая чужие пальцы, Шастун закрыл глаза, полностью поддаваясь панике, страх тоже выручал не раз, и теперь, когда реальность рассыпалась и от прочного замка притворства, выстраиваемого годами, остались одни только бессмысленные руины, хотелось уничтожить и их, - Я хотел раньше сказать, но испугался. А теперь это просто все слишком. Бля... Простите! Я, короче, очень проблемный, вы же видите теперь? - Я и раньше видел, - сжимая все еще влажную, холодную ладонь в ответ, Арсений тяжело вздохнул, подступил поближе, перехватывая руку, мягко проводя большим пальцем по тыльной стороне ладони, - И ты не проблемный. Да, с тобой трудно, не спорю. В основном потому, что я не знаю всех причин... Потому что я не врач, не знаю, как толком помочь. Но игра всегда стоит свеч, когда дело о человеческой жизни идет, правда? Ты бы спас Диму, Эда, Даню? Если бы им нужна была помощь? - Да, но они мои друзья, мы пьем вместе, - с постепенно немеющими внутренностями пробормотал Антон, даже не задумываясь, что именно говорит, - Живем вместе. Мы, ну, именно друзья. - Я тебе не налью, даже не надейся, - неожиданно улыбнулся Арсений, - Но, если ты не заметил, мы сейчас в моей квартире. - Ну да, но... - Ты не обязан называть меня другом, я не к этому веду. Я к тому, что мы не совсем чужие друг другу. И я волнуюсь за тебя, - он чуть потянул на себя Шастуна, возвращая его в реальность, - Не скажу, что сделал бы это для каждого, но получилось так, как получилось, и я не планирую останавливаться, пока ты сам не скажешь четкое "нет". Случай-исключение есть только один, если твоей жизни будет угрожать опасность. Тогда слушать я не буду. - Вы поэтому сначала об этом спросили? - Да, - короткий кивок. - А если бы я ответил, что угрожает? - Я вызвал бы скорую, выбил дверь, наложил жгут, всё по методичке оказания первой помощи. - Интересные у вас методички, - хмыкнул Антон, поднимая голову. - Ты даже представить себе не можешь, чего там только нет, - от короткого, но многозначительного кивка, сопровождающего эти слова, на шастуновском лице проступила аккуратная улыбка. - Есть алгоритм для тех, кто случайно съел ежа? - Если целиком - да. - Серьезно? - Нет конечно, - Арсений коротко улыбнулся, хотел было отступить, но Антон, смотря куда-то вбок, сжал самые кончики его пальцев. - А если я очень-очень хотел бы назвать вас своим другом? - Ну, тогда придется узнавать меня ближе, а это сомнительное приключение, - улыбаясь, покачал головой Попов, - К тому же придется слушать мои нудные монологи о книжках, о том, почему некоторые фильмы просто противопоказаны взрослым людям, о том, как меня бесит соседка слева и ее... - А что с ними? - цепляясь за хвост непринужденного диалога, Антон глубоко вздохнул, глупо было надеяться на то, что литератор прямо ответит на такой вопрос, но ему улыбнулась прекрасная возможность узнать его чуть лучше, к тому же отвлечься от вороха черных мыслей и о том, что произошло прямо сейчас. - О, поверь, ты узнаешь сам, ее муж возвращается скоро, думаю, успеешь застать, - хмыкнув, Арсений отошел к плите, аккуратно вытянув ладонь из невесомой шастуновской хватки. - И как я узнаю об этом? - Услышишь вечером, - с немым смешком коротко ответил Арс, глядя через плечо на то, как быстро догадавшийся Антон бледно покраснел, - Дома холодно, надень штаны с носками. - Хорошо. Кстати, а какие фильмы противопоказаны взрослым? - уходя в комнату, попытался продолжить разговор Антон, все еще краснея; тихо щелкнула плита, вскипел электрический чайник, краем глаза Шастун заметил, как наконец-то чуть расслабились арсеньевские плечи, сам тоже выдохнул, воскрешая из кучки пепла то, что раньше было спокойствием. - Ну слушай... За окном падал снег, но уже как-то неуверенно. Злая весна топила его в черноте асфальта, во влажном блеске земли. Солнце проглядывало сквозь тонкий пух облаков тусклой запыленной лампочкой, свет рассеивался, медленно падал вместе со снегом. Вкусно пахло блинчиками. Забравшись на табуретку с ногами и прикрыв глаза, Антон внимательно слушал тихий, бархатный арсеньевский бубнёж. Воздух вокруг сгустился, приятно вело. Клубок мыслей медленно распутался и тлел теперь где-то на окраине сознания, сегодня он точно не оживет. Не должен. - Как-то так, - тихий стук тарелки о стол, - Ты не спишь тут, Антон? - Не, - встрепенувшись, он быстро покачал головой, сгоняя приятное наваждение, - Заслушался просто. Спасибо большое. Если с достаточным старанием не думать о том, как быстро придут обратно согнанные в талии сантиметры, можно спокойно позавтракать. Если поговорить, можно практически не думать. - Я сегодня должен был уйти кое-куда вечером, - размешивая горячий растворимый кофе, на то, чтобы достать турку и сварить нормальный уже не было сил, начал Арсений, - Но уже не уверен. - Я не могу держать вас дома, - смущенное бормотание, кажется, вышло слишком тихим, Антон поспешил утопить смущение в чае, - Не семь лет, посижу, порисую. Ладно, звучу как семилетка, но на самом-то деле нет. - Уйду, только если пообещаешь не делать ничего... Ничего, что... - он замялся, заметно нервничая, спеша подобрать нужное слово, балансирующее между заботой и оскорблением, что-то нейтральное, достаточно аккуратное, чтобы Шастун не чувствовал себя приносящим проблемы, неудобным сожителем, но также понял, что Арсений действительно волнуется, но не ощутил давления, а... - Я понял, обещаю. На мизинчиках? - хмыкнув, Антон широко улыбнулся, пожимая протянутый мизинец своим. - Кстати, твои друзья писали. Просили передать тебе, что, сейчас цитата "Эд до смерти ненавидит, когда его игнорируют, а Дима волнуется, как курица-несушка". Наседка, на самом деле. Нужно заставить Даню почитать что-нибудь. - Вам Даня писал? - Шастун поперхнулся, пытаясь сдержать удивление, впрочем, он не слишком старался. - Да, я ему скинул свой номер, когда мы сюда ехали. Предполагал, что некоторое время ты не сможешь отвечать на звонки и писать. Твой телефон, видимо, пожизненно на беззвучном. Кстати, - недовольно хмыкнув, Арсений прищурился, - Включи звук, пожалуйста, когда я уйду. Да и в принципе. На всякий случай. Не смотри на меня так, будто я - ревнивая барышня. - А вы - ревнивая барышня? - мысленно обещая самому себе отрезать свой же язык, запереть в железный короб и похоронить где-нибудь на дне Марианской впадины, Антон спрятал лицо в кружке с остатками чая, что в сложившейся ситуации было не так уж плохо, лучше, чем ничего. - Я не то имел в виду, когда говорил, что тебе нужно узнать меня получше, - наблюдая за муками Шастуна, с насмешкой ответил Арсений, - Но если уж тебе интересно. Да, я ревнивая барышня. Очень ревнивая. Антон глубоко вдохнул, унимая разогнавшееся сердце, в голове выла сирена, всё мигало красным, подлодка под кодовым именем "Шаст" стремительно неслась ко дну в океане стыда. - Буду знать, - тихо пробормотал он, доедая последний блинчик. - Знай. Кстати, раз уж мы о знаниях, мне нужно подготовить кучу уроков, поэтому сегодня выгуливаться будешь сам, - сгружая посуду в раковину, объявил Арсений, - Если хочешь, конечно. - Хочу, - мелькнула жутковатая мысль о встрече с Макаром, - Мне нужно будет выбежать где-нибудь в середине дня, наверное. Хочу увидеться кое с кем, но у него учёба. - Ладно, - нехороший, подозрительный прищур, пристальный взгляд синих глаз пустил по бледной коже мурашки, - У меня есть второй комплект ключей. - Мы с ним больше не видимся, - правильно поняв страх Арсения, Антон улыбнулся, - Это мой хороший давний друг. Макар. Его зовут Илья, но он Макаров, поэтому Макар. Контакты дать? Сказать девичью фамилию его матери? А то вдруг украдёт? - Моё волнение обосновано, - прохладное замечание сбило юморной настрой. - Да, понял. Простите. Мой косяк. Но из-за него уже не нужно беспокоиться, я даже не знаю, где он сейчас живёт, даже номера нет... Давайте посуду вымою? - стремясь поскорее выбить из головы неудачную шутку, отогнать раздражающие воспоминания, предложил Антон. - Давай, спасибо. Пойду работать, иначе меня уволят и всё, пропала твоя сотка за егэ по литературе, - Арсений самодовольно улыбался, наблюдая за тем, как изумленно вытягивается шастуновское лицо. - Я буду сдавать литературу? - Ну конечно, на все творческие специальности нужна литература, к тому же ты в день рождения мой обещал - исчезая из кухни с улыбкой чеширского кота, почти мурлыкнул Арсений, - Не забудь написать Диме. Антон мыл посуду, пытаясь уложить в голове новую информацию. Арсений хочет, чтобы он сдавал экзамен по его предмету. Арсений думает, хотя, вполне возможно, в его мозговых завихрениях ведь черт ногу сломит, но вдруг, он думает, что Антон сможет ещё и сдать экзамен по его предмету. Поймав себя за намыванием чужой кружки неприличное количество времени, он принялся за свою, без льстивой надписи. Если он правильно истолковал услышанные в девятом и десятом классах истории об экзаменах, готовиться надо день и ночь, без обедов и выходных, не вылезая из объятий самых разнообразных пособий и учебников. Донимая учителей ежечасно. Он выключил воду. Вообще-то, "донимать литератора" - звучало заманчиво. Правда, "сдавать единый государственный экзамен по литературе" - заманчиво не звучало. Совсем. Возвратившись в комнату, Шастун застал Арсения сидящим в кресле поперек, с ногами на подлокотнике, и сосредоточенно что-то печатающим. Антон сел на ковер, борясь с нахлынувшим вдруг чувством неловкости. Нужно написать Макару. Глубоко вдохнув, он открыл их старый чат, в котором последние пару месяцев стояла глухая и немая тишина. Написав небольшое полотно на тему "прости, был неправ" и "если не против, мы могли бы попиздеть после твоих занятий где-нибудь (я сейчас не дома)", он с мерзковатым чувством вины на сердце отправил его. И, удивительно, довольно быстро получил краткий ответ - "свободен буду часа через три, подъезжай к своей шк". Ему нужно было спокойно посидеть два с половиной часа, а потом тихонечко выйти, прикрыв за собой дверь. Не отвлекать литератора от работы, не болтать, сильно не шуметь, сидеть и рисовать что-нибудь или открыть новенькую книжку, почитать, поразглядывать референсы в ней, может, срисовать что-нибудь. Но не болтать, не спрашивать, не отвлекать взрослого человека от важной работы. Взгляд возвращался к хмурящемуся и что-то бормочущему под нос, возможно, ругательства, Арсению, он явно был в не слишком хорошем настроении, что очевидно. Он ведь явно устал, усталость свернулась под глазами в светлые пока что тени, лоб пересекала складка, он мало спал, он постоянно нервничал из-за антоновских замашек, глупые вопросы явно будут сейчас не в тему... - Я же чувствую, что у тебя язык чешется, говори, - негромко пробормотал вдруг Арсений. - Вы будете готовить меня к егэ? - не удивляясь такой проницательности, спросил Антон, собственный голос заткнул неприятное, кажущееся чужим бормотание в голове. - Если будешь сдавать - да. - А я буду сдавать? - Если хочешь поступить в вуз, связанный с рисованием - обязательно. - Тогда буду, наверное... А сложно это? - Я не буду стоять над тобой с плетью и заставлять читать весь кодификатор, но да, будет сложно, скрывать не стану. Придется очень много писать. Только после ста написанных тобой сочинений я буду относительно спокоен. И ты тоже будешь относительно спокоен только тогда. - А может, можно по-другому как-то? Может, я там наизусть выучу что-нибудь, не знаю. Все возможные сочинения прочитаю, позапоминаю. Так не выйдет? Вы же сами знаете, что я, ну, в написании чего-то ноль. - Прости, но твои задумки - чушь. Придется учиться писать сочинения, анализировать. Но я уверен, что у тебя получится. Ты умный, сообразительный, просто практики не хватает, благо, время еще есть, - коротко пожав плечами и внимательно вглядываясь в экран ноутбука пробормотал Арсений, не замечая, как рассыпалась яркими искрами радость в зеленых глазах. Его назвали умным... - Вы назвали меня умным только что? - скрывая щенячье счастье в прочной будке сарказма, спросил Антон. - Да. Это я в школе злой и вечно недовольный... - А дома у вас велосипед есть? - вспомнив старый советский мультик, расплылся в широкой улыбке Шаст. - А дома у меня есть кофе, красивая подсветка и кот, - последний как раз вальяжно продефилировал мимо, круто виляя хвостом, - Всё, я работаю работу. Ты тоже займись чем-нибудь, иначе припахаю. Следующие два часа Антон старательно пытался сосредоточиться на рисовании, но руки, еще час назад уверенно державшие карандаш, от разлившегося в груди спокойствия разленились, линии расплывались, хотелось бросить всё, покурить и полежать на полу с закрытыми глазами и наушниками в ушах, но из возможного были только пол и наушники. Из дополнительного - кот, быстро улегшийся на впалую грудь и довольно затарахтевший. Дремота накрыла тяжелым одеялом, запустила свои нежные, аккуратные пальцы в спутанную, все еще влажную шевелюру, приятно запутала мечты, связала макраме из идей для вечернего рисования, всячески отвлекала от вызывающих неприятную дрожь мыслей о встрече с Макаром. Тарахтение кота успокаивало сердце, его яркие глаза сквозь пелену надвигающегося сна казались драгоценными камнями, сияющими в тусклом свете. Приятно пахло кофе и шерстью, почему-то деревом, в наушниках иногда всхлипывала и задыхалась музыка, тихо скрипучий голос зачитывал что-то о тяжелой жизни, о нерадости в сердце, о грязи и бессмысленности, о мельчайшей части века одного плохого человека, и так же тихо в невесомой колыбели, с котом на груди и медленно остывающим от волнения и влюбленности бездушным насосом во внутреннем кармане тела, за ребрами, спал кто-то тонкий и раненный, но спал спокойно, потому что не один, а с голосом и котом, с другим человеком рядом, особенным, таким... - Ты вроде погулять хотел? Уже три часа. Распахнув глаза, Антон резко сел, сбросив с себя хвостатого - тот обиделся, судя по прищуру - понял, что безбожно опаздывает. Встретившись взглядом с почему-то полностью собранным - свободная черная толстовка, узкие джинсы с дырками на коленках, объемный рюкзак за спиной - Арсением, он проморгался, избавляясь от сонного наваждения, крепко ухватившегося за кончики ресниц. - У меня дела срочные образовались, встреча перенеслась, нужно выехать сейчас. Могу подкинуть, если в одну сторону. - Да! Если можно, то нужно! В смысле спасибо, - Антон быстро поднялся, порылся в рюкзаке, но нашел только старую футболку, разочарованно сведенные брови быстро заметили, так же быстро принесли свитер и высохшие штаны с носками, не забыли прихватить и ключи. - Закроешь, я жду в машине. Благо, было по пути. Благо, Антон сидел на заднем и физически не мог разглядывать необычно-нестрогого, затянутого в черное, какого-то красиво-хмурого и волнующегося Арсения. Он ежеминутно проверял телефон, остро реагируя на каждое сообщение, поджимал губы, щурился, но, судя по мечтательному взгляду в окно и расслабленной спине, волнения и страх были приятные. - Приехали, кажется? - разглядывая строй абсолютно одинаковых многоэтажек предположил Арс. - Да, сюда, - заметив высокую фигуру с коротко подстриженными, но вечно топорщащимися рыжеватыми волосами кивнул Антон, - Вон он, высматривает. - Не забудь пафосно выйти из машины, - саркастичный хмык, хитрый блеск голубых глаз из под ресниц, - Ладно, иди давай. Только напиши мне, как вернешься, договорились? И не гуляй поздно, не имею ни малейшего желания тащиться посреди ночи в детскую комнату милиции. - Понял-принял-осознал, - оттарабанил Антон, выбираясь из теплой машины в мокрую, мерзлую слякоть весны, - Удачи вам там. - И тебе. Макар смотрел на него удивленно, с тонкой примесью недовольства. Идти к старому другу оказалось легче, чем думалось на кухне, на ковре и в машине, шаг и ещё один. Шаг, и вот он смотрит в знакомые с детства глаза, неловко растягивая губы в улыбке. - Прости... Тяжелые, крепкие объятия сдавили грудь, что-то звонко хрустнуло рядом с позвоночником, Антон зажмурился, кладя ладони на широкую спину, снова и снова, тихо бормотал спутанные извинения, боясь отстраниться и увидеть этот неодобрительный взгляд снова. - Да ладно тебе, Шаст, - не отпуская друга глухо прогудел Макар, - Не, честно говоря ты, конечно, козел тот еще. Я уже два месяца как думаю, что ты там умер или в больницу попал, или ещё чего, поэтому простым "извини", не отделаешься, но я... Я рад, короче, что ты жив-цел. Цел ведь? - Относительно, - узнав в голосе старую добрую насмешку, которой Макаров скрывал свое волнение, Антон, наконец, расслабился, позволил себе отойти на шаг, увидеть широкую ухмылку, улыбнуться в ответ, - Всё как обычно, ничего новенького, всё старенькое, но вроде даже чуть получше. Врача ищу, короче, жрать заставляют. Жру. Может, не будем об этом? - Ну ты, ну ты... - плечи под дутой черной курткой довольно поднялись и опустились, Шастун с достоинством пережил дружеское подпихивание в плечо тяжеленным кулаком, покивал, - Молодец, короче. Врач - это дело, это я давно говорил. Только ты мне признайся... - В чем? - такой макаровский тон Антон знал даже, пожалуй, слишком хорошо, сейчас будут неприятные вопросы, судя по нахмуренным бровям, под которыми залегли глубокие, темные тени, после не менее неприятных ответов, так по крайней мере покажется Макару, последуют обещания "сломать лицо". - Кто это тебя подвез так элегантно? Что за мужик? Только не пизди, брат, тебя уши выдают. Если опять мудак какой-то, то ты не стесняйся, я заберу, обогрею, мордашку ему начищу потом. - Это мой препод, - поднимая руки в капитуляционном жесте, хохотнул Антон, - Я у него, скажем так, на реабилитации. Он меня перед директором покрывает, забрал и обогрел как раз. Я так-то дома по идее болею, но он одного не отпустил. - О чём знает? - Макар скептически хмыкнул, скрестив руки на груди. - Не поверишь, но почти обо всём, - Шастун недвусмысленно похлопал себя по ляжкам, - Даже об этом. Сегодня помогал... С перевязками. - Нихуя себе, сказал я себе, вот это да. И как он? В смысле, отреагировал как? - Макар удивился, но как-то мрачно, с заметной жалостью посмотрел в лицо Антона, будто пытаясь выискать в них следы глубоких страданий. - Нормально. Испугался, наверное, но виду не подал, - пожал плечами Шастун, - Давай о другом, правда? Как ты тут? Как учёба-уёба? - У меня-то всё как обычно, пары гуляем, на сессии умираем нахуй, но это уже стандарт, это золотой альбом классиков, ты лучше про свою задротскую школу расскажи. У вас же там а-ля английский пансион для мальчиков? Носите шорты с подтяжками, завтракаете овсянкой, все дела? - сквозь простецкую речь Макара иногда и в самые неожиданные моменты проглядывали случайно вычитанные или высмотренные образы, давало плоды окружение - на архитектурном учились в основном девочки, - Не кстати, но я подумал, может, ко мне завалимся? Я сидр вчера покупал, вроде должна была пара баночек остаться. - Давай, - под ногами зачавкало весенне-осенне-зимнее месиво снега, песка, соли и подтаявшей ледяной корки, едко пахло машинами и прелыми листьями, промозглый ветер забирался под куртку костлявыми пальцами, - Никаких шорт, никаких подтяжек, к сожалению... - Твоему? - шутливо приподняв брови перебил Макар. - Не-е, - услужливая, вредная сука-память предоставила воспоминание об Арсении, легко бегающем по спортивному залу в шортах, об Арсении, медленно садящемся на шпагат в этих же шортах, и возможно, в другой вселенной, ему хотелось бы поглазеть... Антон прикусил щеку изнутри, сдерживая смешок и смущение, нарисовавшаяся сама собой, безо всякого его личного желания картина была забавной, но вместе с тем... - Да да-а, - резкий тычок локтем в бок выбил все воспоминания вместе с воздухом и частичкой жизни, - По ушам вижу. - Ну может немного, но вообще-то там своя полиция нравов существует, шифроваться еще старательнее, чем тут нужно. Я близко с одним человеком несколько недель общался перед тем как узнать, что он тоже... ну, ты понял. - Почему ты так этого слова боишься? Я же нормально отношусь к тебе, к геям в принципе. Пока они на меня не претендуют. А ты ведь не претендуешь? - с усмешкой спросил Макар. - Не принимай близко к сердцу, но боже упаси, ты мне как брат, - улыбнулся в ответ Антон. - Ну вот. И как он тебе? - Вилка права была, когда называла нас "сплетниками ебаными", - Антон хохотнул в небо, повернувшись к Макару и увидев в его серых глазах искренний, неподдельный интерес и радость за него, набрал в грудь побольше воздуха, приготовившись рассказывать. - Ты ебанулся с посудой разговаривать? - Не, потом объясню, но если короче, так девчонка одна сказала, когда мы ей с Эдом на уши присели. Эд - мой друг, если что, ничего никогда, все дела, даже хороший секс на дружеские объятия не меняют. - Можно же совместить, - хитро лыбясь, протянул Макар. - На что-то намекаешь? - Антон ловко подхватил его под локоть, деланно надул губы, но не сдержался и уже в следующий миг подхватил совершенно неромантичный ржач друга. - А вдруг... - Не, он правда только друг хороший, мы не... - Вот звиздишь и увиливаешь, вижу по глазам, - он поворошил и так спутанные волосы громадной ладонью, вынуждая Шастуна неловко уворачиваться. - Ладно, доебчивый ты, конечно... - Это называется проницательность. - Это называется отсутствие понимания личной жизни, но я тебя за это и люблю. В том числе. Мы один раз в толчке по пьяни пососались. Но это он виноват, притащил херню какую-то, а меня из-за нее размазало в говнину. В тот вечер мы и поняли, что как-то не катит и договорились больше не сосаться. - Даже если очень хочется? - Даже так. И вообще мне другой человек нравится. Пиздец как. Макар, конечно, потребовал подробностей. Всех. Всех возможных и невозможных. Лежа на чужом ковре второй раз за день и размеренно пересказывая бытность в новой школе, Антон внимательно наблюдал за его реакцией. Макаров всегда был хорошим слушателем, в свою очередь не слишком-то любил трепаться о своей жизни даже с близкими, но не от большой скрытности, а по ненадобности, "всё узнается, когда на роже появится" - повторял он слова какой-то своей двоюродной бабки по линии матери и истово в них верил. О ссорах с кем-то рассказывал, только когда высмаркивал кровавые сопли и выплевывал зубы, о влюбленности в кого-то, только когда от левого плеча тянулся странный сладковатый шлейф чужих духов или уж слишком старательно убегали от девушки глаза, рассказывал всегда мало и тускло, но искренне. В таком настроении, "на попиздеть" презрительно гудел потом сам рассказчик, Антон ловил его редко, но если удавалось, прикрывал глаза и слушал приятный, низкий голос, удивленно приподнимал брови и злобно фыркал, но сам почти не говорил - боялся перебить. А Макар и не требовал ответа. Лежа на полу в его квартире и разглядывая морщинистый потолок, они наполняли легкий воздух сигаретным дымом - с некоторых пор Макаров жил один, мама уехала загород - и тихо болтали. Сегодня, как и было раньше почти всегда, говорил Антон. Его подъедал жгучий стыд, он уехал, оставив Макара здесь, не писал и не звонил, как в воду канул, и вдруг снова объявился, завалился домой, пьет сидр и рассказывает о других, о новых друзьях. - Ты циклишься опять, - пробубнил Макаров, выпуская из бочкообразной груди густой сноп сигаретного дыма, он прищурился, внимательно наблюдая за плавно закручивающимися серыми завитками, похожими в тусклом свете на дорогой шелк, - О чем призадумался? - О том, что я - козел, - хмыкнул Антон, безрезультатно пытавшийся выпустить красивые колечки дыма губами. - Ты - козел, это очевидно, - снова вместе со словами - горькие серые облачка, - Но мы все в той или иной степени козлы, смекаешь? - Я козел, потому что бросил тебя, - наконец, кривоватая, быстро развалившаяся округлая дымка плавно поднялась от губ. - Да, но я не обижен. У меня множество друзей, и пусть ты был одним из самых близких, такое случается, не кипишуй. Просто не только же парочки расстаются, да? Друзья тоже отдаляются, так что... Я был готов к этому, не пойми неправильно, только. - Да я понимаю. Просто мне грустно из-за этого. Сильно, - маленький огонек обжог пальцы, привычно опустив окурок в пепельницу, Антон жадно вдохнул, после трех дней чистоты горячий воздух врывался в легкие, как вода в сухую землю, в голову приятно ударило, мысли освежились, - Я ведь люблю тебя. В известном смысле, без гейства. - Я тебя тоже. Всякое случается. Можно изредка собираться, базарить, никто не запрещает, - Макар хитро прищурился, скосил взгляд на задумчивого Шастуна, - Ну, только мужик какой-нибудь твой если. - Ебанулся? - Не, я серьезно на самом деле. Что-то я как-то не подумал об этом, когда сидр разливал, но ты ведь к своему преподу домой вернешься, да? - Пиздец... - быстро сев, Антон подавил поднявшуюся вдруг тошноту, зажмурился, в надежде на то, что комната перестанет приятно плыть на периферии зрения, - А как? - Как хорошо ты трезвого играешь? - Прилично, наверное, - и вот перед услужливым внутренним взором Арсений разочарованно вздыхает, качает головой, всем своим видом показывая, что Антон - дурак и уважения его не заслуживает, - Но я не знаю, он догадливый. - Тебе всегда нравились всякие умники, даже, прости господи, мудак тот был с подвешенным языком, - кивнул Макар, прикрывая глаза, - На случай, если ты спросишь, действительно ли это настолько заметно - да, заметно. Ты трындел о нем минут сорок, наверное. - Ну, я пьяненький, это не так уж удивительно, - проворчал Антон, играя в гляделки с настенными часами, те явно пытались его обмануть, уверенно показывая на восемь вечера ровно, - Это мы сколько часов на полу просто пролежали, говоришь? - Я молчал. Но тебе, наверное, пора домой? Могу проводить. - Да не, не надо, - он с подмирающим сердцем оживил телефон легким касанием, боясь увидеть лавину гневных сообщений, но увидел всего три, - Ой... Кажется, я не слишком опаздываю, он написал, что вызовет мне такси, и что будет нескоро. Это хорошо, как думаешь? - Думаю, он слегка нахерачился или чем-то прям пиздецки занят. Чем он может быть занят? - Понятия не имею, но, наверное, почапаю к нему. В смысле домой. Тут вроде не так далеко пешком? - Давай я провожу тогда? Все равно надо проветриться, мне еще проект заканчивать, иначе я потом забью хуй и всё, пошла пизда по кочкам, долгов буде... Они расстались у подъезда коротко и без изысков, без лишнего смущения и долгих прощаний, Антон, быстро, как ему казалось, покивал и пообещал писать иногда, стребовал того же от Ильи. Когда за спиной захлопнулась железная дверь, на плечах быстро растаяла тяжелая ледяная глыба неловкости и страха. Да, курчавые рыжеватые волосы и широкая простая улыбка стали чем-то почти чужим - он медленно поднимался по лестнице, машинально доставая помятую пачку и зажигалку - да, некоторые имена, которые он упоминал, для выпавшего из привычной жизненной колеи Шастуна были в новинку, да, Макар с большей неохотой рассказывал о себе, но они все еще друзья. Присев на подоконник рядом с кофейной банкой, служащей, видимо, всему подъезду пепельницей, он закурил. Глубокий вдох с чуть прикрытыми глазами, и вниз по гортани расползается живительный горький воздух, пропитанный самыми разнообразными ядами. Чуть не жмурясь от удовольствия, Антон чувствовал, как умело этот дым обволакивает тревожные мысли плотным коконом, высасывая из них всю суть, все краски, оставляя только стыдливо-голые факты. Да, Арсений всё видел и всё теперь знает. И да, ему придется согласиться на врача. - Еще раз увижу тебя с сигаретой в зубах в своей парадной - оторву уши, - Шастун неловко ойкнул, ощутив холод чужих пальцев на своей мочке, распахнул глаза, - Судя по тому, как от тебя несет, от легких остались одни угольки, да? Антон ткнул бычок куда-то в кофейную банку, залился краской, глядя в смешливые, но какие-то усталые синие глаза, несколько раз мелко кивнул. Все так же сжимая его ухо, Арсений стянул его с подоконника и повел за собой, к квартире. - Ты сюда пешком шел? Не позвонил мне, не попросил забрать, такси вроде тоже не вызывал? - тихо и монотонно спрашивал он, открывая дверь, снимая обувь - в этот момент наконец отпустив Шастуна - ставя чайник. - Да, пешком, тут не так далеко оказалось, - следуя за ним по пятам проговорил Антон, с видимым беспокойством всматриваясь в осунувшиеся черты: кончики губ неумолимо оттягивались усталостью вниз, брови были чуть нахмурены, не скрывая тени, глубоко въевшейся между ресниц, на нижних веках, - А, простите, если лишнее, но всё в порядке? - Всё нормально, просто устал от таких вот резких включений работы в мою грешную жизнь, - тихое, но отчетливое бормотание в кофейник, - Иди, переодевайся, все дела, сейчас сварганю ужин и всё, никакой активности, из меня сегодня вытрясли душу. А, еще повязки надо сменить. Или сам справишься? Уже сидя в домашнем и преувеличенно-спокойно потягивая чай - обрабатывая ранки ватным диском, Антон заметил неприятный красноватый отлив кожи вокруг, намечалась небольшая инфекция, но понадеялся, что пройдет само - они наконец посмотрели друг другу в глаза. Арсений тяжело вздохнул и уткнулся лицом в неловко лежащие на столе руки. - Вы выглядите уставшим, - неловко перебирая пальцами на горячем боку кружки, сказал в темную пустоту холодного вечера Антон, - Может, спать ляжете? - Нет, я иначе в пять утра поднимусь, а нам это надо? Нам это не надо. Если ты готов принять решение, то завтра можно сходить на первый прием к врачу, надо будет туда съездить, - по бледной коже загривка, рядом с мелкими русыми завитушками, прошла волна прохладных мурашек, - Это как минимум. Как максимум я еще и с кое-какой документацией разберусь. Нужно проснуться вовремя. - Я, наверное, да? В смысле врач, да. Я пойду. Это ведь должно помочь? - Должно обязательно, - кажется, он довольно улыбнулся, - Прости, я сейчас не могу порадоваться как надо, но я правда очень рад. - Тогда давайте посмотрим чего-нибудь? Вы отдохнете, я тоже. Я и не делал ничего, конечно, но... - Давай. Только ты выбери, мне лень. - "Шерлока"! Пожалуйста. Если вы не против, конечно, - последнее Антон договаривал с широкой улыбкой на губах, потому что Арсений несколько раз кивнул, удивительным образом вместе с этим продолжая прижиматься лбом к предплечьям, - Я смотрел его пару тысяч раз, честно, это единственный сериал, в котором я уверен. - Не "сверхъестественное" и ладно, - с заметной даже по голосу улыбкой пробубнил Арсений. Антон развалился на мягком матрасе, свесив одну руку к самому полу и медленно плавился под тяжелым, теплым пледом. Они смотрели уже вторую серию, и Арсений, кажется, втянулся, перестал зевать и даже задавал какие-то вопросы, он сидел на полу, прижимаясь спиной к кровати. Ноут стоял на табуретке перед ним. Из приоткрытого окна приятно тянулся шлейф вечернего холода, свежие сумерки искрились яркими точками фонарей. Быстро замелькали титры. - И как вам? - складывая голову в гнездышко из рук, Антон довольно улыбнулся. - Не думал, что тебе нравятся детективы, - Арсений пожал плечами отпил еще кофе, - И главный герой меня немного бесит. Он явно не настолько умный, насколько хочет казаться. - Нет, он правда умный, - возмущенно вскинулся Шастун, русые кудряшки, примятые с одной стороны, резко распушились, - Просто не умеет выражать свои чувства словами через рот. - Не знаю, он немного раздражает своей этой надменностью. Я тоже могу разговаривать с черепом, а не с тобой, но более симпатичным меня это не сделает. И потом, низкий эмоциональный интеллект - это тоже своего рода глупость, и развивать себя в этом направлении определенно стоит, особенно если он с людьми работает. - Но это особенность персонажа! - Созданная специально, чтобы нравится зрителям, - хитро улыбаясь куда-то в окно, Арсений скосил на него хитрый взгляд, - Вот тебе и приглянулся. - Мне просто нравятся брюнеты, - решительно заключил Антон, глядя в переливающиеся всеми оттенками голубого и синего глаза, в темноте комнаты и в неверных, мигающих отсветах экрана кажущиеся еще более яркими; Арсений чуть изогнул бровь, улыбнулся и быстро поправил челку, - В смысле... - Да ладно, я понимаю, сидр еще до конца не выветрился, - в ответ на немое изумление с темным росчерком обиды в складке между бровями он только коротко хмыкнул, - Ты забываешь о том, что у меня прекрасный нюх. - Ну как, я же полпачки выкурил, - почти свешивая еще и голову с кровати и упираясь ей в чужое плечо, недовольно протянул Антон, - Что тоже плохо, признаю-понимаю, но всё-таки! - Знаешь, - разворачиваясь к нему начал Арсений, - Рыбак рыбака, говорят... Шастун замер, застыл, как крохотный испуганный зверек перед задумавшимся над чем-то хищником, пара секунд растянулась, смазалась перед глазами в одну, перед глазами медленно, кадр за кадром складывалась странная картина: приближающиеся глубокие глаза, насмешливая улыбка и крепкий запах кофе от губ, кофе и чего-то крепкого, серьезного, разливаемого в специальные бокалы с осознанным самолюбованием, чего-то очень незнакомого и далекого, далекого от дома и мягкого ковра, это что-то требует крахмалисто-белых рубашек, подчеркивающих талию и плечи, классических брюк и тяжелых пиджаков, кожаных кресел, от соприкосновения с которыми по спине скользит холод мурашек, они неуютно скрипят под локтями, особенно если руки напряжены и ищут опоры, чего-то надежного, особенно если напротив стоит такое же кожаное кресло, и совершенно нет сил смотреть на сидящего в нем человека. Странный запах, похоже на... - Коньяк? - сипло, очень тихо спросил Антон, силой воли заставляя себя оставаться на месте, близко-близко к чужому лицу, где-то на самом краю зрения застыли их тени, утонув друг в друге, но оглядываться нельзя, нельзя запомнить красивые, акварельные силуэты. - Деловая встреча, отказываться нельзя, - теплое дыхание согревало щеку, краешек губ, виноватая усмешка мягко легла на чужое лицо, он почувствовал это кожей, затаил дыхание, боясь спугнуть, развеять странный морок, - Но да, коньяк. Ненавижу его, честно говоря. - Я тоже не люблю, хотя хороший не пробовал. - А хочешь? - он наклонил голову, почти касаясь кончиком носа скулы, неслышно выдохнул. - Хочу, - прикрыв глаза, Антон подался вперед, быстро находя чужие губы, чувствуя, как нежные пальцы запутываются в мелких вьюнках кудряшек на затылке, мягко, несмело прижимая к себе; он был не против, он не хотел бы, чтобы прекращалось это долгое, неспешное касание, смазанное, от губ к подбородку, к шее и чувствительному уголку кожи под мочкой уха, у челюсти, невесомые, почти неощутимые прикосновения губ к коже; неприятный холодок и скрип матраса, продавливаемого совсем близко от его живота, аккуратно и бережно, возвращая тепло дыхания к шее, его притянули к себе, обняли, почти не прижимаясь, прохладные пальцы коснулись поясницы, пробрались выше, вдоль позвоночника, собирая футболку в крупные складки; он судорожно выдохнул и, боясь раскрыть глаза, зажмурился до синих кругов, расплывающихся в черноте обратной стороны век, он чувствовал, как бьется его сердце рядом, слышал путаные, но красивые слова о том, что он красивый и умный, что он... - А я не хочу, чтобы ты слюнявил мне тут всё, - резкий смешок вырвал из сонного плена, как вырывают сильные руки тонущего в болотной тине неуемного щенка; вздрогнув, Шастун резко отпрянул, вытирая рот тыльной стороной руки, - Ты обладаешь просто удивительной способностью засыпать в самых странных позах и на самых идиотских поверхностях. Наоборот. Я - не идиотская поверхность. Осоловелыми после глубокой дремоты глазами Антон наблюдал за тем, как Арсений недовольно косится то на него, то на влажное пятно на собственном плече. Глубоко и наиграно-раздраженно выдохнув, он закатил глаза и встал, морщась - сильно затекли ноги. - Шуруй менять повязку, я уберу тут всё. И по койкам, спать хочу - умираю. В зеркале отражался какой-то испуганный парень. Может, он и видел его раньше, но в толпе, краем глаза, не поднимая головы, просто смазанный образ: русые отросшие волосы, пора бы подстричься, падающие на лоб, самые длинные пряди скрывают яркую зелень глаз, высокий, плечи, может, и казались бы широкими, но он худой настолько, что страшно задерживать взгляд. Изумленный почему-то. - Нам пиздец, - просипел этот незнакомый парень. Короткий сон, теплый, как майский ветер, казался реальнее целого дня. В груди расползалась странная легкость, он всё ещё здесь. Долгий, долгий день, закончившийся до дрожи странным и... Громкое жужжание телефона в кармане. Дима. - Да? - Слава христу, блять, Антон, ебучий свет, я думал, что сдохну нахуй, блять, готов был пешком ебашить до Москвы... - раздалась откуда-то издалека звонкая эдовская матершина. - Шаст, ты в порядке? - спокойный, безэмоциональный голос Димы, он готов был услышать что угодно, с каменным лицом, но сжатой до зубовного скрежета челюстью, он наверняка смотрит в одну точку сейчас и ждет ответа, боясь даже вдохнуть, спугнуть, едва слышимым звуком случайно прервать Антона. - Да, - сжимая телефон подрагивающей рукой, он опустился на корточки, понимая, скольких людей он заставил волноваться в последние дни, нахлынул горячий, жгучий, как майское солнце, стыд, стыд, вытягивающий острые лопатки сквозь кожу, властно сжимающий горло, но вместе с ним еще что-то, что-то свежее, пряно пахнущее летом и чужими духами, - Только по вам скучаю, ахуеете как. - Мы по тебе тоже, - шумный выдох Поза, радостный гогот Эда, молчаливое присутсвие Дани. И сколько людей искренне, в действительности за него переживали.