The Eyes of Tomorrow

— Аяши, это же я! — голос Сакуры звучит спокойно, размеренно, словно она пытается заговорить его. Успокоить. Саске видит только спину чудовища: будто потеряв к нему всякий интерес, оно теперь теснит Сакуру к стене, а та, вскинув ладони, медленно пятится назад. Даже не смотрит на Саске. — Вы же помните меня? Аяши, это я, Сакура, помните, я осматривала вас? Вы же не хотите этого делать, позвольте, я помогу вам? Саске восстанавливает дыхание и тихо поднимается на ноги. Надо как-то его вырубить. — Аяши, я… — Сакура все еще пытается достучаться до него, но что-то неумолимо меняется, Саске видит, как напрягаются мышцы на спине монстра, понимает, что тот готовится к прыжку. — Беги! — кричит он, собственный голос режет слух. Выхватив кунай из поясной сумки, он снова нападает, метит лезвием в позвонки у основания шеи, если честно, ему уже плевать, выживет это чудовище или нет, но монстр реагирует мгновенно: снова отмахивается от Саске, от чего тот опять отлетает куда-то в сторону, вторая лапа наотмашь бьет Сакуру, и та ударяется спиной о стену и медленно сползает на пол. — Сакура? — Голос почему-то дрожит, дыхание совсем сбилось, но кунай все еще в кулаке. — Сакура! Слышишь меня? Сакура! Но Сакура не отвечает. Черт бы все это побрал! И где все? Они столько шума уже наделали, почему никто не пришел? Кроме Сакуры… Монстр склоняется над ней — и вот Сакура уже бьется в его лапах, сжимающих ей горло. — Аяши! — хрипло зовет она его — и Саске срывается с места. От активированного шарингана в лицо словно врезались осколки битого стекла. Все, больше ждать нельзя. Кунай чиркает по длинной жилистой руке, с мягким хрустом лопается перерезанное сухожилие, лапа разжимается, и Сакура падает на пол, закашлявшись. Саске приземляется прямо перед ней. — Беги! — рычит он куда-то себе за спину. Веря, что она его услышит. — Беги, зови подмогу! Зверь хрипит от боли, круша все, что попадается под руку. А Саске вдруг чувствует, как прохладные пальцы сзади касаются его висков, мягко скользят по лбу. — Черт! У нас нет на это времени… — шипит он. Но облегчение настолько сильное, что он почти стонет. — Еще немного, — просит Сакура. Ее прикосновения гасят резь в глазах и головную боль. — Я попробую отвлечь Аяши, сможешь его вырубить? Цкуёми… Это должно сработать. — Я готов, — кивает Саске, и прохлада прикосновения пропадает. — Аяши! — Сакура выходит к монстру. — Аяши, послушайте, позвольте, мы вам поможем! Чудовище взвывает от боли и кидается на Сакуру. Но Саске быстрее. Риннеган бросает его прямо перед Сакурой, и он ловит взгляд кроваво-красных глаз. Цкуёми! От мгновенной боли темнеет в глазах, Саске сознательным усилием воли заставляет себя не потерять сознание. — Выруби его, — глухо шепчет он, почти ничего не видя от боли. — Сейчас! Что-то бряцает где-то сзади, потом с тихим звоном разбивается флакончик. — Готово! — сообщает откуда-то голос жены. Он слышит, как тяжело падает на пол длинное тело. — Ты молодец, — шепчет он с трудом — и проваливается куда-то в темноту.

* * *

Сосредоточиться на работе больше никак не получалось. Все время хотелось прикоснуться к животу, почувствовать, что это все — правда. В этом не было никакого смысла, было еще слишком рано: только через несколько недель появятся первые незначительные признаки, которые могли бы заметить окружающие. Сакура вздохнула, и откинулась на спинку стула, потягиваясь. Теперь нужно было больше заботиться о себе: она ведь больше не одна. И ответственности в два раза больше… Она уже проверила: внематочная беременность исключена, но лучше было бы все же сделать УЗИ. Потом — питание. Время уже близилось к обеду, а она еще даже не позавтракала. Недопустимо. Если бы Какаши был в деревне, можно было бы позвать его пообедать вместе: обычно он находил на это время. Если бы Какаши был в деревне — она бы ему уже все рассказала. Сакура улыбнулась своим мыслям. Он бы взволновался. Сакура даже сама еще толком не успокоилась — а это же Какаши. Она все еще помнила его испуганные глаза, когда она впервые его поцеловала. От воспоминаний в груди разлилось приятное тепло. Как бы она ему об этом рассказала? Точно стянула бы с него маску, чтобы ничего не пропустить. Чтобы сразу понять, как он отнесся к этой новости. Если бы только Какаши был в деревне… Но его нет. Нужно было просто дождаться его возвращения. И наконец пообедать. Так что Сакура встала, закрыла кабинет и отправилась на улицу, в ресторанчик неподалеку от больницы. Если повезет, там окажется кто-то из знакомых, и можно будет поболтать и немного отвлечься.

* * *

Какаши снилась Рин. В целом, это был хороший сон. Не тот, что обычно, после которого он снова чувствовал чужую кровь на своих руках. Рин улыбалась. Говорила, что верит в него. Что он сможет найти способ. Что он всегда мог что-то придумать. Какаши просыпается посреди ночи. Он старается не шевелиться, чтобы не потревожить плечо, в голове все еще звучит звонкий голос Рин. Почему-то сразу снова заснуть не получается, и Какаши в очередной раз начинает систематизировать имеющуюся у них информацию. Нельзя отчаиваться. Надо делать то, что он может, что в его силах. Итак, Сакура вчера объяснила, что операцию сделать не получится, потому что образование вросло в органы носителя. Скорее всего, именно оно отвечает за то, что шиноби вдруг превращается в монстра. Почему это происходит? Как часто? Сколько он может находиться в этом виде и что заставляет его принять прежний облик? Как это образование вообще попало в Аяши? Если Ино права, и их таких там несколько, значит, это вряд ли врожденное. Заболевание? Или чьи-то исследования? В голосе крутится настойчивая мысль об Орочимару, но Какаши сознательно гонит ее прочь. Нельзя сразу во всем винить Орочимару. Да, у него были свои исследования, и не все из них были безопасны, но вроде бы Шикамару упоминал, что сейчас он не ставит опыты на людях. Или не Шикамару?.. Интересно, этот Аяши правда ничего не помнит, или просто не хочет рассказывать? Попросить что ли Ино еще раз его осмотреть? Хотя ей это точно не понравится… Какаши вдруг замечает, как обострились чувства, и взволнованно садится на диване. Решение где-то рядом! Сейчас… Что же его натолкнуло на эту мысль? Заболевания? Исследования? Орочимару? Вот оно! Если он прав — это должно сработать! Если этот Аяши их не обманывает. Вот это они и проверят.

* * *

Сакура загнанно дышит. Дрожащие руки все еще сжимают шприц, который она вогнала в жилистую шею. Если в прошлый раз в камере она пыталась подобрать оптимальную дозу — то сейчас просто вколола полный флакон. Вокруг четыре тела, и она просто не представляет, за кого хвататься в первую очередь. Тело Аяши буквально на глазах уменьшается: скукоживаются бугры мышц, укорачиваются пальцы, исчезают страшные когти. Только кровь все так же хлещет из раненой руки. Сакура быстро накладывает жгут — и склоняется над мужем. — Саске! — осторожно зовет она его. Дрожь в руках никак не удается унять, как когда она лечила их с Наруто после битвы в долине Завершения, но сейчас хотя бы от кровопотери он умереть не должен. Саске выглядит ужасно: все лицо в крови, которая продолжает сочиться из-под дрожащих век. Сакура на скорую руку осматривает его. Рваные раны на спине, два сломанных ребра, очевидный перерасход — и, очевидно, что-то с глазами. Жизни ничего не угрожает — можно осмотреть АНБУ. Сакура почти уверена, что они мертвы, однако первый стонет, когда она пытается перевернуть тяжелое тело. — Учиха-сан! — восклицает шиноби, узнав ее. Сакура вздыхает почти с облегчением. — Успокойтесь, все будет хорошо, сейчас я осмотрю вас, и мы отправим вас в палату. Она даже не знает, как их зовут. Но все же осторожно сдвигает деревянную маску с лица. Голова вроде цела, пульс частит, но в таком состоянии это практически нормально. — Я не чувствую ног… — шепчет шиноби. — Это нормально? Все же обойдется? Сакура холодеет. Это очень скверно… — Мы обязательно посмотрим вас, сейчас только гляну, что с вашим коллегой… — бормочет она. Второй шиноби никак не отзывается, и Сакура думает, что остается только констатировать смерть, но когда она снимает с него маску, он в ужасе таращится на нее округлившимися глазами. Все, что ниже рта, залито кровью, и девушка запоздало понимает, почему он не издал ни звука: горло было разорвано. Еще чудо, что он не истек кровью… — Все хорошо, я сейчас вызову медиков, и мы вам поможем, — монотонно приговаривает она. — Все будет хорошо.

* * *

Кап-кап-кап-кап… Обычно такие привычные звуки сейчас почему-то сейчас по-настоящему пугают. Он никак не может понять почему, ведь в этом нет никакого смысла. Может, все дело в темноте. В том, что никак не найти источник звука. Кап-кап-кап-кап… Он очень явно слышит его, но откуда тот исходит, совершенно непонятно. Саске плутает по пустым коридорам, вокруг так темно, что ему приходится держаться за холодную сырую от висящей в воздухе влаги каменную стену, чтобы не сбиться с пути. Кап-кап-кап-кап… Звук беспокоит, заставляет сначала ускорить шаг — а потом и вовсе перейти на бег. Он бежит, настолько быстро, насколько позволяет вязкая, как глина, земля под ногами. Ему кажется, что там, где звук — выход. Что он увидит проломленный потолок, с неровных краев отверстия будет сочиться вода, падая тяжелыми каплями на влажную землю. Кап-кап-кап-кап… Вдалеке брезжит свет, и Саске устремляется туда, уверенный, что выход — там. Он действительно находит то, что хотел: проломленный потолок, холодный тусклый свет, проникающий через отверстие в эти коридоры. И источник звука он находит. Только это не капающая с потолка вода. Почему-то то, что это кровь, его даже не удивляет. Застыть на краю этого света его заставляет осознание того, чья это кровь. — Сакура! — ему кажется, что он кричит, по крайней мере, в своей голове он кричит. Так, что крик звонким эхом отражается от каменных стен. Огромное длинномордое чудовище держит ее в своих огромных лапах, как будто обнимает и хочет нежно прижать к себе. Или как будто они танцуют — потому что тело Сакуры откинулось назад, полностью доверившись держащим ее рукам. Саске почему-то вспоминается их танец в день их свадьбы. Кажется, это был вообще единственный раз, когда они танцевали. И прижимать к себе одетую в изящное белое кимоно Сакуру было очень приятно, потому что в тот день она была самой красивой во всей деревне. А Учиха должны были иметь все самое лучше… В лапах монстра голова Сакуры запрокинута. Пустые, безжизненные, тусклые, погасшие, широко распахнутые широко распахнутые глаза смотрят прямо в душу Саске. Изо рта тонкой струйкой прочерчивает красную полосу по щеке кровь, собирается в глазу, и словно слезы, скатывается дальше по виску, медленно капая на землю. Кап-кап-кап-кап… Все, что ниже подбородка, похоже на какое-то кровавое месиво. Разодранные ребра яркими белыми кольями торчат почти вертикально вверх, напоминая костлявые пальцы — или когти — готовые вот-вот сомкнуться и схватить свою жертву. Окровавленная длинная морда смотрит прямо на Саске, и ему мерещится на тонких губах вполне осознанная понимающая улыбка. Он невольно вздрагивает — и просыпается. От неосторожного движения ребра тут же неприятно отзываются где-то слева, стягивающая грудь повязка мешает дышать. Больно… Кровь пульсирует в набухших висках, в воспаленных глазах, отдавая в шею. Он чувствовал это даже во сне. Сквозь окружавшие его со всех сторон окровавленные стены, которые словно наваливались на него, грозя раздавить. Глаза болят просто ужасно… Противная то ли резь, то ли жжение отдает и в лоб, и в виски, и куда-то прямо внутрь головы. Прошлая ночь вспыхивает в сознании яркими образами. Кровь. Тела погибших АНБУ. Окровавленные лапы с длинными когтями. Бьющаяся в этих лапах Сакура… Чувство вины гложет его, перекрывает все остальные чувства. Даже боль. Это он виноват. В смерти ребят. В том, что Сакура пострадала… Как она? Если только этот выродок сделал что-то непоправимое!.. Злость неожиданно придает сил. Глаза никак не получается открыть, что-то мешает, и Саске тянется к ним здоровой рукой, пальцы нащупывают шершавые бинты повязки — и его ладонь накрывают прохладные тонкие пальцы. — Не трогай, пожалуйста, — тихо просит жена. — Твоим глазам нужен покой. Хотя бы до завтра, хорошо? Облегчение волной прокатывается внутри. Раз она здесь, с ним — значит, не пострадала. Или не так сильно хотя бы. От ее пальцев распространяется такая приятная прохлада, что ему хочется продлить прикосновение, но он совершенно не понимает, куда деть руку, так что осторожно кладет ее себе на грудь — и прикосновение все же исчезает. У него очень много вопросов, он медлит, не зная, какой именно задать в первую очередь. — Почему ты здесь? — слова срываются с губ чуть ли не раньше, чем он успевает их осознать. — Где же мне еще быть? — в усталом голосе Сакуры Саске слышит нотки удивления. — Я же твоя жена. И врач. Она больше ничего не добавляет, хотя он ожидает что-то вроде «мое место рядом с тобой», готовится подавить в себе привычное раздражение, которое почему-то почти всегда возникало рядом с Сакурой. Но ничего не происходит. — Наруто хотел поговорить с тобой. Она не спрашивает, как он себя чувствует. Словно наконец-то действительно понимает его. Понимает, что это показная забота только злит. — Хорошо, — просто соглашается он и слышит стук отодвигаемого стула. Шуршит, отодвигаясь, дверь, и комнату заполняет жар чакры Девятихвостого. — Спасибо, Сакура-тян. Дверь закрывается, и они остаются вдвоем. Снова вдвоем. И в этой огромной жаркой чакре Саске особенно остро чувствует свою уязвимость, потому что Наруто не садится, и Саске кажется, будто он нависает прямо над ним. Невозможность физически увидеть его почти сводит с ума. Он знает, что в нормальном состоянии не слабее его — но сейчас собственная бессилие особенно его злит. И ко всем этому примешивается острое чувство вины, которое непривычно гложет внутренности. Он виноват. Во всем, что случилось этой ночью — да и прошлой тоже — виноват только он. Саске. Учиха. Снова. Разве не он должен был бы страховать этого балбеса со страшной силой внутри? А что в итоге… — Как мои ребята? — все-таки задает вопрос Саске, нарушив тишину и внутренне готовясь к ужасному ответу. — Живы, — отзывается Седьмой Хокаге почти сразу. Его голос звучит откуда-то сверху, и Саске понимает, что он прислонился к стене у изголовья кровати. — Один, скорее всего, не сможет ходить, а второй — говорить. Живы?! Сначала Саске чувствует облегчение — которое тут же сменяется злостью на себя. Живы! Но покалечены. Скорее всего, непоправимо… Из-за него. Он не имеет права чувствовать это облегчение. — Что у вас там случилось? Этого вопроса Саске боялся, потому что ответа у него нет. А любое объяснение будет звучать как попытка оправдаться. Несколько секунд он пытается подобрать слова, но потом просто честно признается: — Я вырубился. Был в палате, все было в порядке. Этот монстр был под наркозом. А когда я очнулся — вся палата уже была разгромлена. Наруто долго молчит. Настолько долго, что Саске даже успевает про себя удивиться — раньше он не мог так долго выдерживать паузу. — Как ты себя чувствуешь? — наконец спрашивает Наруто, и Саске фыркает. — А сам как думаешь? — Я думаю, что ты себя загонял, — спокойно роняет Наруто. В словах нет никаких эмоций — ни осуждения, ни обвинения — просто констатация фактов. — Мне казалось, мы уже давно с тобой все выяснили. Я знаю, на что ты способен. Ты знаешь все про меня. Зачем ты это делаешь? — Саске на мгновение теряется, и в повисшую паузу ему совершенно нечего ответить. — Мы уже давно не дети, Саске. Надо уметь вовремя остановиться. Посмотри на Какаши-сенсея. Он достиг своего пика — и не пытается… — Да плевать я хотел на Какаши… — возмущение, заклокотавшее внутри наконец нашло выход, и Саске буквально прошипел эти слова. — При чем тут Какаши! При чем тут… — Да при всем, — обрывает его Наруто. И от промелькнувших в его голосе металлических ноток Саске невольно затыкается. — Ты слишком много на себя взвалил! Не надо мне ничего доказывать, просто если тебе нужно несколько дней, чтобы восстановиться, то будь добр сделать это! А не разыгрывать из себя безупречного Учиху! А то как бы фасад весь не треснул… Почему этот неудачник позволяет себе говорит ему такие слова? Почему у Саске совсем нет сил возразить? И почему от них так чертовски больно! И когда это Наруто научился настолько видеть его насквозь? — Ты отстранишь меня? — голос звучит глухо. Перспектива оказаться дома без службы по-настоящему пугает Саске. Он понимает, что заслужил это, что виноват сам — но как же это несправедливо! — Нет. Но ты официально на больничном, пока не восстановишься. Окончательно. После этого вернешься к своим обязанностям. Но пообещай мне, что сумеешь остановиться! Если еще хоть раз подобная ситуация повторится — я буду вынужден принять меры. Не взирая на нашу дружбу и твои заслуги перед Конохой. Я не хочу думать, что моим шиноби опасно находиться с тобой в одной команде. — Этого больше не повторится… — слова звучат глухо из-за сжавшегося горла, но Саске верит в то, что говорит. Больше — такого — не повторится.