Рогатая Мельпомена

      Телефон надрывался вот уже минуту, не меньше, вибрировал по столешнице, грозясь свалиться с края и погибнуть смертью храбрых и настойчивых.       — Да ответь ты уже, — проворчал с дивана Паша.       — Сейчас-сейчас, — торопливо пробормотал Ушкин, старательно стуча по клавиатуре. — Допишу только, а то мысль уйдет.       — У тебя там мысль на три абзаца? — Паша поморщился и злобно покосился на Ушкина. — Ответь, а то у меня от этого звука зубы ноют.       — Твоим зубам полезно, жрать поменьше будешь, — Ушкин торжествующе поставил точку в конце предложения и схватился, наконец, за трезвонящий аппарат. — Алло?       — Здорово, прозаик, — раздался в трубке голос Нинель. — Как там поживает твоя Мельпомена?       — Цветет и пахнет, — бодро отрапортовал Ушкин, покосившись на Пашу. — Добиваю главу, как по маслу идет. Такая сцена вышла, ты не представляешь! Будешь вычитывать — залюбуешься! Такой накал, такой эпик!       — Верю-верю, — перебила его Нинель. — Восторженные дифирамбы оставь читателям, а я за свою карьеру столько эпика навидалась и вообще всякого другого, что мне и в цирке не смешно, и у стоматолога не страшно.       — Чего трезвонишь-то? — скис Ушкин. — От полета фантазии отвлекаешь.       — Никуда твоя фантазия не улетит. Лучше скажи, какого Гоголя ты опять обложку завернул? Маляев психует.       — Это я уже психую с твоего Маляева, — фыркнул Ушкин. — Передай своему Маляеву, что прежде, чем малевать, неплохо бы с текстом ознакомиться.       — Он ознакамливался, — заверила Ушкина Нинель. — Неоднократно даже.       — Ознакамливался, конечно! — еще громче фыркнул Ушкин. — А почему тогда моя героиня изображена в мини-юбке, скажи на милость?       — А чем тебе мини-юбка не угодила? — искренне удивилась Нинель. — Мужикам обычно мини-юбки нравятся.       — А ничего, что героиня в этой сцене по крышам скачет и с монстрами сражается?       — Ничего-ничего, — заверила его Нинель. — Зато услада для глаз, ноги от ушей, мужская аудитория в восторге.       — А логика в коме! — разъярился Ушкин.       — Так что ж, прикажешь героине в «абибасе» скакать?       — Да хоть бы и в «абибасе».       — Тьфу на тебя, Ушкин, — вздохнула Нинель. — Душный ты, спасу нет. Маркетологи для тебя не авторитет?       — Не-а, — подтвердил Ушкин. — Пусть Маляев перерисовывает.       — Да некогда Маляеву, у него еще три книги на очереди, — начала раздражаться Нинель. — Прими, а?       — Не приму! — категорично заявил Ушкин.       — Прими! — настаивала Нинель.       — Приму, только если Маляев лично напялит мини-юбку и продемонстрирует мне, как в ней бегать и прыгать.       — Если Маляев наденет мини-юбку, я тогда сниму тапки от смеха, — мрачно проговорила Нинель. — Ну ты придумал — Маляев в мини-юбке! Да это практически оружие массового поражения! Хочешь, чтобы вся редакция вымерла?       — Хочу, чтоб обложка соответствовала внутреннему содержанию книги, — нудел Ушкин. — Я что, так много прошу? Моя героиня, на секундочку, карате занимается. И по городу ездит на велосипеде. А по сюжету дело вообще зимой происходит. Ну какая юбка, а?       — Ладно, Ушкин, — процедила Нинель, и голос ее не предвещал ничего хорошего. — Раз зима, я тогда велю Маляеву, чтобы он твоей героине коньки дорисовал. Или лыжи. Или даже сноуборд. А вообще, иди-ка ты, Ушкин!       — Куда?       — На «Книгочея». Там Ивушкин новую книгу выложил, продажи прут. Оцени его обложку и засунь свое мнение…       — Куда? — упрямо переспросил Ушкин.       — В Толстова! Вместо закладки, — припечатала Нинель. — Все, бывай! Перезвони, как одумаешься.       И Нинель завершила вызов.       — Что, Ушкин? — весело полюбопытствовал с дивана Паша. — Получил по ушам?       — Ах, оставь, Паша, — отмахнулся Ушкин. — Это все мирское. Уши, чтоб ты знал, даны человеку не только для слуха, но и для того, чтобы принимать на себя часть судьбинных тягот. Вот скажи мне на милость, как работать с этими людьми? Ты им книгу пишешь, душу вкладываешь, чтобы они себе на хлеб с икрой заработали. Чтобы пировали, можно сказать, на твоем творении. А они? Обложку нормально сделать не могут! Времени у них нет. Разве можно ставить творчество на поток? Обезличивать его шаблонными образами?       — Можно-можно, — покивал Паша. — Маляев тоже человек творческий, зря ты на него. Он ведь художник, ему виднее.       — И ты, Брут, туда же! — возмутился Ушкин, шлепнув ладонью по столу. — А мы, писатели, без глаз, получается? Вот тебя рисовали, Паша. Скажи, тебе же понравилось?       — Понравилось, — кивнул Паша. — Хорошо вышел, как живой. Родная мама бы не отличила, если бы она у меня была.       — А с чьих слов тебя, Паша, рисовали, ты помнишь? — распалялся Ушкин. — Кто столь точно и тонко написал твой словесный портрет? Кто отразил твою суть в предложениях? Ты ведь не девица модельной внешности, Паша! Тебя художнику не покажешь, у него от такой натуры заикание начнется!       Последнюю реплику Паша смело принял за комплимент и сам себе в зеркало гордо улыбнулся.       — И вообще, — не умолкал тем временем Ушкин. — Что так все за этих моделей уцепились? Можно подумать, если у женщины ноги не от ушей и грудь в подбородок не упирается, то она уже никому и не интересна, и не способна ни на что? Это чудовищно, Паша!       — Чудовищно в том смысле, что плохо? — тут же уточнил Паша, продолжая любоваться своим отражением. — Что-то я упустил нить твоих рассуждений. А вообще, читатель нередко ассоциирует себя с героем, и ему, читателю, приятнее, если герой красив.       — А я считаю, что приятно ассоциировать себя с умными! Но кто я такой, конечно…       Ушкин так расстроился, что даже забросил свою сцену. Закрыл текстовый редактор, повздыхал еще для порядка, чтобы никто тут не подумал, что он прекратил раньше времени душевно терзаться, а потом полез в интернет.       Паша же решил, раз разговор окончен, заняться делами. Слезать с дивана было лень, уж больно хорошо устроился, но жрачку надо отрабатывать. Это Ушкину хорошо, у него пища духовная. И чай. Чаем Ушкин без проблем мог питаться дня три. А Паше и котлет хотелось, и сосисок, и копченой скумбрии, и кильки в томате.       Так что он с дивана слез и для начала утащил в мойку все грязные чашки, скопившиеся на писательском столе. Потом мусор собрал, завязал пакет и поплелся в прихожую глядеть в дверной глазок. Глазок показал, что на лестничной клетке пусто, и Паша тихой сапой сползал до мусоропровода. Вернулся в кухню, загремел посудой и чуть не расколотил одну из кружек, когда из писательского кабинета раздалось внезапное:       — Ах ты, стервец!       Вопил, само собой, Ушкин. Так вопил, будто был не прозаиком, а оперной дивой на пике карьеры.       — Выкидыш Муму и Герасима! — неслось из кабинета. — Так и знал, что ты, отрыжка литературы, ничего сам сочинить не способен! А что способен, тем и деревенский сортир изнутри обклеить стыдно!       — Чего шумишь-то? — поинтересовался Паша, бросив посуду отмокать в раковине и вваливаясь в кабинет.       — Да как тут не шуметь?! — Ушкин схватился за голову. — Когда такое!       Литератор, блин. Человек искусства, что с него возьмешь? Страсти в нем кипят, и, пока не выкипят, говорить нормально он не способен.       — Какое? — спокойно уточнил Паша.       — Да я даже не знаю, как это назвать, — Ушкин всплеснул руками, чуть не сшибив свой монитор. — Неприкрытое воровство! Вопиющее расхитительство! Беспардонный грабеж!       — Ушкин, я знаю, что словарного запаса у тебя, как у дурака махорки. Но ты кончай злословить, объясни нормально.       — Ивушкин! — выдал Ушкин так, будто это все объясняло.       — Что Ивушкин? — Паша проявлял чудеса терпения.       — Ты ж его знаешь, этого графомана! Его опусы только под селедку стелить! А тут продажи у него поперли, видите ли!       До Паши начало доходить, что Ушкин по совету Нинель зашел таки на «Книгочея» и обнаружил там нечто неприятное. Можно было даже предположить, что именно, поэтому Паша вытянул короткую шею, стремясь узреть монитор.       — Смотри-смотри! — Ушкин тут же услужливо развернул экран к Паше. — Нет, я решительно не понимаю, чем занимается Нинель! Как такое можно было пропустить?! Как такое можно было опубликовать?! Еще и мне тыкать! Да этого Ивушкина надо на лоскуты пустить. На обивку для Обломовского дивана!       Паша принялся изучать интернет-страницу. На ней во всей красе был представлен «новый хоррор-роман от прославленного мастера жанра» Ивушкина. Половину экрана занимала, разумеется, обложка. Хорошая такая, добротная. Видно, что художник постарался. Не Маляева рука, определенно.       На обложке, разинув напомаженный рот в немом крике, убегала от опасности длинноногая красотка в — кто бы сомневался — мини-юбке. А опасность красотку, само собой, неотвратимо догоняла.       — Как тебе? — Ушкин откинулся в своем кресле и принялся пальцами отбивать на столе морзянку.       — Неплохо, — заключил Паша. Снова глянул на себя в зеркало. — Похоже. Только у меня рога не такие большие. Но это ничего, эти обложечники любят гиперболизировать, работа у них такая.       — То есть, тебя ничего не смущает, да? — Ушкин еще быстрее забарабанил по столу. — Ты не понял еще, да? Этот Ивушкин, бумагомаратель бездарный, чтоб его в «Гугле» забанили, украл у меня!       — Что украл?       — Тебя, Паша, тебя! Ты посмотри, один в один же! А текст? Я покажу! — и Ушкин старательно закрутил колесо мыши, выискивая нужный фрагмент.       Следующие полчаса Паша вынужден был выслушивать отрывки из творения Ивушкина. Ушкин читал, брызгал слюной в экран, подпрыгивал в кресле и размахивал руками. А иногда наоборот откидывался и обморочно закатывал глаза, хрипло вздыхая и матерясь на своем литературном, поминая Чехова, Пушкина и Достоевского, будто писатели могли восстать из мертвых и покарать наглого плагиатчика Ивушкина, лишив его сна и вдохновения, а взамен обогатив писчим пером, торчащим из совершенно нелитературного места.       А потом Паша долго утешал и отпаивал стенающего Ушкина чаем. Даже шарлотку ему сообразил на скорую руку. Даже почти всю шерсть из нее выбрал перед подачей. Но Ушкин все не утешался и не отпаивался. Порывался звонить Нинель, порывался устраивать скандал. Вспоминал сперва, кто из его друзей и одноклассников юридический оканчивал. Потом — кто любил охоту и умел стрелять.       Время подкатывало к полуночи, когда Ушкин отправился спать, обессиленный собственной яростью и обидами. Паша, обладавший весьма острым слухом, долго слушал через стенку, как прозаик ворочается в постели и как снова проклинает вероломного Ивушкина, растрачивая на него свой богатый словарный запас. Наконец часы в гостиной пробили полночь, и из-за стенки вместо сдавленной ругани стал доноситься храп.       Паша разобрал по шкафчикам чистую посуду, очень аккуратно, как по линеечке, развесил кухонное полотенце на сушилке, а потом распахнул окно и выбрался наружу, побеспокоив ночную тишину разве что скрежетом водосточной трубы.

***

      — И пойдет моя героиня по снегу, аки посуху, — паркет проскрипел в сторону входной двери. — И достанет свой вострый меч! Ну, то есть шпагу, она же у меня фехтованием увлекается, — звякнула дверная цепочка. — И возденет острие к небесам! И неумолимо молвит…       Тут Ушкин прервался. Притих.       — Чего там? — из кухни высунулся Паша, желая лично узнать, что могло Ушкина — самого Ушкина! — лишить дара речи.       Прозаик стоял у распахнутой входной двери и недоуменно рассматривал большущую корзину роз.       — Чего это? — наконец отмер он, оборачиваясь к Паше.       — Мне почем знать? Поклонницы шалят. Да ты поищи, может, там карточка есть.       — А может, там бомба? — хмыкнул Ушкин       — Кому ты нужен, — Паша закатил глаза, отодвинул Ушкина с дороги и подхватил корзину, занося ее в квартиру.       Корзина оказалась неожиданно тяжелой. На кухне стало ясно, что помимо роз в ней лежит здоровый копченый окорок, завернутый в промасленную бумагу и перетянутый бечевкой. Карточка тоже нашлась.       — «Моему дорогому коллеге Ушкину», — прочитал Ушкин. — «И его другу с глубочайшими извинениями. Ивушкин». Пашка!       — Чего?       — Ты что это учудил, лохматая твоя голова?!       — Что надо, то и учудил, — буркнул Паша, незаметно подтягивая окорок поближе к себе.       — Ты к Ивушкину ходил?       — Ходил.       — Балда! — Ушкин красноречиво постучал себя кулаком по лбу. — А если он кому расскажет?       — Да кто ж ему поверит? — хмыкнул Паша, уже подцепляя бечевку острым когтем. — В лучшем случае посмеются, а в худшем — в дурдом упрячут.       — Что же такого ты ему наговорил? — прищурился Ушкин.       — Сказал, что нехорошо так поступать, — деланно потупился Паша. — Нельзя брать чужое. Интеллектуальная собственность — наше все. Сказал, что хорошо бы извиниться, если не хочет, чтобы я его сожрал, как креветку.       — Сказочник! — фыркнул Ушкин. — Ты ж людей не жрешь.       — А Ивушкину почем знать? Он мне поверил, особенно когда я ему улыбнулся. От улыбки, знаешь ли, станет всем светлей. Ты это, окорок будешь?       — Ешь сам, — ожидаемо отказался Ушкин. — Я ведь хотел сегодня звонить Нинель, требовать справедливости.       — Зачем Нинель? Она женщина занятая и вспыльчивая. Скажет тебе еще чего неприятного, ты грустить будешь. А оно мне надо? От прозаических печалей все мухи сдохли на окне…       — Боюсь, звонить все равно придется. Одних извинений тут мало.       — А ты проверь «Книгочея», — посоветовал Паша. Немного невнятно посоветовал, потому как уже вовсю жевал присланное угощение.       В этот раз Ушкин спорить не стал, убежал в кабинет, откуда через пару минут раздался его ликующий вопль. И Паша, прихватив окорок с собой, пошел поглазеть на писательскую радость.       Ушкин скакал по комнате, аки шаман, алчущий дождя, а на экране была открыта страница с книгой Ивушкина. Только вместо книги там теперь висело объявление: «Произведение удалено с сайта по просьбе правообладателя».       — Э-ге-гей! — веселился Ушкин, выделывая кренделя и коленца, совершенно несвойственные его сидячему образу жизни. — Ну ты, Пашка, даешь!       — Да я ничего, — заскромничал Паша. — Я всегда знал, что простым разговором можно решить больше, чем скандалами.       Ушкин прервал свои ритуальные танцы, подскочил к Паше и вцепился в его косматую шерсть. Притянул к себе. Обнял.       — Полно тебе, — Паша окончательно смутился, неуклюже похлопывая Ушкина по плечу когтистой лапой.       — Спасибо, Пашка, — проникновенно шепнул Ушкин, уткнувшись в мохнатое пузо носом. — Ты только это… Не надо так больше, мало ли чего.       — Ой, да что мне будет-то, — легкомысленно отмахнулся Паша.       — Не надо, — Ушкин добавил в голос металла. — А то как я без тебя буду? Ты же моя муза, Пашка. Моя Мельпомена.