Сын папиного друга

Солнце уже успело подняться довольно высоко и бросало тёплые лучи сквозь лёгкие занавески. Они колыхались от утреннего ветра, заглядывавшего в открытое окно и приносившего с собой запах города, свежесть лета и что-то новое — почти неуловимое ощущение покоя. Чонгук проснулся медленно. Его веки дрогнули, но не открылись сразу — он лежал неподвижно, как окаменевший, слушая тишину и пытаясь разобраться, где оказался. Его тело казалось слишком лёгким, голова — пустой, а сознание всё ещё оставалось где-то ночью, в объятиях и тенях. Первым он почувствовал прохладу — не неприятную, а ласковую. Ветер касался его кожи, словно кто-то водил пальцами по позвоночнику. Потом он ощутил аромат — знакомый, родной, мужской. И только после этого, словно кто-то включил свет в голове, на него обрушилось осознание. Вчерашнее. Весь вечер. Все прикосновения. Все слова. То, как он смотрел на него. Как шептал его имя. Как целовал. Резко открыв глаза, Чонгук повернул голову. Кровать рядом была пустой. Его сердце сжалось. Он сел, одеяло соскользнуло на пол, и внутри всё затихло — слишком знакомый страх вернулся, сдавливая грудь. А вдруг всё это был сон? Или — ещё хуже — Тэхён просто сбежал? Но уже через мгновение он услышал музыку. Со стороны кухни доносились спокойные аккорды какой-то любовной баллады, смешанные со звуками посуды и глухими шагами. Кто-то готовил завтрак. Кто-то… остался. Чонгук выдохнул и снова опустился на подушку, чувствуя, как волна облегчения разливается по телу. Он закрыл глаза, улыбаясь самому солнцу, что щекотало щёку. Повернул голову, уткнувшись носом в подушку Тэхёна — она всё ещё хранила его запах, а ткань была слегка тёплой, словно он только что ушёл. Когда тело немного привыкло к утру, Чонгук поднялся и направился в ванную. Его немного ломило — приятная усталость после бессонной ночи, которая не имела ничего общего с беспокойным недосыпом. Горячая вода стекала по его плечам, смывая остатки сна, сладкую лень и приятную усталость. Он подставил лицо под струи воды, закрыл глаза, вспомнил, как Тэхён касался его накануне — медленно, уверенно, словно запоминал. Вспомнил, как брал Тэхёна тут, в запотевшей душевой, вжимая во влажную плитку. И от этих воспоминаний снова что-то сжалось внизу живота, вызывая уже знакомый жар внутри. После душа он наспех вытерся полотенцем и остановился перед зеркалом, чтобы почистить зубы. Пар ещё не успел полностью исчезнуть с поверхности, но в центре отражалось его тело — влажное, расслабленное, слегка румяное от воды. Он провёл пальцами по шее… и застыл. На коже чётко виднелись тёмно-фиолетовые метки. Одна под ключицей, другая чуть ниже, ещё одна — возле рёбер. Бесстыдные засосы, глубокие, такие, что надо постараться, чтобы спрятать под одеждой. Но, если честно, то прятать совершенно не хотелось. Выглядело это одновременно дерзко и трогательно, словно его намеренно пытались пометить. Его тело теперь было не только его. После умывания он вернулся в комнату и направился к шкафу Тэхёна — идеально упорядоченному. Провёл пальцами по ряду почти одинаковых рубашек. Белые. Классические. Тэхён выглядел в таких особенно опасно — слишком красиво для его нестабильного сердцебиения. Чонгук вынул одну, слегка провёл ею по губам, словно целовал. Надел чистое бельё, накинул рубашку на плечи — не застёгивая, не скрывая расцветающих фиолетовых пятнышек, и босиком пошёл на кухню, ориентируясь на запах тостов и кофе. Он замер в дверях, не решаясь нарушить картину идеального утра: Тэхён — мягкий, уютный, в простых серых спортивных штанах и чёрной футболке, с немного растрёпанными, чуть вьющимися тёмными волосами, в которых путались солнечные зайчики. Он вполголоса подпевал какому-то очередному к-поп хиту, помешивал что-то на сковороде и вполсилы пританцовывал в такт музыке. Тэхён обернулся, заметив чужое присутствие, и улыбнулся так, что у Чонгука внутри всё перевернулось. Глупое сердце едва не проломило рёбра, и он даже не пытался притвориться равнодушным. — О, ты проснулся, — Тэхён отложил лопатку на край сковороды, вытер руки о полотенце и кивнул в сторону стола. — Садись. Кофе уже готов. Движения у него были такие домашние, спокойные, будто они сто лет так жили. Он налил горячий напиток в кружку и, подойдя, поставил её перед Чонгуком, словно это самое естественное на свете. — Ничего не болит? — спросил тихо, почти шёпотом, с чуть наклонённой головой и внимательным взглядом, который скользнул по его обнажённой груди, по шее, останавливаясь на фиолетовых следах, медленно проступающих на коже. Чонгук прищурил глаза, пряча улыбку, сделал глоток кофе, будто тянул паузу — и сказал, лениво, но с явным намёком: — Ну, вчера ты не особо переживал, будет ли у меня что-то болеть утром. Тэхён будто вздрогнул. Щёки тут же налились краской, глаза расширились — он открыл рот, явно собираясь что-то сказать, извиниться, может быть, испугавшись, что всё было слишком. Но Чонгук опередил — быстро потянулся через стол, накрыл его руку своей, привстал и легко, почти невесомо, поцеловал Тэхёна в кончик носа. — Всё просто отлично, — мягко улыбнулся. — Не переживай. Тэхён чуть улыбнулся уголками губ и опустился на стул напротив, обнимая обеими руками кружку с кофе. Казалось, он тоже понимал, что вот — настал тот самый момент. Разговор, от которого уже не спрячешься под одеялом. Но начал Чонгук. — Я всё знаю, — тихо сказал он. Тэхён нахмурил брови, смотрел вопросительно, но не перебивал. — О том, что заместитель Пак рассказал всё твоему отцу. Мне жаль. Это всё из-за меня, я тогда начудил и не смог удержать руки при себе. Не подумал, что в доме полно посторонних людей и нас в любой момент могли увидеть. Тэхён опустил глаза. Пальцы нервно теребили кожу у основания ногтя, сдирали до покраснения — тревожное, знакомое с детства движение, от которого у Чонгука сжималось что-то внутри. — Мой отец тоже всё знает, — продолжил он, — и он на нашей стороне. Тэхён усмехнулся — криво, не по-настоящему, и взгляд не поднимал. — Но из-за меня наши родители поссорились. Они теперь делят даже бизнес, который годами строили вместе. Твой отец потерпит убытки. Из-за моего. — Ты здесь ни при чём. Повисла тишина. Давящая, немного пугающая, та, от которой внутри всё немного замирало. — Когда отец вызвал меня к себе, — тихо начал Тэхён, не отрывая взгляда от кружки, — я ожидал всего. Но не столько презрения в его взгляде. Он сказал, что я позор семьи и удар по репутации, поэтому мне нужно исчезнуть. Хотя бы на семестр, чтобы он сумел всё уладить с господином Паком и тот не предал эту информацию огласке. Я не мог отказаться — я ведь полностью от него завишу. У меня нет ничего своего. Всю жизнь я только то и делал, что выполнял установки родителей. Всё, что у меня было — это то, что мне разрешали. И в тот день… — он с трудом выдохнул, голос чуть дрожал, — когда ты пришёл, ничего не зная, требовал объяснений, а я… я просто струсил. Я боялся, что если ты узнаешь, сколько вы можете потерять из-за меня… и какой я на самом деле — слабый, зависимый, бесхребетный — ты посмотришь на меня так же, как он. С тем же холодным презрением. А я бы не выдержал. Поэтому просто сбежал. Малодушно. Потому что не знал, как остаться. Чонгук молчал. И когда, наконец, сказал, это был почти шёпот: — Я скучал. Тэхён поднял взгляд. В нём была вся неуверенность мира, но он всё равно сказал: — Я ведь в тебя влюблён... Ещё со старшей школы. Чонгук моргнул несколько раз, боясь, что ослышался. Он? Со старшей школы? Он вспоминал, как тогда постоянно соревновался с этим чересчур идеальным Кимом. Насмехался, дразнил, злился. А тот, оказывается, был влюблён. Чонгук резко встал, обошёл стол и опустился на колени перед ним. Без пафоса, просто — потому что хотелось умолять о прощении за своё ублюдское поведение. Уткнулся лбом ему в живот и обнял за талию. Тэхён провёл пальцами по его волосам, перебирал пряди, помассировал затылок — и от этого Чонгук издавал почти мурлыкающие звуки. — Теперь всё хорошо, — сказал Тэхён и бережно приподнял его лицо за подбородок. — Хорошо ведь? Чонгук прикрыл глаза, сморщил нос и кивнул, улыбаясь. А потом резко цапнул зубами за его пальцы — не больно, по-щенячьи, просто чтобы разрядить напряжённую обстановку. Тэхён склонился и поцеловал его — медленно, лениво, будто у них была вся жизнь впереди. — Я тоже влюблён в тебя, — прошептал Чонгук, отстраняясь на секунду, а потом вновь потянулся к его губам.

***

Они лежали в кровати, утопая в послеобеденной неге и шелесте летнего ветра за окном, когда руки Чонгука вдруг ожили. Сначала он лениво гладил спину Тэхёна — подушечками пальцев, будто рисуя на коже невидимые линии. А потом, чуть сжав, провёл вниз — по линии позвоночника, к пояснице — и, не удержавшись, схватил ладонью за упругую задницу. Мгновение — и пальцы уже юркнули под резинку трусов. Тэхён не возражал. Напротив — его ладонь потянулась вниз, скользнула по животу Чонгука и накрыла его пах, ощутив сквозь тонкую ткань белья жар и напряжение. Как они оказались полностью голыми, никто уже и не понял — всё утонуло в поцелуях, жарких вздохах и сплетении ног. Чонгук, не сводя взгляда с лица Тэхёна, медленно протянул руку и крепко обхватил сразу оба их горячих, напряжённых члена — пульсирующих и влажных от предвкушения. Его пальцы ощупывали каждую вену, каждый изгиб, нажимая в идеальном ритме, заставляя кровь бешено качаться по сосудам. С каждым сжатием Тэхён выгибался, тихо задыхаясь и оставляя на плечах Чонгука глубокие, жгучие следы от ногтей. В комнате слышались только шорох простыней, сбивчивое дыхание и смех — потому что между жаркими прикосновениями кто-то обязательно начинал щекотать другого за бок или под подбородком. Когда стало слишком жарко, Чонгук, будто в замедленной съёмке, оседлал Тэхёна. Он наклонился, уткнулся носом в щёку, чуть улыбнулся: — Ну что, — выдохнул, обводя взглядом напряжённое под ним тело, — Готов снова быть подо мной? Тэхён тихо простонал в ответ, руки обхватили талию Чонгука, впиваясь пальцами в бока — так сильно, будто хотел оставить отпечатки на коже. Он лежал на спине, раскинувшись, одна рука сжала край подушки, другая скользнула по бедру Чонгука — вверх, до талии. Он смотрел, не моргая — на дрожащие пальцы, на вспухшие от поцелуев губы, на грудную клетку, что поднималась тяжело, с усилием. Чонгук сел выше, пальцы дрожали, и губа была прикушена кажется до крови — настолько он был на пределе. Он чуть приподнялся, откинулся назад, чувствуя, как ладони Тэхёна крепче сжали его бёдра, направляя. С глубоким вдохом, почти со стоном, Чонгук начал медленно опускаться, чувствуя, как внутри него начинает скользить член Тэхёна — неторопливо, туго, с натяжением. Он уже был достаточно растянут — тело помнило ночь, было влажным, тёплым, податливым. Но всё равно — от ощущений под плотно закрытыми веками мерцало разноцветными точками. Он ощущал каждую венку, каждый миллиметр — как его плоть раздвигается, принимает, сжимается, а Тэхён всё глубже входит внутрь, тёплый, горячий, живой. — Тэ… — прошептал он, голос сорвался, дрожал. — Не торопись, — выдохнул Тэхён, в глазах у него горело желание, но сквозь него — тихая, невесомая нежность. Чонгук начал двигаться — сначала осторожно, словно проверяя себя. Плоть натягивалась, снова сжималась, мышцы живота дрожали. Но вскоре всё тело подстроилось, подхватило ритм, и границы между болью и удовольствием, стёрлись. Он больше не пытался сдерживаться. Принимал каждый толчок жадно, полностью, впуская Тэхёна глубоко, до самого упора. Каждое движение отзывалось внизу живота вибрацией, жаром в груди, в пальцах. Тэхён двигался навстречу, и их тела сливались настолько, что уже было не понять, где один заканчивается, а другой начинается. Чонгук чувствовал его внутри — отчётливо, остро. Плотная, горячая тяжесть раздвигала его изнутри, заполняла тугим, давящим ощущением, от которого перехватывало дыхание. На каждом вдохе он ощущал, как мышцы вокруг сокращаются, как тело само втягивает, будто требуя глубже, сильнее. Чонгук задыхался, ловя воздух ртом, а Тэхён гладил его талию, бёдра, будто хотел выучить наизусть всё, до последней мурашки. На груди блестел пот, каждый толчок заставлял кожу прилипать к коже, скользить, оставлять тёплые следы. Он ощущал, как возбуждённый до предела член Тэхёна двигается внутри, с каждым движением чуть меняя угол, царапая по самой чувствительной точке. Твёрдый, плотный, налитый жаром, он раздвигал его изнутри, скользил по стенкам, на мгновение словно застревал, а потом снова входил с влажным, хлюпающим звуком. В какой-то момент Чонгук засмеялся — хрипло, сквозь стон, от того, насколько хорошо, насколько ярко он всё чувствовал. Слишком хорошо, слишком остро, слишком нереально. — Каково это, Чонгуки, — хрипло выдохнул Тэхён, его голос будто прошёл током по позвоночнику, — так рьяно скакать на члене отличника? Чонгук почти застонал от этого, грудь вздымалась, уши горели, тело дрожало. — Заткнись, пожалуйста, — прохрипел Чонгук сквозь тяжёлое дыхание, а потом, чтобы Тэхён точно не сказал больше ни слова, наклонился и накрыл его губы поцелуем. Жадно, влажно, с языком, с пошлыми звуками. Ритм стал резче, движения — отчаяннее. Чонгук выгибался, сжимал бёдрами Тэхёна, не сдерживая уже ни дыхания, ни стонов. Тэхён был внутри глубоко, мощно, казалось, прямо в сердце. Он снова выгнулся, сжал бедрами Тэхёна, задохнулся. Тела были мокрые, скользкие, и каждый толчок отзывался вспышкой в пояснице, будто всё внутри сходило с ума. Глубоко в животе что-то сводило. Он ощущал давление — тёплое, постоянное, с нарастающим трением. Всё тело отзывалось на это движение, дрожало в унисон. Он знал — Тэхён близко. Это чувствовалось по дрожи его бёдер, по сдавленному стону, вырывающемуся сквозь стиснутые зубы, по тому, как пальцы сжимали его талию, удерживая, насаживая на себя сильнее, жёстче — Тэ… я… — прошептал Чонгук, вцепившись в его плечи, будто пытался не улететь. — Ещё чуть-чуть, Гуки, — простонал Тэхён, сжав его бёдра и поддавшись вперёд. И это "Гуки" — тёплое, глубокое, хриплое — стало последней каплей. Чонгук дёрнулся, прижался лбом к его шее и застонал — почти беззвучно, но с такой силой, будто внутри всё перевернулось. Он кончил — дрожа, захлёбываясь прерывистым дыханием, сотрясаясь каждой мышцей. Оргазм накрыл его волной, оглушающей и всепоглощающей. А сквозь эту дрожь, сквозь затуманенное сознание — он всё ещё чувствовал Тэхёна внутри. Тэхён не отставал. Почувствовав, как тело Чонгука содрогается в оргазме, сам словно сорвался с цепи — пальцы впились в бёдра, толчки стали резкими, беспорядочными, будто он стремился утонуть в этом ощущении до конца. Ещё несколько грубых движений — и он запрокинул голову, из горла вырвался низкий, срывающийся стон. Он кончил резко, мощно, сжав Чонгука так, что наверняка останутся синяки, выгнувшись всем телом, натянутым, как струна. Чонгук ощущал, как внутри него запульсировал член Тэхёна — мощно, глубоко, толчками выбрасывая горячую, густую сперму, которая наполняла его, растекаясь внутри. И когда пульсации стихли, Чонгук остался лежать — раскрытый, наполненный, дрожащий. Он зажмурился, издав глухой стон — не от боли, от наполненности. Сначала приятно. Потом — чуть щекотно. Некоторое время было только дыхание. Тело стало как вата. Он оставил на острой ключице Тэхёна поцелуй и вновь опустился на его грудь, прижался к нему щекой, закрыв глаза. Сердце всё ещё колотилось, а внутри — всё ещё пульсировало от собственного оргазма. Он чувствовал, как горячие капли стекали по бёдрам, по внутренней поверхности, и он дрожал — от утомления, от кайфа, от чувства полной растворённости. Тэхён провёл ладонью по его спине, потом скользнул ниже — между ягодиц, туда, откуда всё ещё вытекало его собственное семя. Он коснулся этой влажности пальцем, медленно, изучающе. Чонгук невольно всхлипнул и резко сжал мышцы, пытаясь остановить вытекание. Но тело предательски отреагировало иначе — толчком вышла новая порция, густая, тяжёлая, и Чонгук, ощущая, как она медленно стекает вниз, вспыхнул румянцем до самых ушей. — Это… было охуенно, — прошептал он, сипло, не открывая глаз. — Ага, — ответил Тэхён, устало улыбаясь. — Охуенно, от которого я теперь, похоже, официально зависим. — Надо, наконец-то купить презервативы, — пробормотал Чонгук, прижимаясь влажным виском к шее Тэхёна, ловя кожей его тепло и запах. Тэхён утвердительно замычал и снова своими ахуенно длинными пальцами дразняще провёл по упругой ягодице Чонгука, размазывая влагу по раскалённой коже. Чонгук тут же дёрнулся, пытаясь уйти от этих слишком смущающих прикосновений, и неожиданно из его губ вырвался смешной, почти нечеловеческий хрюк. Они рассмеялись тихо, по-настоящему. И даже тишина в комнате теперь звучала иначе — как после летней грозы, когда всё ещё капает с листьев, а воздух такой чистый, что от него кружится голова.

***

Было уже почти шесть вечера, когда айфон Чонгука вдруг ожил — экран замигал чередой сообщений, и ему с неохотой пришлось оторваться от Тэхёна. Он тяжело выдохнул, потянулся за телефоном и откинулся на подушку. — Мама зовёт на ужин... — пробормотал он, не отрывая глаз от экрана. Тэхён молча наблюдал за ним, и в его взгляде мелькнула тень — огонёк на мгновение погас. — Ну, иди, если надо... — тихо сказал он, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла неуверенной. Чонгук наконец поднял глаза и с лёгкой насмешкой улыбнулся Тэхёну, будто перед ним был не тот раздражающий отличник, а совсем растерянный котёнок. — Нас двоих зовут, — нарочито медленно произнёс он, словно проверяя реакцию. Тэхён заморгал, удивлённо. — Я... просто немного волнуюсь. Неловко как-то. Они ведь знают, что между нами... — Да брось, — подмигнул Чонгук. — Ты что, моих родителей боишься? Тэхён смущённо прикусил губу и вздохнул. — Честно говоря, мне немного не по себе. — Не парься, — фыркнул Чонгук. — Они будут рады тебя видеть. Особенно после того, как я полгода сопли мотал на кулак. Тэхён почувствовал знакомый укол вины — за то, что своей нерешительностью и трусостью заставил Чонгука столько страдать. Немного пожевал нижнюю губу в раздумьях, а потом уверенно кивнул и потянулся за новой порцией поцелуев.

***

Чонгук кожей ощущал, как от сидящего рядом Тэхёна исходит тревога. Он сидел идеально прямо, будто проглотил палку, и только мелкие движения пальцев выдавали его нервозность. Никто за столом пока не сказал ничего конкретного о них, но атмосфера явно подталкивала к таким разговорам. Чонгук ловил на себе взгляды родителей — те то и дело останавливались на его шее, где из-под воротника предательски выглядывал подозрительно насыщенный след. Да и выглядели они с Тэхёном так, будто собрались на приём в Белый дом, а не на ужин у родителей: оба — в рубашках под горло, несмотря на жару, сидят чинно, подозрительно целомудренно, учитывая, чем несколько часов назад они занимались. — Тэхёни, попробуй самгёпсаль, — с сияющей улыбкой сказала мать Чонгука, подвигая к нему блюдо. — Ты в детстве его обожал. — Спасибо, госпожа Чон, — вежливо пробормотал Тэхён, аккуратно наложив себе пару кусочков. Чонгук видел, как у него дрожат пальцы. — Я так счастлива за вас… — с мечтательной интонацией начала мама Чонгука, прижав ладони к груди. — Я ведь знала, что всё этим закончится! Тэхён подавился. На полном серьёзе. Закашлялся, захрипел, будто в глотку попал не сочный кусочек мяса, а кактус в панировке. Чонгук в панике хлопал его по спине, одновременно сверля мать взглядом, мол "Ты решила его добить? Нам ещё встречаться, между прочим!" Но мама будто и не заметила приступа удушья. Наоборот, продолжила — уже с нотками профессионального анализа: — Как психолог, я давно заметила: поведение Чонгука просто кричало о фрустрированной сексуальной тяге к Тэхёну. — с невозмутимым видом заявила госпожа Чон, подливая себе сок в бокал. За столом повисла гробовая тишина. Чонгук застыл с палочками в руке и выглядел так, будто всерьёз рассматривает вариант прямо здесь раствориться за столом и навсегда исчезнуть. — Мам, — прохрипел он. — Пожалуйста... — Что? — удивлённо моргнула она. — Ааа, вы наверное не поняли! Я объясню. Это когда человек испытывает влечение, но по какой-то причине не может его выразить. Вот он и мучается. — Она обвела всех присутствующих взглядом и продолжила: — Чонгук много лет подкалывал Тэхёна, цеплялся, язвил, словно просто не мог не реагировать на него. На самом деле же это была та самая фрустрированная сексуальная тяга — влечение, которое он либо не осознавал, либо не позволял себе признать. Вот вам и классический случай. Тэхён отвернулся, чтобы скрыть улыбку, но плечи его предательски затряслись. Чонгук вжал подбородок в грудь и застонал: — Мам, ты зачем такое при всех говоришь… — Я только объясняю, — невозмутимо ответила она. — Вы же наверняка не знали, что это называется именно так. И тут, когда казалось, что дно пробито, с глубины подал голос отец: — Когда я говорил, что мечтаю о таком сыне, как Тэхён, - вздохнул отец, - я имел ввиду, что Чонгук возьмёт с него пример, но я никак не ожидал , что он возьмёт да приведёт того домой в качестве своего парня. Опять тишина. Космическая, как в вакууме. А потом мама хлопнула в ладоши и бодро заявила: — Ну что ж. За любовь! Она подняла бокал с соком. Отец молча поднял свой, серьёзно кивая. Тэхён залился краской — даже шея под воротником наверняка стала малиновой. Он смотрел в тарелку, губы дрожали от сдерживаемой улыбки. А Чонгук, всё ещё не до конца оправившись от слов «фрустрированная сексуальная тяга», вдруг хохотнул и поднял бокал. — За нас, — сказал он, глядя на Тэхёна с таким видом, будто впервые в жизни нашёл правильное место — и человека рядом. Тэхён посмотрел на него в ответ, глаза блестели, щёки горели, но улыбка была до ушей. И в этом глупом, абсурдном, перегретом от эмоций вечере — было что-то чертовски правильное.