Рингтоном рассвета

Лето душное. Жара на улице бьёт все рекорды, бьёт шкалу термометра, бьёт по чернявой макушке. Ощущение, будто улица прямо на глазах плавится, а дома впереди вот-вот расплывутся мутным миражом. Внутренности заливает расплавленным оловом, и горло с каждой секундой сжимается всё туже. Но Тянь думает, что здесь всё равно лучше, чем дома. Дома холодные стены, стылый воздух, тихий вакуум, в котором мёртвые мысли, и тесная клетка, где получается только существовать — не жить. Запертым, беспомощным. А здесь — настоящее пекло, которое можно терпеть, кажется, бесконечно, потому что — это гораздо лучше, чем подыхать, замерзая на верхних этажах высотки. В квартире — её домом, на самом-то деле, с натяжкой назвать можно, — Тянь просто задыхается. Он там бьётся в кровати после кошмаров; бьётся о стены, когда мучается бессонницей; бьётся об угол стола, когда устаёт от мыслей; о плитку в ванной, — когда вспоминает, что мыться вообще-то надо; о воздух, которым приходится дышать, — когда медленно, тупо и часто хватает его в легкие и также медленно, тупо и часто остатками этого воздуха давится. А когда не бьётся, то пытается поймать нужную волну белого шума в голове — вдруг, на частоту правильную выйдет. Голос Рыжего услышит. Здесь, на улице, простор; над головой — синее небо; здесь пахнет свежей травой и сырым — после дождя, видимо, — камнем. Дышать тут проще, приятнее, хоть сухостью в глотке всё ещё отдаёт. На обезвоживание похоже. У Шаня перед домом цветут две клумбы. Довольно нелепо, учитывая то, что дом пестрит надписями, приклеенными объявлениями и крошится от малейшего ветерка. Через дорогу, совсем рядом — много деревьев и кустов. Улица совсем небольшая — узкая, тихая, со множеством ответвлений и тупиков. Людей совсем нет — даже подростков. Несмотря на полуденное время и самую середину каникул, тротуары пустынны. Совсем-совсем-совсем. Тянь совсем один. Он останавливается и задирает голову, выискивая взглядом знакомое окно. Тянь не уверен, зачем пришёл сюда. Наверное, доставать Рыжего — успело стать дурной привычкой. А может, он просто устал задыхаться. Задыхаться в бетонном мешке своего "дома"; задыхаться, общаясь с людьми, каждый из которых только и может, что вежливо улыбаться, пока его не разорвет от зависти и злобы. Разрывает ведь каждый раз — стоит Тяню только маску свою доброжелательную снять. Но с Рыжим иначе. Шань лучше их всех — он грёбаный спасательный круг. Шань вежливо не улыбается. Он вообще про улыбки никогда не слышал. Не знает, что это такое. Не юлит, не фальшивит и не прикидывается — такой вот он человек. Блядски честный и самый настоящий. Единственный в своём роде. У него острые скулы, острый нос и тяжёлый острый взгляд. Он сам по себе какой-то угловатый. И одинокий. И немного злой на весь мир. А может и не немного, Тянь не уверен. Уверен только в том, что Рыжему безумно идут его короткие волосы, тёплая радужка глаз, нахмуренные брови и, о господи боже, веснушки. Они рассыпаются по коже множеством точек — поцелуями солнца. Почти сверкают. Драгоценные сокровища. Ещё Шаню идут его противоречивость, сила и уверенность в себе. Шаню идёт быть таким, какой он есть. Шаню идёт Тянь. Они задумывались одним комплектом, пошитым по стандартам первого класса, сочетающимся идеально. Тянь готов вечность терпеть его злость, ярость, тяжёлые кулаки и плевки в душу — вообще многое терпеть ради его внимания готов. Хотя бы капли этого внимания в пересохшую глотку. Только бы от обезвоживания не подохнуть. Когда подошва кед начинает липнуть к асфальту, Тянь с усилием отрывает её от земли и направляется к подъезду. В подъезде Рыжего приятная прохлада и простор. Здесь не так, как в стылой многоэтажке. Абсолютно по-другому, неповторимо освежающе. Обычно, если Тянь к кому-то и приходит, то знает, зачем. Понимает, что делает и для чего. С Рыжим иначе. С ним всегда всё по-другому. Он не знает, зачем каждый раз заваливается к нему, почему каждый раз боится, что его прогонят, но всё равно — приходит. Каждый раз. Каждый Грёбаный Раз. Вдыхает воздух полной грудью — как только с Рыжим получается. Глотает маленькую, сверкающую наивной радостью каплю внимания — как только с Рыжим может. И на этом его визит обычно заканчивается. Потому что Шань по-настоящему честный, он своей честностью прожигает так, что дыры на коже почти образовываются — и попробуй потом их залатать, шрамы останутся. Шань умеет искренне ненавидеть. Тянь этой ненавистью глотку себе сдирает, но глотать продолжает. Потому что с Рыжим по-другому нельзя. С Рыжим только так — через боль и в долгожданное спокойствие. Тянь нажимает кнопку звонка и думает, как в спокойствие это побыстрее окунуться. Думает, что Рыжий его уже не ненавидит. Да, он по прежнему ворчит, хамит, кроет трёхэтажным матом и норовит стукнуть побольнее. Но выглядит это теперь напускным. Притворным, ненастоящим, до предела натянутым — будто злоба стоит ему невероятно больших усилий. Словно боится отношение своё поменять. Он играет свою роль сказочного злодея, а Тянь подыгрывает. Лукавит, шутит, щурится, улыбается, принимает слабые удары и тихие ругательства. Делает вид, что игры не замечает. Думает, что эта фальшь не раздражает, потому что даже она не гнойная, не прилипчивая, не перхотная — не для выгоды нужна. Думает: какой же ты, чёрт возьми, хороший. — Ты чё тут забыл? — Гуань стреляет глазами из-за приоткрытой двери. Голос у него хриплый, резкий, интонация раздражённая. Привычная. Если бы его голос имел цвет, то сейчас он, пожалуй, походил бы на цвет огня. Все оттенки жёлтого, красного, оранжевого — опаляющие, словно восходящее солнце. И Тянь готов на что угодно поспорить — Рыжий в курсе, как это пламя на него действует. Что оно давно уже не обжигает. Наоборот — жизнь в нём поддерживает, последним теплом обдувает. Тянь хочет сказать: "вечность бы тебя слушал". Тянь говорит: — Мимо проходил. Улыбается. Белизной зубов сверкает. И прежде, чем Гуань захлопнет дверь — хватается за неё рукой, второй опираясь о косяк. Добавляет: — Впустишь? Рыжий сразу напрягается, челюсти сжимает, как перед ударом. Чёрные зрачки сужаются, пока не становятся совсем маленькими точками. Красивый. Несмотря на всю показательную грубость, невероятно, блять, красивый. И сразу хочется прикоснуться к его плечам, затылку, спине. Руки на щёки ему положить. Носом к носу придвинуться. Ближе оказаться. — Вали, — Рычит сквозь зубы. И Тянь бы свалил. Правда, ушёл бы — только потому что Шань об этом просит. Тянь вообще многое по его указке сделать готов. Лишь бы голос его чаще слышать. Но в бетонной клетке в последние дни слишком тесно, там стены давят на черепную коробку, проломят её скоро. Тянь там дышать уже не может. А Рыжий пахнет летом. Свежестью и лесом. Ветром и рекой. Пахнет мокрым песком, кристальной горной прохладой и ещё чем-то, что определить не получается. Чем-то, только Рыжему подходящим. Пахнет тем, от чего жить, вдруг, хочется и дышится легче. Тянь наклоняется ближе, по лицу чужому волосами мажет, с силой дверь отодвигает — действительно с силой, Рыжий упираться умеет, — и просовывает голову в квартиру. Там тихо. Но не так, как в огромной студии, совсем не давяще. У Рыжего уютно. У него дом и правда домом назвать можно, без каких-либо сомнений. Потому что там: тёплые бежевые обои, небольшая милая люстра, обувь у двери стоит — не одна пара, — ковёр мягкий-мягкий — протоптан уже, по нему ходили много. Потому что в доме этом не существуют. В нём живут. — Куда ты, блять, лезешь?! — Рыжий руками Тяню в грудь бьёт, отпихнуть пытается, — Сказал же — свали. Прикосновения у Шаня тоже тёплые. Они сквозь ткань футболки проходят, пробираются к самому сердцу и окутывают его горячим паром. Гораздо жарче лета. В осколки разносят личный тяневский термометр. Не больно даже. Горячо. Тянь поворачивается, утыкается потной чёлкой Рыжему в лоб, как и хотел — носом к носу. И этого достаточно. Достаточно той крошечной — по ощущениям — чертовски долгой, почти бесконечной — секунды, в которую Тянь притирается лбом к его лбу, к виску переходит. Улыбается, когда видит, как забавно Рыжий морщит нос и жмурит глаза. Струйкой воздуха щекочет ухо. Всего секунда — и больше ничего. Одна маленькая вселенная. А потом Рыжий отмирает, про роль свою, видимо, вспоминает. И растерянно отступает назад, падает почти. Сам того не осознавая, путь в квартиру открывает. Шипит: — Ты хули делаешь? И опять от мучительно-сухой смерти спасает. — На улице такое пекло, — Тянь улыбается, пока сбрасывает с ног кеды, — думаю, я схватил солнечный удар. Хочет добавить: "к тебе приблизившись, схватил". Добавить: "солнце, ты меня испепелишь однажды". Но говорит: — Ты же не выгонишь меня, правда? Уголок губы ещё выше тянет, подмигивает. Наблюдает за Рыжим. Тот лицо корчит в гримасе отвращения: сильнее хмурит брови, смешно скалит зубы. Цокает языком. Глаза закатывает. Согревает и плавит-плавит-плавит. — Делай, что хочешь, — Разворачивается спиной, — Дверь только закрой. А дальше квартира заполняется шумом воды. Сначала совсем глухо, а потом, когда Тянь вслед за Рыжим входит на кухню — оглушительно громко. Из крана хлещет непробиваемый столб, который сначала теряется в сливе, а после, вдруг, немного стихает. Рыжий заполняет водой кружку. Быстро и просто. Он в Тяня также — то по каплям, то с каменным напором, — жизнь вливает. Тянь смотрит. Наблюдает. Впитывает каждое движение Шаня. Каждое уверенное подёргивание руки, каждый сложный выдох. Впитывает то, как Рыжий разворачивается — резко и напряжённо. Стремится из кухни, от него подальше стремится. Напоследок оборачивается — почти равнодушно стреляет в Тяня взглядом. И этим "почти" попадает в самое сердце. Огненным-пулевым в бьющуюся прямо там, под решёткой рёбер, мышцу. Шань смотрит так очень редко. Когда думает, что его никто не увидит, не заметит, точно не осудит. Когда уверен, что в ответ не наткнётся на чужой взгляд. Почти равнодушно и так тягуче, что сладостью на языке остаётся. У Рыжего взгляд — плавленая, вязкая патока. И Тянь давно в неё влип. Он в Рыжего влип. Иногда кажется, что окончательно. Бесповоротно. Как в сказках, в которых "долго и счастливо" — значит "навсегда и реально в счастье". Как в жизни бы хотелось. Тянь молча идёт за Рыжим, чтобы дальше продолжать молча наблюдать, молча впитывать и бесшумно дышать. Считать вдохи, считать выдохи, веснушки на чужой шее, косые взгляды. Рыжего считать. Единственного. Самого правильного. Самого неповторимого. Самого-самого-самого. Медленно ступает по призрачным следам Гуаня, шаг за шагом преодолевает коридор. Привычно заворачивает за угол, ногтем царапает раму дверного проёма и, уже в комнате, зарывается пальцами ног в ковёр. Жадно ловит каждую трещинку на паркете, каждый скользящий луч света. Шаня с жестяной кружкой в руке; майкой, открывающей плечи; острыми лопатками под тканью, чёрными гвоздиками в ушах. Чтобы потом — не забыть. Прокручивать в голове, воспроизводить. Рисовать себе на зеркале в холодной бесконечности комнаты домашний уют и покой. — Какого чёрта ты за мной ходишь? — Бросает Шань, склонившись над подоконником, даже не оборачиваясь, — Заняться нечем? А Тянь улыбается. Чувствует, что не улыбаться не может, хотя мышцы лица, наверное, скоро сводить начнёт. Подходит близко-близко — настолько, насколько Шань ему позволяет. Осторожно прикасается губами к шее. Нежно, почти невесомо. Гуань сразу вздрагивает, будто громом поражённый. Шлёпает пальцами по губам — ударом молнии. Капли воды ударяются о подоконник, несколько стекают на пол. Тянь подавляет смешок, когда слышит колючее: — Совсем сбрендил? И думает, что да. Да, сбрендил. Давно. Как только с Рыжим познакомился, так сразу. Сразу и на всех уровнях прочувствовал своё внутреннее одиночество и наружнее мудачество. Понял, что правильно люди говорят: вид жилища отражает характер хозяина. Тянь ведь оказался пустым. Серой оболочкой в пучине кошмаров. И что самое смешное — нафиг никому не нужным. Увидел мир, состоящий из мерзотной черноты. Подумал: если в этом мире есть хоть одно светлое пятно, то зовут его — Мо Гуань Шань. Поэтому… — Да, — Шепчет, утыкаясь Рыжему в плечо, — Прямо голову потерял. У Шаня напряжённые плечи, каменные руки. Движения деревянные, медленные. И, может, в голосе Тяня он услышал что-то, чего сам Тянь не разобрал. Быть может, поэтому Рыжий не дёргается, не вырывается. И даже почему-то непривычно спокойно позволяет проводить рукой по своему бедру — чуть-чуть, самую малость, почти не задевая. То ли правда ничего не замечает, то ли просто делает вид. Тянь стоит за его спиной и наблюдает, как прозрачная струйка воды летит вниз, поблёскивая, пропитывая землю и продлевая жизнь небольшому кактусу. Кактус утыкан тысячей иголок. На нём нет цветов, нет листьев — только коротенькие остроконечные шипы. Со всех сторон. Вроде, ничего красивого. Просто сухая ежистая проволока. И ведь это чуть ли не единственное растение, которое одним своим видом пытается защититься от окружающего мира. От людей. От боли. Чуть ли не единственное растение, которое так напоминает Шаня. — У меня когда-то был кактус с рыжими иголками, — вдруг, говорит Тянь, — Знаешь, как его звали? Шань колючий. Во всех смыслах. Он вздрагивает, но не отвечает. Не оборачивается. Колит-колит-колит. У Рыжего короткие колючие волосы, мимолётные колючие прикосновения, колкие слова, колкие взгляды. Колкое отношение к жизни. Он ненавидит всех вокруг. И при этом, он первый в жизни Тяня человек, способный в жаркий день поделиться последней влагой. Рыжий ждёт какое-то время, а когда продолжения не слышит — добивает. Игольчато-точным ударом. Интерес проявляет: — И как? — Спрашивает хрипло, ветром в голосе шелестя. — Джордан. Майкл Джордан. — В честь баскетболиста типа? — Кружку на подоконник опускает, — И нахуй ты мне это говоришь? — Просто. Тянь притирается лохматой макушкой к горячей шее Рыжего и говорит немного тише: — Жаль, что тогда я ещё не знал тебя, — усмехается, — «Гуань» ему бы подошло больше. — Идиот, — Выдыхает Шань. А после отпихивает. Слегка наступает Тяню на ногу и быстрым порывом вылетает из комнаты. Оставляет наедине с солнечным-воздушным и шипованным-зелёным. Наедине с самим собой оставляет. И Тянь такое ненавидит: терпеть не может моменты, в которые поговорить не с кем, отвлечься не на что и мысли сжирают изнутри. Он вообще мысли свои не любит — они, как тараканы. Не вытравишь никак. Пожирают изнутри безостановочно. И страшно в какой-то момент становится. Жутко осознать, что ты весь изнутри ими прогрызен. Вроде, живёшь себе спокойно, а в тебе уже дыра на дыре сходится, кровь хлюпает в разрывах, и тараканы по одному всё прут и прут. Жрать. Они хрустят, хрустят, хрустят, хрустят. Их дихлофосом бы протравить, — иногда думает Тянь. Но единственный доступный ему дихлофос — Мо Гуань Шань. Тот, который самый-самый. Который не купишь ни за какие деньги мира, и вообще — хер ты его достанешь. Который кричит ему с кухни что-то про клубнику и которому не ответить не представляется возможным. Так что Тянь отвечает — бежит, шлёпая вспотевшими стопами по прохладному полу.

***

Клубника неправдоподобно яркая, будто пластмассовая, грудой сваленная в маленькую белую пиалку. Покрыта белыми бликами, отражающими свет. Прямо, как в детстве. Когда Тянь с мамой собирал множество таких красных ягод в ведёрки, носился по полю среди травы и неприметных, но невообразимо красивых цветов. Когда мама заливисто смеялась звоном колокольчика; когда мама ласково трепала ему волосы; ласково улыбалась; ласково обнимала и глядела в глаза, вызывая сладостную волну желания обнять ее в ответ. Когда мама была жива. Внутренности сдавливает спазмом. Тяня изнутри, как тряпку выжимают, — он, как это делается, видел, за Рыжим наблюдал. Шань сильными руками скручивал мокрую ткань, чтобы все соки из неё выдавить, чтобы вода стекала водопадом. Ощущения похожие, он уверен. Дышать тяжело, будто воздух плотнее стал. И в носу щиплет, словно простужен. Если без как, будто, словно — Тянь глотает вдох, сдерживает выдох, сжимает пальцы в кулаки, пытается не думать, не вспоминать, не вспоминать и смотрит. Безостановочно смотрит. Не моргая почти, до слезливости и рези в глазах, чтобы клубника пятнами пульсировала. — Всё нормально? — Спрашивает Рыжий, подхватывая ягоду. У Тяня нихрена не нормально, у него нормальность — иллюзия. У него — иллюзия нормальности. И он как бы привык её поддерживать, но при Шане как бы не получается, при нём тупо не хочется. Потому что Шань пыли в глаза не заслуживает, он заслуживает кристально-чистого взгляда на всё и блестяще-прозрачного понимания этого всего. Он самого лучшего заслуживает. Тянь очень хочет самое лучшее Рыжему подарить. Он для этого всё что угодно сделает: убьет, соврёт, последнее отдаст, сдохнет. Сейчас он для этого пылью, которую в глаза людям привык пускать, давится и сдавлено отвечает: — Да, — Чувствует, как Шань ближе придвигается, — да, просто… — с ягод взгляд не сводит, — мама клубнику любила. Шань молчит где-то минуту. Смотрит в пол, на котором они сидят, выстраивает стену тишины. Пол холодный, сильно контрастирует с коленом Гуаня — оно упирается Тяню в бедро. Тишина гадкая — господи, как же он её ненавидит. Хочется, чтобы она обрушилась. Развалилась на кирпичи и свербящую пыль. Тянь тишину правда терпеть не может, она его в квартире постоянно долбит: пустотой, воспоминаниями, тараканами мыслей, мерзким холодом. А голос Шаня всегда хрипловатый, всегда низкий, чёткий, уверенный, раздражённый. Всегда желанный. Всегда спасительный. И сейчас — жизненно необходимый. — Ммм… — Отвечает, наконец. Почему-то, кажется, будто Гуань начнёт его жалеть. Пустится в долгие разговоры о том, что ничего уже не вернёшь, горевать не о чем — "улыбнись и иди дальше, ты ж так всегда делаешь". Только по голосу кажется, потому что на Рыжего смотреть не получается. Не хочется, сил не хватает. В голову приходит глупая мысль: от Шаня он даже жалость принять готов. "Улыбнись и иди дальше" — принять готов. Шань берёт в руку очередную ягоду. А потом, вдруг, хватает Тяня за подбородок. Крепко, обжигающе. Челюсть сдавливает. Совсем не больно. Это кажется почти приятным. Ладонь у Шаня тяжёлая. Взгляд, отчего-то, тоже тяжёлый, липкий, как тёмный мёд. Тянь уверен — у Рыжего мёд не только в глазах, у него липким и сладким глотка залита. Наверное, поэтому фраза, которую он произносит, получается тихой и оглушительно спокойной: — Ты есть собираешься? — Ягода впечатывается в рот, заставляя приоткрыть губы, забыть, что такое дышать и вообще перестать двигаться, — Жри, пока ещё осталось. Клубника вкусная. Настоящая, всё-таки нихрена не пластмассовая. Тянь сидит рядом с Рыжим, жует и даже прикрывает глаза, когда чувствует, как во рту разливается сочный ягодный сок. На секунду становится стыдно за то, что решил, будто Шань будет его жалеть. Ведь Рыжий не такой. Он и правда спасательный круг, и правда честный и хороший. И правда на кактус похож — жалостью не разбрасывается, у него для этого иголки есть. У него для этого есть серьёзный взгляд, крепкие руки, обжигающий пар в голосе. На вторую секунду Тянь сглатывает остатки клубничного вкуса, приближает своё лицо к Рыжему, внимательнее в глаза вглядывается. На третью — берёт себя в руки, ослепительно улыбается, насмешливо произносит: — Боишься, мне не хватит? — И закидывает в рот ещё одну ягоду. Щурится, всматривается в снова ощетинившегося Гуаня и добавляет: — О себе позаботься, не достанется ведь. — Придурок, — Фыркает Шань и отпихивает Тяня от себя, рукой зарываясь в волосы. Отпуская чересчур быстро, — я ем быстрее тебя. Тут же демонстрирует, будто слова подкрепить пытается — сьедает сразу две ягоды. Скалится, выёбисто и немного грозно, как не делал очень давно, и показывает средний палец. Тянь думает, что красивее улыбки Рыжего ещё не видел. Даже если это полу-агрессивный оскал, если этим он берёт на слабо. И Тянь бы сейчас с радостью в немом споре проиграл, потому что Рыжий только победы заслуживает. Но Рыжий всё ещё самый правдивый, самый справедливый и вообще самый-самый. Он ненавидит незаслуженные тумаки, незаслуженные победы, враньё и лицемерие. Поэтому Тянь усмехается и хватает сразу три ягоды, демонстративно медленно проходясь по ним языком, а после глотает, почти не жуя. — Сука, — шепчет Гуань. А потом снова запускает руку в пиалку. Тянь ещё никогда в жизни не ел так быстро. И ещё никогда так долго не залипал на карие глаза. И не касался его рук так много, безумно много раз. И ещё никогда ему не хотелось так сильно, чтобы их короткая встреча не заканчивалась. Клубника за клубникой. Касание за касанием. Один непрерывный взгляд. Ощущение эйфории. Ебический азарт и проклятое ощущение, будто если он проиграет сейчас, то проиграет в принципе. Проиграет ядовитым рыжим шипам и бледным рукам, которые тянут из тарелки клубнику, тянут из пучины одиночества и страхов Тяня, отпустить в любой момент могут. Проиграет своей собственной беспощадной гордости, которую так и не смог в себе подавить. А этого допустить нельзя. Поэтому Тянь ускоряется, чуть ли не давится, топит в глотке ягодный привкус. Ещё, ещё, ещё. Ещё. В тарелке остаётся одна ягода. Лежит среди заляпанных розовым выгнутых стенок и смятых крохотных листков. Взгляд впервые за всё время примагничивается не к Рыжему, а к маленькому зелёному пятнышку на клубнике. Не доспела. Секунда растягивается резиноподобной смолой, застывает арктическим льдом. Пока они не срываются — почти одновременно тянутся к тарелке. Руку обдувает порывистый воздух, на мгновение прожигает кожа Шаня, а потом пальцы сгибаются, хватают пустоту. Рыжий победоносно вздёргивает брови, когда тянет клубнику к лицу. Тянь думает, что выглядит это несравненно, бесподобно, он бы вечно на такого Шаня смотрел. И прежде, чем его губы сомкнутся на клубнике, Тянь кидается к нему, хватает за запястье, опрокидывает на пол и впивается зубами в красную мякоть. Их губы почти соприкасаются. Это почти поцелуй. Почти победа. Одна ягода на двоих и тысяча миллионов мгновений, которые Тянь точно разобьёт на осколки воспоминаний в зеркале своей квартиры. Совсем скоро. Когда настанет время уйти. — Ты… — У Рыжего округляются глаза и, кажется, немного раздуваются ноздри, — мудак конченный! — взрывается он злостью. У Тяня локоть совсем рядом с лицом Шаня — упирается в холодный пол; колено лежит на бедре Рыжего, с внутренней стороны — немного подвинуть, и сможет живота коснуться; одна рука держит запястье и не даёт оттолкнуть. Глаза — прямо напротив глаз Рыжего. Слух ловит каждый шорох, каждый вдох. Тянь не отрываясь смотрит на длинные светлые ресницы и острый вздёрнутый нос. Веки у него на мгновение дёргаются и становятся ближе к лицу Шаня, а сам он произносит: — Прости. Хочет добавить: "поцелуй меня". Добавляет: — Можно тебя поцеловать? Тянь просто надеется, что это победа. У Шаня расширены зрачки, а по лицу начинают ползти красные пятна, будто от клубники он что-то подхватил. У Тяня от такого вида перехватывает дыхание и мурашки проходятся по каждому сантиметру кожи. Хочется услышать ответ. В голос Гуаня вслушаться. Но Рыжий скорее ударит — это в его стиле. В его характере — делать больно. Разбивать надежды. Шань сглатывает. Так тяжело, что его кадык нервно дёргается. Но не бьёт. — Ебанулся? — Очень тихо, почти шёпотом. — Давно. Тянь реально видит в этом зелёный свет. Очень яркий, такой, что ослепнуть можно. Но прикасаться к губам не решается. Он тянет руку Рыжего ближе, тянет вверх уголок губы, когда видит румянец на чужих ушах. И проходится языком по пальцам Шаня. Тот вздрагивает, но руку не отдёргивает. Пальцы у Гуаня сладкие, измазанные клубничным соком. Рыжий смотрит, как они подрагивают от горячих прикосновений, а после пропадают из вида. Будто в трансе. Безумно красиво. Тянь лишь ухмыляется, опять осторожно проводя языком по подушечкам пальцев. Посасывает концы указательного и среднего. Слегка прикусывает подушечку безымянного. И от этого Гуаня начинает трясти. Он отмирает моментально — вырывает руку, толкает ладонью в плечо. — Слезь, — Хрипит. Горло прочищает. Отворачивается. Губу закусывает. — Ты слышишь? Слезь с меня, блять. И, похоже, это проигрыш — надежды в крошево осколков. Голос Рыжего отражает в себе все оттенки пламени, костра, пожара. Все оттенки солнца. Трескучий звук, который согревает всегда. И иногда сжигает. Звук, к которому тянешься, как собака к хозяину, потому что за ним — безопасность. Тянь иногда думает, что сам на такую псину похож: Гуань давно взял в руки поводок, до сиплых стонов затянув ошейник. Давно решил, когда псину стоит отпускать с этого повадка, вышвыривать — профилактично. Место указывать, да. Тянь в курсе. Он привык. Он молча встаёт. Молча готовится вернуться в холодную пустоту бетонной клетки. Дышать на секунду снова становится тяжело. — Проводишь? Рыжий отворачивается. Нервно перекатывает язык во рту — это на щеке отражается. А потом поднимается на ноги. Один раз в глаза заглядывает. Своим обычно редким взглядом. Тем самым почти равнодушным, который при этом в самое сердце. Когда Тянь оказывается в дверях, то достаёт из кармана телефон. Подъездная прохлада бьёт в спину, напоминая о стылой высотке, в сторону которой он вот-вот начнёт идти. Пришло время возвращаться в подобие дома. В кошмары, темноту. К мыслям-тараканам. На сегодня с Рыжего хватит. Сегодня Рыжий и так дал слишком много. Достаточно, — думает Тянь — ну точно хватит. И включает диктофон. — Скажи что-нибудь, — Просит он. Иногда он действительно требует от Рыжего больше, чем следовало бы. — Чего? — Пожалуйста. Шань сильнее сводит брови к переносице. В глазах читается непонимание. Настороженность. Как будто он всё ещё не доверяет, ждёт удара под дых. Но всё равно, неуверенно начинает говорить: — Ты придурок, — Своим хрипловатым. — Ублюдок, — Горячим, тягучим. — Последний мудак на земле, — Нужным до чёртиков. — Ненавижу тебя, — Шепчет так, словно ему это стоит больших усилий. А потом замолкает. Тянь улыбается. Искренне. И получается это настолько легко, словно всю жизнь он так делал. В его улыбке нет ни злобы, ни страдания, ни сомнения — одна только очевидность. Тянь всё ещё думает, что Шань его не ненавидит. Он прекрасно играет роль злодея. Очевидно-прекрасно. Тянь выключает диктофон. Теперь он, наконец, может идти. На фоне розово-оранжевого неба солнце кажется белым. Блики на окнах и заборе становятся ярче. Поднимается ветер, и волосы путаются от его порывов. Тянь думает, что Шань может наблюдать за ним, стоять за одним из слепящих бликов. Думает, что хочет, чтобы Шань наблюдал. Он снова достаёт телефон, прокручивает его в руке. Закусывает губу. А потом включает диктофонную запись. Прослушивает её снова и снова, ещё и ещё. Чтобы в голос Шаня вслушаться. Завязнуть в нём. Потеряться. Думает, что точно поставит его на будильник. Потому что вырываться из пучины кошмаров проще к любимому голосу. Потому что утро хочется встречать под его ворчание. Потому что Рыжий пахнет летом. У него в глазах отражается закат, голос — цвета восходящего солнца, а прикосновения прокалывают, как иголки ярко-зелёного кактуса. Потому что Рыжий — это просто Рыжий. И рядом с ним — просто хорошо.