В этом всё дело?

Если спросить Чую, он скажет, что это у него было всегда. По крайней мере, привычка прятать руки при нём была столько, сколько он себя помнил. Ещё будучи беспризорным подростком он с удивительной щепетильностью выбирал самое чистое место, заботился о гигиене больше всех остальных и, если был выбор, пил и ел только то, что открыл сам. Ширасе иногда смеялся, до чего, мол, забавно, что Чуя себя не помнит, но такой чистюля, как будто прежнюю жизнь провёл в защищённом от всего и вся пузыре. Не так уж он был и не прав, как оказалось много лет спустя. Жизнь с Кое-сан развращает. Тягу Чуи к чистоте она разделяет и всячески поощряет. Она вообще довольно часто указывает на недостатки воспитания улицы, но чистоплотность в Накахаре ей нравится. Поэтому, когда она понимает, что дело зашло несколько дальше обычной брезгливости, Кое в ужасе, но уже поздно. С большим трудом Чуя перебарывает себя, берёт её ладони в свои, чтобы доказать, что всё под контролем, и уговаривает никому не рассказывать. Ей ни к чему об этом знать, но после Чуя полвечера убивает, чтобы смыть это фантомное прикосновение. Он любит Кое, но ничего не может с собой сделать. Болезнь прогрессирует, и Чуя заводит себе перчатки. Чёрные. На них не видно крови: ни чужой, ни его собственной, когда он слишком усердствует. Перчатки – хорошая защита. Даже если порой кажется, что их недостаточно, Накахара отказывается признавать проблему или говорить об этом с кем-то, даже с Кое. Он учится убивать, не касаясь – его дар это позволяет, но после каждой особо грязной миссии он выкидывает перчатки и достаёт новые. Когда ему достаётся собственный кабинет, он мысленно возносит хвалу небесам. Всегда можно зайти туда и достать спиртовые салфетки, а ещё он уверен в полной чистоте кабинета. И никто ни о чём не догадывается. Да, Чуя ни с кем в своём возрасте не встречался, не подаёт руки для пожатия, никогда не погладит кошку на улице и неприлично много для мафиози тратит время на приведение в чистоту своего тела. Он читал, что бывает и хуже, поэтому считает, что с ним – почти – всё в порядке. Окружающие если и замечают за ним странности, то считают это небольшими причудами. У всех есть что-то странное, вон, Каджи кричит о силе науки, но всячески отвергает идею таблеток. Босс даже велел тому держаться подальше от больницы, когда Каджи в приступе паранойи подорвал склад. И всё хорошо, пока жизнь снова не сталкивает Чую с Дазаем. Больше того, она делает их напарниками, а босс велит разделить им один кабинет. Это отвратительно и ужасно, потому что Чуя всё ещё не хочет признавать свою слабость и выдавать её другим, а Дазай не имеет представления о личном пространстве. Он вскрывает ящики в столе Чуи, высмеивает его «чистоплюйство», хватает за руки, подкрадывается, чтобы потрепать по загривку, будто собаку, или пытается на нём повиснуть. Накахара рычит, отбивается, ломает ему руки в попытке научить не трогать его и вообще старается держать на расстоянии вытянутой ноги, а растяжка у него прекрасная, расстояние получается большим. Выходит с переменным успехом. Дазай зовёт его «принцессой-недотрогой», и Чуя всё чаще задумывается о том, чтобы пристрелить придурка. Вариант идеальный: и он рук не запачкает, и никто не заподозрит, что Накахара со своей способностью предпочтёт огнестрел. Всё становится ещё хуже, когда он замечает взгляды Дазая. Это совершенно особый тёмный и изучающий взгляд, и Чуя соврёт, если скажет, что это не заставляет его нервничать. Потому что, как бы то ни было, он знает Дазая, его натуру и хорошо понимает, что тот, хоть и придурок, но не дурак. Но он всё равно не готов к тому, что дверь в туалет, надёжно закрытая на замок, откроется, а за его спиной окажется эта шпала. Когда Чуя, отмывавший свои израненные руки, поднимает взгляд, он почти чувствует, как приподнимаются волоски на теле от близости нависающего Дазая. Между ними не сантиметры даже, а считанные миллиметры, и если бы не остатки гордости, Чуя максимально вжался бы в раковину, лишь бы уйти от нежеланного прикосновения. Дазай смотрит на его руки, и взгляд этот – один из самых мерзких взглядов напарника, взгляд, обещающий проблемы и неприятности. Чуе от него хочется ещё раз помыть руки, но это будет очень плохой идеей при Дазае. Он сам бросает взгляд на свои перчатки, лежащие на краю раковины поверх пакета, но чёртов напарничек успевает раньше. «Их придётся выбросить», – думает Чуя, когда Дазай с гадкой усмешкой кладёт руку поверх перчаток. И всё ещё молчит. В конце концов, Накахара не выдерживает этого напряжения: – Тебе так не терпится, что даже готов выломать замок? Мог бы подождать и снаружи, – он пытается сохранять ровный тон, но на «подождать» голос предательски дрогнул. – Ты столько времени здесь проводишь, что у любого терпение кончится, – усмехается Дазай, и на секунду Чуя даже начинает верить, что всё обойдётся и ему не придётся сейчас объясняться с напарником. А в том, что подобный разговор будет крайне неприятным, он уверен. Но Дазай наклоняется ниже, почти касаясь, отчего Чуя моментально чувствует себя грязным, и шепчет: – всё надеешься отмыться? – Не твоё дело! – огрызается Накахара и локтем бьёт Дазая в живот. Но тот не настроен сегодня давать поблажки или играть в их обычные игры. Он перехватывает руку, заламывает её – Чуя некстати вспоминает, что придурок суёт руки без перчаток и к трупам, и к препаратам Мори и даже может интереса ради облизать кровь с пальцев. – Как видишь, Чуя, очень даже моё, – говорит Дазай. – Пусти! – страх на мгновение побеждает разум. Накахара дёргается как рыба, вытащенная на лёд из воды. – Это смешно. Ты не слабее меня, но проиграл только из-за того, что не можешь контролировать это, – хоть он и говорит так, но в голосе Дазая нет ни намёка на смех. – Это проблема, Чуя, и у неё есть имя. «Отвратительно», – думает Накахара. – «Это отвратительно». Он весь сосредоточен на этом прикосновении и не может думать ни о чём другом. Этот страх парализует волю, и Чуя сам себя за это презирает. – Вот видишь. Что ты будешь делать, когда я должен буду аннулировать твою способность? Прямо на поле боя? Но это не самое страшное... Что важнее, это явно длится не первый день, а Мори-сан не в курсе о твоих сложностях. Но Кое не могла этого не знать. Значит, она скрывала это намеренно. – Она думает, что я просто слишком брезгливый, – цедит Чуя, мысленно холодея, и бьёт напарника ногой по колену. Должно быть больно – Дазай охает, но вместо того, чтобы отпустить, наваливается на него всем телом. – Ты сам виноват, Чуя, – пыхтит он, пока Накахару потряхивает от отвращения. – Я пытался держать дистанцию. Но твоя реакция наглядно демонстрирует, что Кое некомпетента, раз поверила, что это "просто брезгливость". – Не смей угрожать мне положением ане-сан, – ненависть и иррациональный ужас клокочут в нём, и от этого Чуе физически плохо. Он знает, что обладает крепким здоровьем, но собственный разум подводит, заставляет зацикливаться на мыслях о том, чего с огромной вероятностью с ним просто не случится. – А то что? – хмыкает Дазай ему в ухо почти без издёвки. Он вообще уже несколько секунд как отстранился и теперь серьёзно смотрит на Чую, который, похоже, этого даже не понял. Он делает шаг назад, увеличивая расстояние, хотя колено болит нещадно. Неважно, в панике ли, в трезвом уме – Чуя остаётся Чуей, его нельзя недооценивать. – Ты проходил лечение, говорил с психологом? Если нет, это её вина. Чуя молчит, да ответ Дазаю, в общем-то, и не требуется. – Чего ты хочешь? – спрашивает он устало. Надо отдать ему должное, Дазай читал, что после того, что они тут устроили, человек с мизофобией может получить паническую атаку. А может и сознание потерять. Накахара, конечно, бледен, его бьёт дрожь, но в своём уме и всё ещё помнит, о чём они говорили. – Чтобы ты прошёл лечение. Тогда я ничего не скажу Мори-сану ни о тебе, ни об ошибке Кое. Подрагивающей рукой, которую Дазай помнил ещё без мелких трещин и язв, возникших от частого мытья и протирания спиртом, Чуя едва касается лица, будто хотел прикрыть глаза, но передумал в последний миг. Осаму мысленно ставит галочку. – Как ты себе это представляешь? Один из офицеров, кто-то вроде меня отправляется к психологу и рассказывает об этой слабости? – последнее слово он практически выплёвывает. – Тогда тебя буду лечить я. – Нет! – Чуя, – тянет Дазай, – почему ты так враждебен? Я тоже, знаешь ли, не хочу, чтобы твои проблемы стали достоянием гласности. – Ты ни хрена в этом не разбираешься. – Зато быстро учусь, – улыбается Дазай.– Побудешь моей подопытной псиной. – Пошёл ты к чёрту! Дазай знал Чую лучше, чем он себя сам. Если напарник так огрызается, значит, не видит аргументов против. Надо только надавить, создать видимость, будто выбора нет, и только тогда Накахара сможет проглотить гордость и согласиться на вариант, который только пойдёт ему на пользу. – Чуя, это не вопрос. И не предложение, от которого ты можешь отказаться. Что скажет босс, когда узнает о всей этой ситуации? Думаешь, ему нужны оружие с изъяном и некомпетентный глава отдела дознавателей? Ради блага организации он будет вынужден заменить сломанные детали. Дазай намеренно использовал в своей речи слова, которыми Мори обычно описывал структуру Портовой мафии. Допустим, сам он знал, что Кое вряд ли пострадает, а Чую отправят на лечение и только, но для самого Накахары такой аргумент будет звучать убедительнее. Когда напарник поднял на него пылающие чистейшей яростью синие глаза, Дазай уже понял, каким будет его ответ. – Делай, что хочешь, грёбанный ты ублюдок, но сестрицу в это не втягивай. Иначе сдохнешь не так безболезненно, как ты об этом мечтаешь. – Конечно, Чу-уя. Пока ты будешь послушным мальчиком, тебе нечего опасаться с этой стороны. – Р-р-р, бесишь! А теперь свали отсюда, мне нужно привести себя в порядок. Дазай снисходительно улыбнулся и решил, что такое поведение заслуживает поощрения. Но они тут всё-таки о лечении говорили, так что не мешало бы и напомнить об этом: – Если через пятнадцать минут ты не выйдешь сам, то я вынесу тебя отсюда на руках, принцесса-недотрога. – Я тебе не принцесса, ублюдок! – Конечно - конечно, – неискренне согласился Дазай и уже из-за двери добавил, – помни: пятнадцать минут. В дверь что-то грохнуло, и парень похвалил себя за предусмотрительность.