Fate

Последнее, что Эдди помнил, — это звук бьющегося стекла. Кажется, он снова напился в хлам и, возможно, разбил бутылку. Он надеялся, что не о свою голову — хотя, по ощущениям, именно так оно и было.   Очнулся он, как обычно, в больнице — в палате, над дверью которой уже можно было бы повесить табличку с его инициалами. Проснулся с мыслью, что лучше бы и вовсе не просыпался.   Пару минут Эдди потратил на то, чтобы прийти в себя, вспомнить, кто он, где находится и какой сегодня вообще день. Через силу приподнялся на дрожащих локтях — и вместе с ним затряслась больничная койка. На запястьях — бинты с пятнами засохшей крови. Голова заболела пуще прежнего. Эдди снова захотелось выпить. — Ну что, как самочувствие? — доктор Марш вошла в палату, привычно поправляя свои огненно-рыжие волосы. С каждым разом Эдди всё сильнее убеждался, что она — девушка его мечты. И с каждым разом — что ему с ней никогда не быть. За её короткий путь от двери до его кровати он успел подумать о её лице, о глазах и губах, которые, к сожалению, целует кто-то другой. Ему ведь куда проще поцеловать горлышко бутылки, чем собрать волю в кулак и начать жить как человек.   Голова тут же наполнилась чувствами, противоположными любви: желанием выпить — или, быть может, выпилиться.   — Прекрасно себя чувствую, как и всегда, — выдавил он, натягивая на себя одеяло и жалко изображая улыбку.   — Самоирония — это хорошо, но не в твоём случае, — отрезала Беверли. — Который это раз за полгода, Эдди?   Её натянутая улыбка исчезла, и голос дрогнул. — Ты мог умереть. Ещё чуть-чуть — и Бог знает, мы бы не успели.   — Бога нет, — буркнул Эдди.   — Ради чего ты живёшь? Ради бутылки? — она выдохнула, шагнула ближе. — Послушай, я говорю сейчас не как врач, а как друг. Хватит. Если бы ты действительно хотел умереть, ты бы уже сделал это. Зачем ты себя так уничтожаешь, Эдди?   Он опустил взгляд. Не от стыда — от усталости. Ему было невыносимо видеть в её глазах жалость и отвращение, даже если оно было заслуженным. — Доктор Рин вчера зашивал тебе не только руки, но и ноги, — добавила она тише. — Я больше не могу смотреть, как ты сам себя рвёшь на части…   Эдди молчал. Он слышал её, но не слушал. Её слова больно били в кожу, но не касались сути. От этих речей ему хотелось лишь одного — налить себе.   — Мне двадцать шесть, Бев. Меня поздно воспитывать, — сухо сказал он, ковыряя заусенец.   — Да мне плевать, Эдди! — голос её сорвался. — В какой-то момент мы не успеем тебя спасти. Ты просто сдохнешь. Эдди отвёл взгляд. Жалость в её лице только усилила отвращение — не к ней, а к самому себе. Да, его жизнь давно тянулась в какой-то вязкой яме. И он знал: выбраться сам уже не сможет.   — Доктор Рин умывает руки. И я тоже, — наконец сказала Беверли. — Ты болен.   Она вышла, оставив за собой шлейф лекарственных запахов и тяжёлую тишину. Эдди молчал. В палате звенел белый шум, сквозь который просочились тревожные мысли. Через несколько минут дверь снова открылась. В палату вошёл мужчина в сером костюме. — Эдвард Каспбрак? Меня зовут Эндрю Рейнс. Я психолог из социальной службы. Мы с доктором Рин немного… обсудили ваш случай, — произнёс он негромко.   Эдди скривился. — Значит, наконец-то настучали.   — Не настучали, — спокойно возразил Рейнс. — Просто город маленький. Беверли училась с тобой в одном классе, доктор Рин знал твоих родителей. Все эти годы они делали вид, что смогут справиться сами. Но этот раз — перебор. Они испугались, что в следующий раз уже будет поздно, и решили, что не могут больше рисковать. Эдди отвернулся к окну. — Спасибо за заботу, но я не нуждаюсь в сиделке.   — Я здесь не как сиделка, — ровно сказал Рейнс.   — Ну и что теперь? Меня запрут? — перебил его Эдди.   — Тебя не закроют. Просто придётся пожить под наблюдением. Мы будем встречаться, говорить. Попробуем понять, что делать дальше.   — У меня нет денег.   — Деньги не нужны.   Эдди недоверчиво посмотрел на доктора: — И вы думаете, разговоры что-то изменят?   — Нет, — после паузы сказал психолог. — Разговоры не меняют. Люди меняются, если сами того захотят. Что-то после этой фразы заставило Эдди задуматься. И поверить ему. Вскоре Эдди выписали из больницы, и он начал ежедневно посещать кабинет доктора Рейнса — старый и задрипанный: обшарпанные обои, потёртый линолеум, скрипучая мебель. Но не противный. В нём витало что-то уютное — мягкий свет торшера, стопки потрёпанных книг на полках, запах свежезаваренного чая и тот самый плед на кресле, под который Эдди забирался и выдавливал историю своей жизни. Шли дни, недели. Месяц, второй. Эдди часто и больно срывался. Хватал упаковку запрятанных лезвий и делал то, что однажды на очередном сеансе пообещал себе не делать. Пил с бывшими собутыльниками — им повод не нужен, а Эдди не умел отказывать себе. Лечение тянулось туго, как старая рана.   Но что-то в нём всё же менялось: отношение к жизни стало иным. Если раньше он только и делал, что бухал целыми днями и рыдал ночами, сейчас он стал чаще гулять, разговаривать с людьми, есть настоящую еду. Несмотря на срывы, на приступы гнева и чёрную тоску, на одиночество, которое жрало его изнутри, — ему становилось лучше. Рейнс никогда не назидал, не жалел, не читал лекций. И это делало его особенным. Он помог Эдди увидеть себя не слабой жертвой, а человеком, который сломался, но не сломился. Иногда Эдди всё же казалось, что разговоры с Рейнсом ничего не меняют. Он всё так же продолжал просыпаться в одиночестве, пил вчерашний кофе из грязной кружки, смотрел в потолок и думал, стоит ли вставать. Но потом замечал — хоть чуть-чуть, но стало проще дышать. Не легче жить, нет. Просто не так больно от самого факта, что ты жив.   Он начал выходить на улицу. Первые несколько раз — только чтобы купить сигареты или пиво, потом начал задерживаться у реки, смотреть на воду. Она шла вперёд, будто не замечая берега, и в этом было что-то, что Эдди хотел понять, но не мог. Иногда он ловил себя на том, что хочет не утонуть, как раньше, а просто постоять рядом с этой рекой ещё немного.   В какие-то вечера он звонил Рейнсу сам, без напоминания. Не из-за обязанности — внутри было странное беспокойство, и оно утихало, когда врач отвечал своим привычным спокойным «слушаю». Эдди говорил о пустяках: погода, сигареты, кошка соседки. Потом — про мысли, про страх перед завтрашним утром. Рейнс не перебивал. От этого становилось теплее. Так шло время — тихое, вязкое, но уже не смертельное. И однажды, когда затяжная зима наконец начала сдавать позиции, Рейнс сказал:   — Пора менять декорации, Эдди. — Менять декорации? — переспросил Эдди, поднимая взгляд. — Звучит, будто вы советуете переклеить обои.   Рейнс чуть улыбнулся. — Иногда и обои решают больше, чем кажется. Но я не про стены. Про город. Ты ведь сам чувствуешь, что он тебя душит. Эдди молчал. Чувствовал ли он? Наверное — да. Каждый угол здесь напоминал, кем он был. В этом городе все знали по именам даже его падения, и здесь невозможно было сделать вдох и не столкнуться нос к носу с прошлым. — И куда я, по-вашему, поеду? — наконец спросил он. — У меня ничего нет.   — Это и хорошо, — спокойно ответил Рейнс. — Когда ничего нет, легче начать с нуля. У меня есть пара контактов в соседнем округе, город небольшой, но тихий. Сними там комнату, я помогу найти хоть какую-нибудь подработку. Просто попробуй жить по-новому — без привычных мест, без людей, которые тебя уже похоронили заживо, без плохих воспоминаний.   — Смешно, — усмехнулся Эдди. — Переехать, и всё как рукой снимет?   — Конечно, нет, — Рейнс пожал плечами. — Но иногда место действительно имеет значение. И мы не прекращаем терапию — ты будешь звонить мне каждый день. Пять минут, десять, сколько сможешь. Я не буду задавать глупых вопросов, ты меня знаешь. Просто будем разговаривать. Эдди посмотрел на него — спокойно, без раздражения. Он вдруг понял, что впервые за всё это время доктор не выглядел как человек, «спасающий» его. Он просто был рядом. — Я не уверен, хорошая ли эта идея…   — Подумай. Это всё, что я прошу. И не спасай себя, просто живи. И когда Эдди в тот вечер вышел из кабинета — а потом и из здания, — снег на улице уже превратился в грязный серый лёд. Он оглядел знакомые углы города: на той лавочке в детстве сидел с мамой, уплетая мороженое. А взрослым — уснул на ней же в собственной блевотине.   Он вдохнул воздух: холодный, едкий, настоящий.   Именно в этот момент он всё решил. Достал телефон, набрал Рейнса:   — Вы правы. Я уезжаю.   В трубке раздался одобрительный смешок доктора. И Эдди вдруг понял: впервые за долгое время он делает что-то не вопреки себе, а ради себя.