Рогатая Мельпомена

      Сьюзи стояла у подножия лестницы, задрав голову, и вглядывалась в темноту второго этажа. Темнота была таинственна и непроницаема и сжирала верхние три ступеньки. Сьюзи хмурила брови, будто выражая разочарование такой скудостью освещения.       — Кто здесь? — спросила она.       Темнота словно ожила и ответила каким-то влажным пощелкиванием. Премерзким таким.       Ушкин натянул плед до подбородка, неотрывно пялясь в экран. Услышь он в своем доме такие звуки, съехал бы не раздумывая. Вот прям сразу, даже вещи не стал бы собирать. Но Сьюзи была иного мнения.       — Кто здесь? — снова спросила она, уже делая первые шаги по лестнице. — Билл, если это ты, то прекращай. Мне совсем не смешно.       — Но и не страшно, — проворчал Ушкин и, опустив немного плед, с хлюпаньем отпил чая. — Не ходила бы ты туда, добром это не кончится.       Само собой, Сьюзи Ушкина не послушала и уже ступила на площадку второго этажа. Ушкин подумал, что если бы уж он и поперся туда, в темноту и неизвестность, то прихватил бы с собой фонарик. И вел бы себя максимально тихо.       — Билл? — продолжала шуметь Сьюзи, на ощупь продвигаясь вглубь коридора. — Билл, выходи! Мне страшно.       — Звездишь, — скривился Ушкин, засовывая в рот печенье. — Халтура!       Но стоило уже знакомому пощелкиванию повториться, и чашка с чаем отправилась на столик, а плед вновь прикрыл писательский подбородок. Сьюзи, может, и недоигрывала, а вот звукорежиссер постарался на славу. Ушкин даже принялся в уме перебирать всяческие эпитеты для этого звука, решив потом непременно вставить его в книгу. Находка! Определенно, находка!       — Билл! — продолжала надрываться Сьюзи, шарясь в темноте.       Темнота была, само собой, кинематографической, то есть условной. Ушкин-то прекрасно все видел, но должен был верить, что Сьюзи идет наугад. И прекрасно при этом угадывает, где именно ее поджидает опасность. Или даже смерть. Хотя, это вряд ли, ведь еще только середина фильма, а Сьюзи — главная героиня. Впрочем, особых умственных способностей она не проявляла, а потому Ушкин почти ей не сочувствовал.       Тем временем атмосфера становилась все напряженнее. Очередное пощелкивание намекнуло Сьюзи, что надо зайти в ванную, и она, конечно, зашла, чем окончательно разочаровала Ушкина.       В ванной было небольшое окно, из которого лунный свет лился прямо на душевую шторку, высвечивая силуэт. Плед переместился на уровень глаз.       — Билл? — в который раз уже спросила Сьюзи, хотя по силуэту было однозначно понятно, что ЭТО никак не может быть Биллом. Да и человеком в принципе.       У Ушкина возникло острое желание окончательно натянуть плед на голову, но он продолжал смотреть. Он хотел увидеть главное…       И Сьюзи, словно ведомая его желанием, подошла ближе и резко отдернула занавеску.       Увиденное Ушкина не разочаровало. Монстр был хорош! Прозаик даже залюбовался, хотя при этом и трясся, как осиновый лист. Вообще, на первый взгляд это чудовище напоминало банальную медведку, с коими бабушка Ушкина много лет воевала на даче. Но вот глаза были фасетчатые, как у стрекозы. А самым главным украшением являлись жвала: мощные, шипастые и испачканные красным. Это, несомненно, объясняло тот факт, что Билл все никак не отзывался.       Монстр раздвинул свои жвала, наступая на Сьюзи и издавая то самое пощелкивание. Сьюзи завизжала от страха. Ушкин тоже завизжал, но больше все же от восторга.       А потом в комнате загорелся свет, заставляя прозаика взвизгнуть повторно. В дверях гостиной стоял заспанный Паша, тер морду лапой и зевал во всю свою зубастую пасть.       — Чего шумишь? — сонно спросил он у Ушкина.       — Да так, ничего, — Ушкин откинул плед и принялся шарить вокруг себя в поисках пульта от телевизора. Дурацкий пульт как назло не находился.       — Это что? — Паша окончательно продрал глаза и уставился в экран, где монстр вопреки Ушкинским ожиданиям доедал Сьюзи.       — Ничего. Так, каналы листал, — заюлил Ушкин, плюнув на попытки найти пульт и выкарабкиваясь из кресла, чтобы дернуть телевизор из розетки.       — Каналы, говоришь, листал? — зловеще уточнил Паша.       — Да-да. Случайно наткнулся. Фильм вот. Неинтересный совсем, я уже хотел дальше переключать…       — Ясно, — процедил Паша. — Ясно-ясно. Ну, я пойду.       — Куда? — встрепенулся Ушкин, добравшись таки до розетки и обесточивая предательскую технику.       — Туда, — загадочно изрек Паша и утопал в сторону кухни.       Ушкин выругался себе под нос и погрозил телевизору кулаком. Телевизор в ответ ожидаемо промолчал.       — Чтоб тебя, Сьюзи! — снова выругался Ушкин и ринулся в кухню, по дороге споткнувшись о злополучный пульт, который также был удостоен нескольких нелитературных эпитетов.       Паша сидел за столом, втиснув свою тушу между окном и холодильником. На столе прямо перед Пашей стоял открытый пакет молока. Ушкин бочком подобрался поближе и участливо спросил:       — Ну, ты чего, Пашка?       — А ничего! — Паша ухватил когтистой лапой «Веселого молочника» и сделал хороший глоток прямо из пакета.       — Может, не стоит молоко? — робко осведомился Ушкин. — Голова утром болеть будет.       — Пусть болит, — Паша снова приложился к пакету. Икнул. — Боль телесная, знаешь ли, боль душевную теснит.       — Хорошая фраза, — подольстился Ушкин. — Надо записать.       — Запиши, — согласно икнул Паша.       На этом разговор как-то скомкался. Ушкин присел за стол напротив, стал смотреть, как Паша глотает молоко. Возражать больше не решался, просто ждал. Сейчас Паша наклюкается, и его прорвет. Непременно прорвет, и вот тогда…       — На монстров других, значит, засматриваешься? — с обидой протянул Паша, сминая опустевший пакет.       — И в мыслях не было! — Ушкин решил уйти в глухую несознанку. — И как ты только мог такое подумать?       — А что мне думать? — язык у Паши уже ощутимо заплетался. — Что мне думать, когда я просыпаюсь и слышу твои восторженные визги? Что мне думать, когда я к тебе прихожу, а ты там… Хоть бы постеснялся! Я знаю, Ушкин, знаю, что ты в кинотеатры тайком бегаешь. Но чтобы прямо в нашем доме? Совести у тебя нет!       — Да полно тебе, Паша! Это же просто кино. Этого монстра в реальности и не существует, его на компьютере нарисовали.       — Это даже хуже, — совсем запечалился Паша. — Ты променял меня на кучку пикселей, Ушкин!       — Да я же не всерьез. Я же так, вдохновиться, — Ушкин протянул руку через стол, ухватывая Пашкину мохнатую лапу.       — А я тебя уже не вдохновляю, значит? — Паша лапу вырвал. — Что, я уже не страшный, да? Конечно, куда мне до твоих ксеноморфов? У них вон челюсти, и жвала, и слюна до колен, а колени в обратную сторону. И глазищи такие…       — Что ты, Паша! — Ушкин даже подскочил на табуретке. — Дурь не болтай!       — Почему это дурь? — проикал Паша.       — А потому!       Ушкин решительно встал из-за стола и вынул из холодильника бабушкину настойку. Нацедил себе в бабушкину же граненую рюмку, браво опрокинул, занюхал рукавом. Закашлялся.       — Потому, Паша! — хрипло продолжил он прерванную мысль. — Эти монстры из кино для меня ничего не значат. Ты мое единственное вдохновение, Паша! Моя страсть, мое озарение! Ты моя валькирия, мой Рубикон, мой Гордиев узел!       — Эк тебя понесло. Все в кучу.       — Ты должен одно усвоить твердо, Паша! — Ушкин нацедил себе еще рюмку. — Ты у меня самый лучший, самый красивый…       — Чего-чего?! — Паша начал угрожающе привставать из-за стола.       — Самый страшный, я хотел сказать! — мигом исправился Ушкин. — Самый жуткий и кошмарный! Сам подумай, сколько я воспевал твое уродство в своих книгах. Какими эпитетами я тебя писал, Паша! И народу нравится! Народ читает и просит добавки. Так что даже думать не смей, что какой-то там кузнечик-переросток способен тебя затмить. Да ты самый ужасающий из всех монстров. Самый зловещий и пугающий. Чудовищнейший просто! Леденящий кровь…       Паша слушал и, кажется, оттаивал, смягчался, а от слова «хтонический» у него даже увлажнился нос, что означало высшую степень смущения.       Ночное выяснение отношений плавно перетекло в ночные же посиделки. В ход пошел второй пакет молока. Паша присматривался и к сливкам, но решил не повышать градус. Ушкин не отставал и истреблял бабушкину настойку, которая шла «лёгонько» и «мяконько».       — А вот «Годзилла»? — вопросил Паша, поднимая молочный пакет.       — Крокодил-переросток, — ответил Ушкин, чокаясь с румяной физиономией молочника на упаковке. — Как может напугать монстр, который настолько огромен, что ты, дай Гоголь, пятку разглядишь? Что страшного в пятке, а?       — А «Челюсти»?       — Ты про акулу? — выпучил глаза прозаик. — Паша, это просто несерьезно. Монстр должен быть вездесущим! А мимо твоей акулы можно по берегу гулять и фиги ей крутить. Тьфу, килька!       — А клоун этот? Патлатый такой.       — Пеннивайз? — Ушкин задумчиво потер подбородок. — Этот хорош, зараза! Признаю. Но против всех монстров Кинга есть универсальный метод.       — Какой? — Паша с искренним любопытством налег грудью на стол, чтобы ничего не упустить.       — Держись подальше от штата Мен! — заржал прозаик и браво опорожнил очередную рюмку.       Эта дуэль продлилась до раннего утра. Паша хорошо знал конкурентов, Ушкин хорошо умел выкручиваться. Негодными были признаны многие киношные чудовища: Чужой и Хищник, Дракула и монстр Франкенштейна, зомби и оборотни, Шаи-Хулуд и грабоиды, снежный человек и все инопланетяне скопом. Паша припоминал все новых и новых чудищ, а Ушкин разносил их в пух и прах и клялся Гоголем, что Паша лучше.       Первым сдался прозаик. Уронил даровитую голову на стол и захрапел сочно и глубоко. Жаль, что в тот момент нигде поблизости не случилось звукорежиссера. А если бы случилось… «Находка! — подумал бы тогда звукорежиссер. — Определенно, находка!». А потом зрители в кинотеатре восхищались бы, как натурально ревет динозавр.       Паша честно попытался доволочь Ушкина до кровати, но по дороге его коварно атаковал угол ковра, и Паша пал прямо в коридоре, да так и заснул, трепетно прижимая прозаика мохнатыми лапами.

***

      Ушкину снилось, что он едет на верблюде. Верблюд этот отличался повышенной лохматостью и отчего-то жарил, как печка. А еще рьяно раскачивался из стороны в сторону, и Ушкина раскачивало вслед. Во рту было сухо, как в пустыне.       Кое-как Ушкин продрал глаза и обнаружил себя на груди у Паши. Паша спал, сопел, и грудь его вздымалась и опадала, а вместе с ней вздымался и опадал прозаик.       — А вот и верблюд, — простонал Ушкин, скатываясь с волосатого пуза на пол. — Только не двугорбый, а двурогий…       В общем, день начался с вечера. Сперва Ушкин расталкивал Пашу, потом отпаивался минералкой и жалел, что употребил столько бабушкиной настойки и при этом не припас ни капли бабушкиного рассола. Потом засел за компьютер, ибо похмелье похмельем, а сцена сама себя не напишет.       Текст шел плохо, буквы мутнели и плясали перед глазами, и Ушкин поменял положение с «засел» на «залег». Стучал по клавишам вяло, одной рукой, маялся головой. Это привело к тому, что героиня в сцене схватила солнечный удар и тоже стала головой маяться. Позади на диване не менее горько страдал Паша, клял «Веселого молочника» и клялся не пить больше ни в жисть.       К полуночи похмелье подотпустило. Ушкин воспрял духом, поставил последнюю точку и решил, что неплохо бы перекусить.       — Паш, а рассольник еще остался? — спросил он, развернувшись к дивану.       Паша возлежал в подушках и развлекался чтением. Послюнил палец, степенно перевернул страницу и кивнул:       — Остался. Тебе погреть?       — А что это ты читаешь, дорогой мой? — Ушкин прищурился в цветастую обложку.       — Книгу, — меланхолично ответил Паша.       — А чью книгу, драгоценный ты мой?       Паша перевернул том и взглянул на корешок.       — За авторством некоего Антона Утопова. Неплохо пишет, кстати. Что-то там про свержение свободы и торжество власти. Или наоборот? Но сюжет держит.       — То есть, тебе интересно? — лез в бутылку Ушкин.       — Вполне, — Паша не чуял подвоха.       — А что же это, Пашенька? Мои сюжеты тебя уже не держат, да? — голос у прозаика сделался ядовитым и вкрадчивым.       Паша, успевший вернуться к чтению, вновь опустил книгу и уставился на прозаика недоуменно. Ушкин ответил мрачным взглядом.       — Ладно, Ушкин, — вздохнул Паша. — Я понял. Погорячился вчера, ты уж прости. Давай я рассольник разогрею, и вместе фильм поглядим. Ну, ужасы там какие…       — Поглядим-поглядим, — Ушкин покивал. — Но тебе, бесценный мой вдохновитель, за учиненный абсурд полагается назидание, — Ушкин встал с кресла и навис над своим музом тенью отца Гамлета. — Так что фильм — это хорошо. Это шаг к взаимопонимаю, — Ушкин ткнул перстом в мокрый Пашин нос. — Но вот книжечку ЧУЖУЮ ты все-таки отложи!