Сын папиного друга

Свадебная арка утопала в белоснежных розах, лепестки которых, казалось, сияли под лучами полуденного солнца. Тонкий шёлк драпировок, спускавшийся с арки, трепетал от лёгкого ветерка. За аркой раскинулось озеро — гладь воды искрилась, отражая кружево облаков и солнечные блики, добавляя окружающей обстановке какой-то нереальности и сказочности. Столы были накрыты до безупречности — ослепительно белые скатерти без единой складки, фарфор с золотой каёмкой, тонкие бокалы, в которых искрилось дорогое изысканное шампанское. На каждом месте — карточки с именами, украшенные акварельными цветами. В воздухе витал аромат сирени, пионов и цитруса — нежный, свежий, манящий. Повсюду звучал смех, негромкие разговоры, звон бокалов и лёгкий шелест платьев. И даже воздух, казалось, знал, что сегодня — праздник. Он был сладковатым, наполненным ожиданием и счастьем, которое висело в нём, как лёгкий пар над чашкой утреннего кофе. — Расслабься, мы всего лишь гости. Жених вон там, — негромко сказал Тэхён. Чонгук фыркнул, закатил глаза и спрятал руки в карманы, делая вид, что ему всё равно, хотя на самом деле ладони были вспотевшими, а в груди — непонятное волнение. Возле арки стоял сияющий Сокджин — весь из себя белоснежный и торжественный, как герой дорамы про идеального гендиректора. Улыбка — на все тридцать два, взгляд — немного растерянный, но до одури счастливый. А по усыпанной лепестками дорожке к нему медленно шла Хёджин, под руку с господином Чоном. Платье — кружевное, почти невесомое, локоны уложены, макияж с акцентом на глаза. От девочки-неформалки в растянутых футболках, с вечным хаосом на голове и чёрным лаком на ногтях не осталось ничего. Только блестящие глаза и дрожащие губы выдавали старую Хёджин, ту самую — упрямую, шумную, живую до кончиков пальцев. Над фотозоной весело поблёскивал хештег: #ДжинДжин — буквами из пенопласта, в обнимку с цветами и лампочками. Чонгук усмехнулся, глядя на эту милую безвкусицу. Именно он когда-то первым обозвал их парочку «ДжинДжин» — и теперь это официально бренд. Даже на огромном белом торте было это написано. Среди гостей внимание сразу привлекли Юнги и Карла. Да-да, та самая Карла — дерзкая, огненная итальянка, от одного взгляда на которую у Чонгука начинало дёргаться веко. Обычно слишком красивая и слишком уверенная в себе — теперь вдруг стала до неприличия милой. Она держалась за округлившийся живот и с нежностью смотрела на Юнги, который, кажется, вообще впервые в жизни светился таким неприкрытым счастьем. Он бережно поддерживал её под локоть, то и дело шептал что-то на ухо, отчего итальянка широко улыбалась. Чонгук смотрел на них, прикусив язык. Мир явно сошёл с ума, если даже Юнги теперь такой. Не меньший шок вызвала и присутствующая здесь Пак Хёрин. Когда-то — вечная заучка с мышиными косичками, очками в пол-лица и брекетами, — она внезапно предстала как героиня дорамы, которая появляется в восьмой серии и сносит всем крышу. Волосы — стильное каре, мягко обрамляющее лицо. Очки — исчезли. Макияж — лёгкий, но очень красивый. Лиловое платье в пол подчёркивало осиную талию и заставляло гадать, где она такую взяла и почему Чонгук не знал, что у Хёрин вообще есть талия. Он чуть не присвистнул при виде старой знакомой. «Вот это прокачка», — мелькнуло в голове. Их взгляды пересеклись — и Чонгук, улыбнувшись, показал ей палец вверх. Хёрин улыбнулась в ответ. А главная неожиданность — рядом с ней стоял Хосок. Обнимал её за ту самую талию с таким видом, будто собирался вот прямо сейчас поднять табличку: «Это моя девушка. Да, смотрите. Да, завидуйте». И, если честно, все именно так и делали. Чонгук, конечно, знал, что друг полгода назад начал серьёзные отношения, но кто именно его избранница — было секретом. Хосок даже обещал, что когда Чонгук узнает, он охренеет. Ну, Чонгук охренел. И даже не то слово. Он был готов увидеть рядом с Хосоком кого угодно — от моделей и айдолов до тех богатых дам в возрасте, которые себе сахарных деток заводят. Но чтобы это была Пак Хёрин? Вот это уже совсем неожиданный поворот. Чонгук наблюдал за происходящим, словно попал в альтернативную реальность. За три года многое изменилось. Университет был окончен. Тэхён, как и планировал, строил карьеру в посольстве Кореи в Великобритании. А Чонгук дипломатией так и не занялся. Он понял, что это не его путь, и поступил в Лондонскую школу экономики — на журналистику. Да, снова учёба. Но теперь он знал, зачем. Он писал статьи, снимал репортажи, брал интервью. И даже подрабатывал в одном из местных авторитетных издательств. Семья Тэхёна тоже появилась на свадьбе. Накануне отец Чонгуку поведал, что несколько недель назад к ним домой наведались Кимы. Ага, не прошло и трёх лет, но, как говорится, лучше поздно чем никогда. Главы семейств тогда закрылись в кабинете и под виски выясняли отношения. Господин Ким каялся и умолял бывшего лучшего друга, то бишь отца Чонгука, простить его. В тот вечер было выпито полторы бутылки крепкого элитного алкоголя, скурено пачку сигарет и получено подзатыльников от собственных жён, потому что возраст уже не тот, чтобы так нажираться. Но главная цель была достигнута — они помирились. Чонгук перевел взгляд на приближающихся родителей Тэхёна. Госпожа Ким не сдержала слёз, спустя столько времени увидев сына. Обняла, прижимая к груди, шептала что-то, заглядывала в глаза сыну и гладила того по волосам. А вот отец, увидев, чего сын добился сам без его помощи, кажется был горд. Он подошёл, крепко пожал руку и коротко сказал: «Прости меня за всё». Тэхён кивнул. Ответа не потребовалось. В этом взгляде, долгом и тяжелом, было всё. А потом — всё-таки — господин Ким не выдержал. Обнял сына. Не формально, не дежурно, а как отец, который наконец-то понял: какой бы выбор ни сделал его ребенок, как бы далеко ни ушёл от ожиданий семьи, — он всё равно остаётся его сыном. И отец должен быть рядом. Всегда. Поддержать. Понять. Обнять — хотя бы теперь. Чонгук наблюдал со стороны, греясь на солнце и улыбался. Он знал, как много это значило для Тэхёна. Знал, сколько в нём было сомнений, сколько ночей они провели вдвоём — с кружками чая, под тёплым пледом, обсуждая: писать ли отцу, звонить ли на праздники, звать ли на выпускной и так далее. Однажды, глубокой ночью, Тэхён тихо выдохнул в темноту: — А если я для него так навсегда и останусь просто ошибкой и главным позором? Теперь всё было иначе. Тэхён больше не сомневался. Не ждал. Он просто стоял рядом с родителями — уже не послушный мальчик, который добивается одобрения, а мужчина, который выбрал свой путь и не свернул с него даже под давлением собственного отца. И Чонгуку было чертовски приятно быть свидетелем этого момента.

***

Праздник был в самом разгаре: повсюду звучал смех, звенели бокалы, щёлкали вспышки камер. Гости наслаждались изысканными закусками, налегали на вино и кружились в танце под расслабляющую музыку. — Пошли отсюда. Я больше не выдерживаю видеть тебя в этом чёртовом костюме, — внезапно объявил Чонгук, появляясь рядом. — У меня уже темнеет в глазах, так сильно я тебя хочу. — Эй, подожди, тут же люди! — всполошился Тэхён, но Чонгук уже уверенно тянул его за руку в сторону беседки у озера, даже не оглядываясь. Беседка пряталась на берегу в тени, укутанная плющом и тонким ароматом сирени — прямо декорации для любовной сцены в мелодраме. — Стой, мы же на свадьбе! — зашептал Тэхён, бросая испуганный взгляд по сторонам, но Чонгук уже аккуратно усадил его на скамейку и, опустившись на колени, ловко справлялся с его ремнём. — Тем более. Классика жанра: свадьба, цветы, беседка. Романтика, мать её. Едва губы Чонгука сомкнулись на его члене, Тэхён почувствовал, как всё вокруг — мысли, страхи, здравый смысл — растворяются в жарком потоке наслаждения. Его кожа натягивалась от возбуждения, кровь бешено разливалась по венам, пульсируя в каждом нервном окончании. Тёплая влажность рта мягко окутывала головку — нежную и невероятно чувствительную, а язык медленно и внимательно исследовал каждый миллиметр, проводя ласковые, но настойчивые круговые движения, слегка касаясь уздечки, что вызывало в теле Тэхёна лёгкие, почти болезненные судороги удовольствия. Кровь внизу живота забурлила и хлынула прямиком в член, делая его ещё более твёрдым и пульсирующим. Вены выпирали, набухая и пульсируя в такт ласкам, а кожа становилась невероятно тонкой, настолько чувствительной, что едва прикосновение вызывало волны дрожи по всему телу. Тэхён с трудом сдерживал вздохи. Его грудная клетка ритмично поднималась и опускалась, а дыхание становилось всё более прерывистым и жарким. Чонгук двигался осторожно, словно боясь причинить боль, но с упорством, от которого Тэхён едва мог контролировать себя. Его пальцы крепко обхватили ягодицы Тэхёна, притягивая ближе, чтобы не упустить ни одного мгновения близости. Влажные губы и язык скользили по стволу, напитывая его слюной, делая каждый контакт скользким и насыщенным теплом. Тэхён чувствовал, как мышцы таза непроизвольно сжимаются, подталкивая к нарастающему оргазму. Сердце билось в груди словно бешеное, горячий жар распространялся из паха по всему телу. Его член судорожно дёргался в охваченном слюной рту Чонгука, а волна удовольствия набирала силу, грозя захлестнуть его с головой. В это время Чонгук незаметно расстегнул свои брюки, пальцы скользнули под ткань, и он нежно, но решительно обхватил свой собственный член, который уже ныл от возбуждения. Его движения стали быстрее и глубже, кожа на члене вспотела, пальцы играли с головкой, вызывая новые волны удовольствия. Предэякулят влажно скользил по пальцам, а голова Чонгука была прижата к паху Тэхёна, чьё тело, казалось, вибрировало от напряжения и удовольствия. Тэхён, чувствующий влажное дыхание и тихие стоны Чонгука у своего паха, закрыл глаза, погружаясь в океан ощущений. Он откинулся на спинку скамейки, пальцы цепко впились в волосы Чонгука, словно удерживая его рядом, не давая уйти из этого запретного момента. С каждым прикосновением и движением, шёпотом и тихими стонами в беседке нарастало ощущение запретной близости — вокруг всё ещё могли появиться гости, но запрет лишь разжигал страсть. И тогда волна накрыла его — сначала лёгкое покалывание внизу живота, которое быстро переросло в невыносимую, сладкую боль удовольствия. Мышцы таза сжались с такой силой, что дыхание вырвалось с резким стоном, тело выгнулось, а горячая струя спермы вырвалась из члена, мягко и влажно попав прямо в рот Чонгука. Тэхён издал протяжный, наполненный облегчением и удовольствием стон, который смешался с шелестом листвы и доносящейся музыки. Тэхён дрожал, а жар растекался по всему телу, наполняя каждую клеточку сладкой расслабленностью и опьянением. Чонгук не отводил взгляда — его глаза горели, отражая всю глубину желания. Он продолжал нежно сжимать губами член Тэхёна, ловя каждое движение, каждую пульсацию, словно запечатлевая этот момент навсегда. Его рука уже не могла держать темп — она задвигалась быстрее, сжимая ствол, почти болезненно лаская до неприличия чувственную головку, обводя её пальцами. Затем, с едва слышимым стоном и мягким вздохом, Чонгук достиг собственной разрядки, кончая в кулак, чувствуя, как напряжение покидает тело. — Ты вообще в своём уме? — прохрипел Тэхён, нервно оглядываясь. — Нас могли поймать в любой момент. Чонгук только лукаво усмехнулся, медленно вытирая пальцы платком и неспешно застёгивая собственные штаны. — Зато будет что вспомнить, — подмигнул он и аккуратно заправил в брюки всё ещё слишком чувствительный член Тэхёна. — Осторожнее, — прошипел Тэхён, перехватывая руку. — Он теперь реагирует на каждое прикосновение, будто на электрический разряд. — Не волнуйся, — улыбнулся Чонгук, — я делаю всё с любовью и вниманием. Тэхён зажмурился, уткнулся лбом в его плечо, тяжело выдохнул: — Ты невыносим. — А ты — очаровательно ранимый, когда тебе хорошо, — прошептал Чонгук, ловко поправляя воротник его рубашки и целуя в родинку на кончике носа. — Вот теперь приличный дипломат. Слегка потрёпанный и затраханный, но с безупречно сидящим воротничком.

***

Вернулись они спустя час — расслабленные, довольные, с румянцем на щеках. Где были и чем занимались — догадаться не составляло труда: даже дядя Минсу, у которого зрение минус десять, слуховой аппарат и вечная привычка спать во время тостов, бросил на них выразительный взгляд поверх очков и усмехнулся себе под нос. Чонгук мельком взглянул на Тэхёна — тот поправлял пиджак, неторопливо прогуливаясь по саду и о чём-то беседуя с отцом. Щёки его пылали, волосы были растрёпаны, а выражение лица — неприлично довольным. Он выглядел как человек, которого буквально недавно очень качественно оттрахали — и был чертовски доволен этим фактом. Господин Ким, если и заметил состояние сына, то не подал виду. Видимо, за последние три года госпожа Ким успела основательно промыть ему мозги — с аргументами, примерами и моральными установками о том, что лучше пусть уж мальчик будет счастлив с парнем, чем несчастен с девушкой. Тем временем тамада, уже изрядно навеселе, ухватил микрофон и возгласил с особым воодушевлением: — Дамы, внимание! Все незамужние красавицы — к центру зала! Сейчас невеста бросит букет, а кто поймает — следующая выйдет замуж, не упустите шанс! Судьба любит решительных. По толпе прокатилась волна оживления, девушки с криками и смехом начали сбегаться ближе, поправляя причёски и снимая каблуки — ловить букет лучше в полной боевой готовности. Чонгук как раз ел тарталетку с чем-то непонятным, но вкусным, когда над головами уже мелькнуло что-то розово-белое. Девушки завизжали, подпрыгнули, как будто в воздухе летел не букет, а билет в новую жизнь. Среди особенно рьяных попрыгунь была и Пак Хёрин — с приподнятым подолом платья, сосредоточенным лицом и таким азартом, как когда-то на семинарах в универе. Букет, описав изящную дугу в воздухе, с мягким шлепком приземлился прямо в руки Чонгука. Он рефлекторно поймал его, не сразу осознав, что произошло. Вокруг повисла на мгновение тишина, затем — взрыв восторженного смеха и восклицаний. Чонгук уставился на бело-розовые розы, потом поднял глаза — и тут же встретился с лукавым, до невозможности довольным взглядом Тэхёна. Тот стоял, скрестив руки на груди, губы кривились в лениво-хитрой улыбке. — Ну всё, Чонгук, жди предложения! — заорал Хосок откуда-то сбоку. — Женихом будешь! — Готовьте фату! — добавил Юнги с самым серьёзным выражением лица, болтая в руках бокал с шампанским. Чонгук зажмурился на секунду. Он мог бы поклясться, что земля чуть дрогнула под ногами. Может, если он очень сосредоточится, то сможет раствориться в воздухе? Родители Чонгука и Тэхёна смотрели с умилением: госпожа Чон картинно вытерла платком слезу и склонила голову на плечо мужа, который улыбался, едва заметно качая головой, будто думал: «Вот и вырос наш мальчик.» Чонгук открыл рот, чтобы что-то ляпнуть в ответ, может, отшутиться, может, притворно возмутиться — но в этот момент рядом раздался тихий, обволакивающий голос: — Ну всё. Назад пути нет. Он резко обернулся — и оказался лицом к лицу с Тэхёном. Тот стоял вплотную, нагнувшись к самому уху, его дыхание обжигало кожу, глаза сверкали. — Считай, подписал контракт, — добавил он чуть тише, с заговорщицкой ноткой. — Цветы поймал — теперь не отвертишься. Он незаметно провёл пальцем по запястью Чонгука — легко, скользяще, будто между делом. Но этого касания оказалось достаточно, чтобы у Чонгука внутри всё вспыхнуло, как старая проводка под напряжением. Мозг вдруг замолчал, уступив место белому шуму. Сердце застучало громче, забившись высоко в горле, а в животе затрепетали сотни безумных бабочек с крошечными электрошокерами в лапках, заставляя всё тело дрожать от восторга и невыносимой полноты чувств. Он сглотнул, словно пытаясь заглушить этот шторм чувств, не в силах отвести взгляд. И тогда пальцы Чонгука переплелись с пальцами Тэхёна в крепкий, решительный замок — сжатие было сильным, обжигающим, и в этой тесноте рук скрывалась вся бескрайняя нежность и сила их взаимности. Они вместе уже три года. Целых три. А Чонгука всё ещё плющит от этого идеального, невыносимо обаятельного отличника. Только подумать — если бы тогда, три с половиной года назад, профессор Со не пригрозил, что не допустит его к экзамену, Чонгук, не подошёл бы к Тэхёну за конспектами. А тот не выдвинул бы свои абсурдные, но странно действенные условия. С того самого момента Чонгук летит. Без парашюта, без страховки — и, кажется, даже не хочет приземляться. Профессор Со, конечно, понятия не имел, во что всё это выльется. Но, может быть, где-то глубоко в душе он чувствовал: тогда он заставил кого-то сдать не только экзамен — но и отдать своё сердце в чужие руки.