Питомец

У жизни не было никакого смысла, но Ирука цеплялся за нее так, словно опровергал это утверждение. Он хотел жить, и вряд ли была его вина в том, что он испытывал это древнее, как сам мир, инстинктивное желание, которое двигало его к выживанию. Он цеплялся за нее даже тогда, когда, казалось бы, все было против него. Умри, перестань стараться, все, что ты делаешь, зря. И вот, жизнь опять будто плюнула ему в лицо и развернулась на сто восемьдесят градусов, обретя лицо Какаши. А может, Ирука сам виноват в том, что с ним произошло? Он сам притягивает к себе таких людей, как Какаши, словно маяк в ночной мгле, яркий свет среди тьмы для мотыльков. Что ж, как бы иррационально это не звучало, но с каждым днем, проводимым в доме Какаши, это казалось Ируке все более убедительным. Дом, куда он попал, был унылым. Это слово не могло описать всю ту убогость обстановки, которая его окружала. Дом был старый, деревянный, вполне добротный, но из-за небрежного отношения он имел жалкий вид. Половицы были покрыты царапинами, видимо, от собачьих когтей, краска на рамах облезла и выцвела, от лампочек исходил тусклый желтый свет. Пахло здесь почему-то сыростью, псиной, конечно, и сигаретным дымом. Все это в совокупности порождало такое чувство безысходности и тоски, что сбежать отсюда хотелось еще сильнее, и в то же время это было почему-то отдаленно знакомым и почти родным, до тошноты. Еще Ирука потерял чувство времени. Он бы и не знал, сколько дней прошло, если бы не делал засечки на стене в углу своей темницы, и то он не был уверен в их точности — он ни разу за все это время не вышел на улицу. Но если судить по этим отметинам, он пробыл здесь уже неделю. Чертову неделю, которая, казалось, длилась вечность. И с каждым днем надежда на побег угасала. Конечно, Ирука не думал, что на следующий же день в дом Какаши вломятся оперативники и его вызволят, но то, что ровным счетом ничего не происходило, заставляло убеждаться в правдивости слов, которые говорил ему Какаши. В один день, когда Ирука почувствовал себя лучше, а рана на руке перестала так сильно болеть, он попытался сбежать. Он воспользовался тем, что Какаши, закончив обрабатывать его раны и синяки, вышел из кухни, и тут же вскочил с места и бросился к двери. Он знал, что она не была заперта, так как Какаши недавно выходил во двор. Его сердце забилось чаще, когда он повернул ручку и она поддалась. Свежий воздух ударил ему в лицо, и от него запершило в горле. Ирука сбежал с крыльца к заветной калитке, но к нему тут же наперерез бросилась собака. Он отшатнулся назад и побежал, не разбирая дороги. Увидев лестницу, приставленную к чердаку дома, он в панике забрался на нее. К лаю одной собаки присоединились остальные, находившиеся в вольерах и будках. Их хозяин не замедлился появиться тут же. Какаши посмотрел на беглеца, приложив руку ко лбу, щурясь от полуденного солнца. — Слезай, — сказал он. Ирука полез по лестнице дальше, перебираясь на кровлю покатой крыши. Он уселся на нее, боясь упасть. Перед ним раскинулся лес и вид на захудалый жилой массив с узкими дорогами. Ирука мог бы убрать приставленную лестницу, чтобы Какаши не добрался до него, но у него не было сил даже чтобы приподнять ее, не говоря уже о том, чтобы затащить ее на крышу. То, что Какаши доберется до него, было лишь делом времени. От бессилия ему хотелось кричать, что он и сделал. — Помогите! — Ирука заорал, что есть мочи. От его отчаянного крика лишь взметнулась стая ворон где-то в лесу. — Помогите! — Кричи громче, — Какаши тем временем, не спеша, взобрался по лестнице. Ирука отполз от него на другую часть крыши. — Ну же, давай, кричи, что замолчал? — Помогите, — Ирука выдавил это уже не так громко, но крикнул еще пару раз. — Да, вот так, — закивал Какаши, а потом тоже закричал, сложив руки рупором у рта. — Помогите! Помогите! Эй, кто-нибудь, на помощь! Ирука затравленно смотрел на него и чувствовал, как его последняя надежда стремительно тает. Никто отозвался на его зов, и вокруг стояла все такая же тишина, прерываемая лишь шумом листвы и лаем собак. — Кажется, всем плевать, — Какаши пожал плечами, посмотрев на него. — Так что, не будь идиотом, Ирука, и давай, спускайся. Какаши протянул ему ладонь в приглашающем жесте. — Я не повторяю дважды, — сказал он, выждав пару секунд. — Я сейчас уйду и уберу лестницу, и тебе останется только спрыгнуть. Если ты свернешь себе шею, а закопаю твое тело в саду, и никто никогда тебя не найдет. Если тебе повезет больше и ты сломаешь что-то другое, допустим, позвоночник, то ты до конца дней проведешь в парализованном состоянии. Считаю до трех. Раз… Подать руку или спрыгнуть. Подчиниться или стоять до конца. Выжить или умереть. Какаши взял его за руку, когда Ирука медленно подполз к краю крыши.

***

— Вся проблема в том, что в этом мире людям нет дела друг до друга. Удар. Ирука хрипит на выдохе. — Каждый заботится только о себе. Еще удар. — Прими этот факт, и жить станет легче. Удар, удар, удар… Ируке хочется возразить на каждое слово Какаши, долетающего до него откуда-то сверху, но боль не дает сосредоточиться на своих мыслях. Все, что он хочет, это то, чтобы она прекратилась, поэтому он кивает и соглашается со всем, что говорит Какаши. Так его «нет» превратилось в «да». Ты никому не нужен. Да. Всем плевать на тебя. Да. Твоя жизнь не имеет смысла. Да. Если бы Ируке сказали в этот момент, что он собака, он бы тоже ответил «да», потому что, когда тебе ломают пальцы, ты вряд ли можешь о чем-то думать кроме них. Когда экзекуция закончилась, Какаши откинул молоток. Он убрал волосы назад и перевел дыхание. Ирука подрагивал на полу, тихо всхлипывая. — Заляпал мне весь пол, — раздосадовано протянул Какаши. Он ушел в уборную, набрал немного воды в ведро и вернулся обратно. Ирука лежал в том же положении. — Уберись здесь. Какаши кинул в него тряпкой, а затем, не получив реакции, подошел и ткнул ногой в бок. Ирука вздрогнул и медленно приподнялся на локтях. Какаши помог ему в этом, схватив его за растрепанные волосы и потянув за них наверх. Ирука заторможено взялся за тряпку здоровой рукой и стал неуклюже возить ею по полу, где были небольшие темно-алые пятна от его крови. Покалеченную руку он прижимал к груди. Когда Какаши вернулся обратно, Ирука сидел у ведра с грязной водой на вымытом полу. Какаши похвалил его за выполненную работу. Вид Ируки хоть и был теперь совсем непрезентабельным, но таким он нравился Какаши намного больше. Он казался таким хрупким и беззащитным, нуждавшимся в его помощи. Его покрасневшие карие глаза блестели от слез и казались еще больше из-под изломанных темных бровей, а на лице отчетливее проступил отпечаток боли и страха. Какаши взял Ируку за подбородок и заставил посмотреть на себя. Он нежно огладил его щеку большим пальцем, вызывая у Ируки дрожь от этого простого действия. Его глаза расширились, когда Какаши приблизил свое лицо к нему, а потом Ирука крепко зажмурился, когда Какаши запечатлел поцелуй в уголке его губ, запекшихся от крови.