Fate

Эдди собирался долго и неуверенно. Он прокручивал в голове утренний разговор с доктором Рейнсом.   — Эдди, я поговорил с одним очень хорошим человеком в Дерри. Магазин, должность продавца — скажи, что ты от меня, представься, возьмут без вопросов, — говорил Эндрю спокойно, как всегда.   — А что взять с собой? Что обычно берут при переезде? Я нихрена не знаю, — пробормотал Эдди, опуская взгляд.   Эндрю улыбнулся мягко, чуть склонив голову:   — Документы, аптечку, одежду, важные вещи. И себя, Эдди. Ты справишься. Я всегда на связи.   С этими словами всё будто встало на место. Пройдясь по пунктам, Эдди собрал вещи — важные бумаги, кружку, пару свитеров, джинсы. Вещей оказалось до обидного мало. Он долго смотрел на них, словно пытаясь понять, достаточно ли такой мелочи, чтобы начать заново. В карман рюкзака, не глядя, сунул пачку лезвий — «на всякий случай» — и небольшую бутылку водки. Просто чтобы было не так страшно.   Вечером он долго листал объявления.   «Комната в аренду у миссис Рейчел.   Пожилая хозяйка, 72 года, живёт одна в старом доме рядом с церковью и почтой. Комната маленькая, но тёплая, мебель простая. Без гостей, без курения, без поздних возвращений, без животных, без…»   — Конечно, у вдовушки Рейчел всё наверняка “тихо и спокойно”. С таким списком запретов там, наверное, и дышать нужно по расписанию, — скептически прокомментировал Эдди, закатывая глаза.   «Сдам комнату молодой девушке или парню. Я бывшая учительница, на пенсии. Старый деревянный дом с крыльцом и качалкой. Есть парковка, кухня общая, ванная рядом. Нужен жилец, который уважает покой и порядок».   — Мда, зачем это писать в объявлении? Бывшая учительница… — Эдди жалобно застонал, понимая, что ещё не скоро найдёт подходящий вариант. — Значит, будет проверять не только деньги, но и мою совесть. Нахуй.   Ещё десяток объявлений, от которых тянуло блевать, и Эдди наконец нашёл более‑менее адекватный вариант.   «Сдам комнату парню от 20 до 30 лет. Ричард Тозиер, 27 лет. Центр, недорого, звони».   Он набрал номер.   — Эм, привет, я по поводу объявления…   Ответ пришёл ещё до того, как Эдди договорил, — жизнерадостно, слишком громко:   — А, да, приятель! Приезжай! Кровать чистая, только не храпи, — засмеялся голос на том конце.   — Ты не указал цену.   — Не парься, недорого, договоримся. Если окажешься хорошим мальчиком, будет почти бесплатно!   Эдди отстранил трубку и после ряда сомнений всё‑таки записал адрес. Терять ему всё равно было нечего.   Когда автобус тронулся, за окном расстилался серый закат. Лёгкая дрожь пробежала по его пальцам. Он не знал, что ждёт впереди, но думал лишь о том, что нужно доехать, устроиться и стараться не срываться. Всё остальное — потом.   Ричи открыл дверь с широкой улыбкой. Высокий, кудрявый, в очках с толстой оправой. Нос с горбинкой, пухлые губы. Глаза накрашены чёрными тенями, волосы тоже чёрные, как сажа. Голый торс с парой свежих засосов на шее и ключице, а внизу — короткие вызывающие джинсовые шорты, облегающие бёдра, как у… Эдди сглотнул, впав в ступор. «Как у шлюхи», — пронеслось в голове, и щёки вспыхнули.   — Заходи, сосед! Я — Ричард. Но зови меня Ричи, Ричардом не нужно, так обычно зовут налоговиков. Ха, выглядишь как парень, который боится пауков! — с ослепительной ухмылкой бросил он, не замечая (или делая вид), что Эдди смущён.   Эдди застыл на пороге, не зная, куда деть глаза. Пальцы побелели от напряжения. Ричи сыпал шутками, суетился, показывал квартиру, пытался заполнить тишину болтовнёй — а она только становилась тяжелее.   Но бежать уже было некуда. Ричи хлопнул его по плечу — слишком дружелюбно — и вышел, оставив Эдди одного. Тот уселся на край узкой кровати, бросив рюкзак у ног. Минута тяжёлых раздумий, и рука сама потянулась к бутылке водки. Пару глотков — жгучий вкус разошёлся по горлу, притупляя хаос в голове. Эдди выдохнул, аккуратно завинтил крышку и спрятал обратно.   «Нужно сдерживаться», — напомнил он себе, сжимая кулаки.   Ричи вернулся через полчаса, стуча в дверь костяшками — громко. В руках — пара банок пива и чипсы.   — Эй, новенький! Не грусти в одиночестве. Я принёс закусь. Расскажи о себе, как звать, откуда ты такой… загадочный? — ухмыльнулся он, плюхаясь на стул напротив. Тени на глазах блестели в тусклом свете лампы, шорты задрались ещё выше, засосы казались ярче.   Эдди напрягся, но с некоторым стыдом протянул руку за банкой пива — холодный металл обжёг пальцы. В груди защемило тоской по доктору Рейнсу, по их тихим сеансам.   «Обещал не пить… А тут уже водка, и теперь ещё пиво с этим Ричи», — подумал он, делая глоток. Горьковатый вкус разошёлся по горлу, притупляя вину.   — Эдди Каспбрак. Только приехал. Буду работать продавцом, — промямлил Эдди, отводя взгляд.   Ричи не унимался:   — О, круто! У нас тут магазинчики на каждом углу. А девушки? Парни? Что любишь? — вопросы сыпались градом, шутки — тоже.   Эдди краснел, мямлил ответы, пиво жгло воспоминаниями. Он слишком устал, чтобы выдерживать такой шквал слов и смеха. Внутри — вихрь: этот парень слишком близко, слишком яркий, слишком… живой.   Спустя некоторое время они договорились о цене. Ричи, видимо, поняв, что Эдди не настроен на разговор, снова хлопнул того по плечу и вышел из комнаты.   Утром Эдди отправился на первую прогулку. Конец зимы ещё цеплялся за Дерри — голые ветви тянулись к небу, солнце едва пробивалось сквозь облака тусклым светом, улицы гудели голосами, запах попкорна витал в воздухе. Здесь всё дышало настоящей жизнью — не серой тенью прошлого, а чем‑то живым, зовущим вперёд.   Эдди достал телефон, набрал номер доктора Рейнса.   — Приехал, снял комнату у одного… Ричи. Странный тип — шутит без остановки, ходит полуголый, глаза накрашены и засосы по всей шее.   В трубке повисла пауза, потом раздался тихий смешок Рейнса — редкий, но искренний.   — Полуголый и накрашенный? Эдди, это же идеальный сосед для тебя! Будете дополнять друг друга. Шутит? Значит, не даст тебе заскучать и нырнуть в бутылку.   — Вчера уже сорвался. Немного водки, потом пиво с ним… — признался Эдди.   — Главное, что сказал. Постарайся не повторять, — ответил Рейнс. — И скажи ему, что тебе нельзя. Без лишних объяснений.   Эдди фыркнул, ускоряя шаг.   — А если он псих? Я тут один, без знакомых…   Рейнс снова усмехнулся:   — Если он псих, тогда учись у него жить, а не прятаться. Ты же за этим уехал?   — Ну… да, — Эдди поправил шарф. — Но он мне всё равно не сильно нравится.   — Расскажи про него подробнее.   Эдди вздохнул, оглядываясь на оживлённую улицу.   — Высокий, кудрявый, в очках, накрашенные чёрные глаза — типа рок‑звезда. Шорты короткие, жопу всю обтягивают, видно выпирающий хуй. Засосы свежие. Шутит, что я похож на парня, который боится пауков, зовёт «новеньким». Я еле слова выдавил, не знал, куда смотреть.   Эдди не слышал в трубке, но был уверен, что доктор Рейнс смеётся.   — А ты присмотрись к нему, Эдди. Может, он послан тебе самой судьбой? — Рейнс явно сдерживал смех. — А работа? Позвонил?   — Пока нет. Завтра. Но… я хотел сказать спасибо. Дерри, ну, нормальный город.   — Видишь, уже замечаешь хорошее. Звони вечером. Ты справишься, Эдди.   Эдди выдохнул, сжимая телефон.   — Ладно… Спасибо ещё раз.   Он кивнул, хотя Рейнс не мог его видеть.   Прошёл почти месяц.   Эдди уже привык к тому, что в этом доме почти всегда было слишком пусто. Ричи появлялся урывками — то поздно вечером, то под утро, то вообще исчезал на двое суток подряд, и Эдди всё сильнее казалось, что он снял не комнату, а целую квартиру, в которой просто иногда мелькал чужой шумный призрак. В первую неделю это раздражало. На третью — стало почти привычным. К концу месяца — даже странно успокаивало.   Утром Эдди уходил на работу, днём стоял за кассой, раскладывал товар, считал сдачу и старался не думать лишнего. В магазине было проще: там от него требовалось только быть вежливым, не путаться в ценниках и не выглядеть совсем уж как развалившийся кусок дерьма. Иногда это получалось. Иногда — нет. Но он всё равно ходил туда каждый день, потому что это было хоть чем‑то похожим на настоящую жизнь.   Домой он возвращался усталый, злой, с пустой головой, и в этой пустоте сразу же начинали ползти мысли. Те самые — липкие, тяжёлые. Он ненавидел себя за слабость, за то, что всё ещё хотелось просто исчезнуть, напиться до отупения и не чувствовать ничего вообще. Каждый вечер он продолжал выпивать. Не так много, как раньше, не до отключки, не до полного провала, но достаточно, чтобы пальцы дрожали меньше и внутри на пару часов становилось тише.   Потом приходила вина.   Эдди сидел у окна, смотрел на улицу и думал, что начал новую жизнь просто смешно: с чужой комнаты, с работы, которой он не рад, с упаковки лезвий, спрятанных под подушкой, и с бутылки, которую всё ещё не мог окончательно выкинуть. Он понимал, что должен бы перестать. Знал это прекрасно. Но знание и сила воли, как обычно, были разными вещами.   Резаться он стал меньше. Это, конечно, всё ещё присутствовало в его жизни, но сам он знал: раньше всё заканчивалось хуже, теперь же он чаще просто сжимал зубы или выдирал себе волосы. Если самообладание в переломный момент превосходило, он уходил в ванную, умывался холодной водой и сидел, пока не отпускало. И это, как ни странно, тоже было чем‑то вроде движения вперёд.   С доктором Рейнсом он говорил почти каждый вечер.   — Как прошёл день? — спокойно спрашивал тот.   И Эдди сначала, как обычно, ворчал что‑то вроде:   — Да как может пройти день? Я целый день коробки таскал и людей терпел, вот и весь мой великий путь.   Но Рейнс не спорил. Он слушал так, будто Эдди говорил не ерунду, а что‑то действительно важное.   — Это уже немало, Эдди, — отвечал он. — Ты встаёшь, идёшь на работу, возвращаешься домой. Ты выдерживаешь.   — Да уж, выдерживаю, — фыркал Эдди. — Прям герой ебаный.   Доктор только мягко усмехался.   — Не герой. Просто человек, который пока не сдаётся.   Каспбрак знал, что есть тот, кто всё ещё помнил, что Эдди существует, и не ждал от него ни идеальности, ни силы, ни правильных решений. Только того, чтобы он продолжал. Эта мысль держала его на плаву. Эдди чувствовал долг, острую обязанность измениться, чтобы Рейнс гордился им.   О Ричи он тоже думал чаще, чем хотел бы.   Тот вёл себя так, будто в доме вообще не существовало границ. Мог ввалиться ночью, шумно захлопнуть дверь, бросить ключи куда‑то под тумбочку, пройти по коридору босиком и появиться на кухне в одних трусах, с вечными царапинами на спине, засосами и следами от укусов по всему телу. Ричи мог включить порно и смотреть его на полную громкость, а когда Эдди раздражённо просил выключить, он с очередной вызывающей ухмылкой просто делал громче. Иногда он был разговорчив до невозможности, иногда — нарочито хвастлив, иногда молчал целыми днями, будто Эдди не существует, а иногда отпускал такие фразы, от которых у Эдди тут же поднималась волна раздражения. И всё же он не был неприятным. Скорее наоборот — слишком живой, слишком беспардонный, слишком настоящий для человека вроде Эдди.   Они обменивались парой фраз, иногда шутили, иногда цеплялись друг к другу. Частенько ссорились, бывало даже дрались, но обычно это заканчивалось тем, что они просто делали вид, что ничего не произошло. Всё продолжало идти своим чередом. Ричи не лез глубже, и Эдди был за это почти благодарен.   За время сожительства у них даже зародилась определённая динамика общения. Эдди грубит — Ричи шутит, Эдди посылает Ричи нахуй, а тот отправляет ему воздушный поцелуй. И именно в этой поверхностной, странной и грубой соседской болтовне было что‑то, что не давало дому окончательно превратиться в пустую коробку.   — Ты опять как мертвец выглядишь, — как‑то бросил Ричи, проходя мимо и наливая себе воду.   — А ты всё ещё как ебаная карикатура на человека, — автоматически огрызнулся Эдди, даже не поднимая взгляда. Ричи расхохотался так громко, будто это был лучший комплимент в его жизни.   — Вот! Уже лучше. Я знал, что в тебе есть жизнь.   Эдди тогда только показал средний палец, но сам поймал себя на том, что всё-таки улыбнулся. И это, пожалуй, было важнее всего.   Спустя время он стал замечать, что выходит на улицу без прежней паники. Всё ещё тяжело, всё ещё с внутренним сопротивлением, но уже не с тем диким ощущением, будто его вот‑вот раздавит любое движение воздуха. Он успевал купить себе кофе, постоять пару минут на холоде, просто посмотреть на людей. Иногда ему даже казалось, что Дерри не просто город, а отдельная личность со своими страхами и достоинствами. Эдди задумывался: курил бы Дерри сигареты, если бы был человеком, ходил бы в библиотеку или по клубам, были ли бы у него татуировки или синяки под глазами.   Этот переезд пока не сделал его лучше. Не вылечил. Не спас. Но впервые за долгое время жизнь Эдди была не только падением. Были звонки от Рейнса, где Эдди жаловался на жизнь и на нового соседа, были удачные рабочие смены, были редкие разговоры с Ричи, были ночи, когда он не резал себя, а просто сидел и дышал. И были минуты, очень короткие и почти смешные, когда Эдди ловил себя на мысли, что, может быть, всё это и есть начало.   Не красивое. Не правильное.   Но начало.   Когда Эдди вернулся с работы домой, он уже заранее был готов ко всему: к тишине и пустой квартире, к шуму, к чужому смеху, к запаху дешёвого табака, к стонам толстой тётки с экрана, которой суют руку в задний проход. Но к тому, что увидел, он готов не был.   Ричи валялся на диване абсолютно голый, вытянув длинные ноги и уставившись в экран телевизора с таким видом, будто происходящее там было делом государственной важности. На экране какая‑то сопливая мелодрама тянула из Эдди душу медленнее, чем поднималось его раздражение.   Он застыл на пороге.   — Ты совсем ебанулся? — выдохнул он, смерив Ричи взглядом с головы до ног.   Ричи лениво повернул голову и ухмыльнулся, будто ничего странного не происходило.   — А, ты вернулся. Я ждал тебя. Хочешь посмотреть?   — Это полный бред, — резко ответил Эдди, кладя ключи на тумбочку и бросая рюкзак на пол. — И ты тоже полный бред.   Но, как назло, даже в этом нелепом, вызывающем, почти дурацком виде Ричи выглядел слишком… заметно. Эдди раздражённо отвёл взгляд, а потом всё‑таки, против собственной воли, снова скользнул им по его фигуре и мысленно чертыхнулся. Слишком уж нагло природа обошлась с этим идиотом. Эдди только мрачно сравнил размеры его гениталий со своими. Ему стало дурно от собственных мыслей.   Ричи заметил это и тут же оживился.   — О, ну конечно. Не можешь отвести глаз? Я знал, что ты будешь в восторге.   — С тобой невозможно разговаривать. – Эдди снял обувь и дошел до уборной. — Но ты всё равно разговариваешь.   — Короче, отвали, — крикнул Эдди, отмывая руки от долгого тяжёлого дня. — Я устал.   — Ну давай, Эдс! Посмотрим вместе? Ну пожалуйста, — Ричи вдруг вскочил с дивана и встал в нескольких метрах от Эдди.   Последний хотел было отмазаться, сказать, что он очень хочет спать, у него был тяжёлый день и что у него вообще нет сил терпеть этот цирк. Но вдруг поднял взгляд, вытирая руки полотенцем, и увидел в Ричи что‑то, чего раньше не замечал.   Под всей этой показухой, под дурацкой бравадой, под шумом и шутками мелькнуло что‑то тихое и почти незаметное. Тоска. Такая, от которой не отмахнёшься. Ричи стоял на проходе почти как мальчишка, которого отругали родители. В воздухе словно запахло одиночеством, и от этого Эдди стало не по себе.   — Ладно, — выдал он наконец. — Только оденься.   Ричи тут же расплылся в улыбке.   — Боишься, что я замерзну? Я тронут.   — Заткнись, — огрызнулся Эдди, но уже не так сухо, как обычно.   Ричи, довольно хмыкнув, натянул трусы и, не переставая болтать, отправился на кухню. Через пару минут он вернулся с попкорном, пивом и сырными палочками, словно готовился заранее.   Они уселись на диван. Фильм оказался настолько скучным, что Эдди уже через десять минут начал подозревать: это какое‑то личное издевательство. Ричи комментировал каждую сцену, то хмыкал, то фыркал, то язвительно изображал героиню, и всё это постепенно переставало бесить так сильно, как вначале. Пиво было холодным, попкорн солёным, а в комнате стояла странная, почти домашняя тишина, нарушаемая только голосами с экрана и эмоциональными шутками Ричи. А потом фильм внезапно стал фоном.   Сначала они говорили о ерунде.   О работе продавцом.   О том, как в Дерри вечно ломается всё, что только можно.   О том, почему в местной пекарне всегда продают черствые булки под видом свежих.   О соседях.   О дурацких ценах.   О вечном безденежье.   О том, как Эдди умудряется каждый раз выглядеть так, будто его только что вытащили из пожара.   Эдди сначала отвечал привычно — коротко, с уколами, с привычной иронией. Но потом разговор незаметно стал тише. Медленнее. Серьёзнее.   Ричи откинулся на спинку дивана, покрутил банку в пальцах и вдруг спросил:   — Почему ты всегда в этих своих длинных кофтах и джинсах? Ты будто в броню заматываешься.   Эдди напрягся.   Он уже хотел ответить резко, отшутиться, съязвить, перевести всё в привычную плоскость. Но в комнате было слишком тихо, а Ричи — слишком внимательный, хоть и делал вид, что нет. И Эдди вдруг понял, что сейчас он не сможет спрятаться за привычной напускной агрессией.   — Потому что мне так проще, — сухо сказал он сначала.   — Это я и сам понял, — фыркнул Ричи. — Я спрашиваю почему.   Эдди отвёл взгляд, уставился на пиво у себя в руках и долго молчал. Потом, будто сдаваясь, выдохнул:   — Потому что у меня с башкой полный пиздец.   Ричи больше не шутил.   И Эдди, не глядя на него, вдруг начал говорить. Сначала отрывисто, с паузами, с раздражением на самого себя. Потом всё ровнее. О депрессии. О проблемах с алкоголем. О том, как иногда утром не хочется вставать вообще. О том, как трудно дышать, когда внутри будто всё выжжено. О том, как он режет себя, потому что иногда не знает, как ещё справляться с этим комом в груди. О том, что пьёт каждый день, ведь иначе не может заснуть.   Он говорил и сам не понимал, как дошёл до этого.   Ричи слушал молча. Не перебивал. Только иногда смотрел так, будто впервые видел его по‑настоящему.   — Ну вот, — хрипло сказал Эдди. — Доволен? Теперь можешь решить, что я окончательно ебанутый.   Ричи покачал головой.   — Нет. Я думаю, что ты просто очень уставший.   Эти слова почему‑то ударили сильнее, чем любая шутка.   И тогда уже Эдди спросил в ответ:   — А ты? Чего ты такой… всегда нараспашку? Вся эта клоунада, шорты бабские, макияж, тупые шутки. Это всё правда ты?    Ричи тихо усмехнулся, но уже без прежней лёгкости.   — Это правда я.   — И тебе нравится?   — Ну раз я так выгляжу, очевидно, нравится, — Ричи пожал плечами. А после подался вперёд, локтями упёрся в колени и несколько секунд смотрел в пол, прежде чем заговорить.     — Я зарабатываю телом. Иногда — по‑другому, но почти всегда — вот так. Пилон, клуб, клиенты. Всё как надо, — его голос стал тише, суше. — Обычно приходят женщины, иногда прекрасные, иногда очень толстые и вонючие, бывают старые, которых давно никто не ебал. Приходят мужики, которые всю жизнь притворяются «нормальными», но дают слабину и уходят на ночь от жен, чтобы трахнуться с молоденьким парнем.   Он медленно рассказывал все подробности проституции. У Эдди всё словно встало на свои места — вот, где пропадал Ричи, вот почему он вечно в засосах, царапинах, синяках. Ему стало по‑человечески жаль его.   — Но сегодня… сегодня попался урод. Очень неприятный. Он решил, что я не человек. Просто вещь. Можно грубо схватить меня за волосы и трахнуть без смазки, ударить, назвать грязной сукой, игнорировать просьбы остановиться, кончить мне в рот и туда же запихнуть мятое подобие денег.   Эдди сжал банку. Брови свелись к переносице.   Ричи продолжил уже почти равнодушно, но в этой равнодушности было слишком много усталости:   — Когда я пришёл домой, мне просто не хотелось оставаться в шмотках. Я не знаю, как объяснить. Было ощущение, что если я сейчас хоть на секунду останусь один в одежде, то окончательно пойму, что меня… как будто не существует. Понимаешь?   Эдди молчал.   Он понял, что все эти шутки, эта откровенность, вызывающая наглость, громкий смех — всего лишь защитная маска. Под ней сидело что‑то куда более хрупкое. И очень одинокое.   Ричи провёл рукой по лицу и криво усмехнулся:    — А потом пришёл ты. И я подумал, что, если уж кто‑то и сможет не смотреть на меня как на кусок мяса, так это ты.   Эдди хотел сказать что-то подбадривающее, что-то, что поможет Ричи почувствовать себя лучше. Но вместо этого, не найдя слов, только тихо выдохнул: — Ты идиот.   — Возможно, — коротко рассмеялся Ричи.   Пауза повисла между ними не тяжёлая, а странно тёплая. И Эдди вдруг понял, что Ричи не просто позвал его посидеть. Он правда ждал. Не ради фильма, не ради шуток, не ради выпивки. Просто потому что ему было плохо.   И это понимание почему‑то сжало Эдди изнутри так сильно, что стало почти физически больно.   — Ричи, — тихо сказал он после долгой паузы. — Я рад быть с тобой сейчас.   Ричи на секунду замер, а потом отвёл взгляд и улыбнулся уже совсем по‑другому — отчаянно, почти беззащитно.   — Ага, — сказал он негромко. — Вот и отлично. Значит, не зря я тебя ждал.   Фильм продолжал играть на фоне. Эдди смотрел на Ричи, Ричи смотрел в экран. Руки заляпаны панировкой от сырных палочек. Босые ноги слегка замерзли.  — И ещё, — Ричи ткнул в него банкой, уже почти пустой, и прищурился. — Больше пива в этом доме ты не увидишь.   Эдди медленно повернул голову.   — Пошёл ты нахуй.   — Сегодня больше не хочется, жопа болит, — Ричи прикусил губу, — Только если на твой. — Извини. — Эдди поджал губы, игнорируя глупую шутку. — Пива все равно больше не получишь.  — Ты ещё скажи, что это забота, — буркнул Эдди, откидываясь на спинку дивана.    — А если и так? — Ричи лениво повёл плечом. — Я, между прочим, ответственный арендодатель. За здоровьем жильцов слежу.   — Ты? Ответственный? — Эдди хмыкнул. — Да ты ебаный цирк с ногами.    — Но ты же всё равно здесь, — с широкой ухмылкой ответил Ричи.    И Эдди не нашёл, что на это сказать.    Они какое‑то время молчали, слушая, как в телевизоре кто‑то страдает от любви.    — Насколько ты алкоголик?    Эдди скривился.    — В смысле?    — В смысле я заметил, что в холодильнике у меня пиво исчезает не от добрых духов, — Ричи покосился на него. — И ты вроде не совсем дурак, чтобы думать, будто я не пойму.    Эдди отвёл взгляд.    Он собирался соврать. Как обычно. Резко, раздраженно. Но потом только устало выдохнул:   — Не знаю. Я выпиваю. Каждый день. Немного.    Ричи ничего не сказал, только кивнул, будто это был не приговор и не признание, а просто часть разговора.    Эдди сам не понял, почему начал говорить дальше. Наверное, потому что Ричи не давил. Не лез в душу. Просто сидел рядом, слишком внимательный для своего обычного балагана.    — Пять с лишним месяцев назад я попал в больницу, — сказал Эдди, глядя куда‑то в пол. — Алкогольная кома. Маленький город. Врачи знают меня с пелёнок. Моих родителей знали. Я не в первый раз попал в больницу из‑за алкоголя, даже не в третий.    Ричи не перебивал. Даже не моргал почти.    Эдди продолжил, уже тише:    — Когда меня откачали, они увидели очередные порезы. Очень свежие. Ещё более глубокие, чем в предыдущие разы. Доктор Марш закатила почти истерику. Я, кстати, был влюблён в неё очень долгое время, с младшей школы. Беверли… мы ровесники, вроде. Только она стала врачом, а я посмешищем. Ну и вот, они уже не стали делать вид, что всё нормально. Позвали психолога. Доктора Рейнса.   Он на секунду замолк, сжимая пальцы в кулак.    — И он… он стал отправной точкой к моему, так сказать, исцелению. На последнем сеансе вживую он предложил мне переехать. Мол, новое место — новая жизнь.    Ричи чуть наклонил голову.    — Это с ним ты каждый день созваниваешься?    — Да.    — А я, между прочим, давно увидел твои руки.    Эдди напрягся.    — Что?    — Когда ты тянешься за посудой, рукава задираются, — Ричи говорил спокойно, не отрывая глаз от экрана, — Но я не лез. Ты же колючка, Каспбрак. Если ткнуть не в то место, можно и без глаза остаться.    Эдди невольно дёрнул плечом.    — Какое, нахуй, «колючка».    — Колючка, — повторил Ричи с довольной улыбкой. — Вся в обороне. Снаружи злой, внутри ещё хуже.    — Иди ты.    — Уже иду, — Засмеялся Ричи, — Пятки сверкают.  — И зачем ты спросил меня про кофты, если прекрасно обо всём знал?    — Хотел узнать тебя получше.    Эдди посмотрел на Ричи. Увидел искренние эмоции: настоящую усталость, сочувствие. Те самые, которые он раньше, наверное, просто не хотел замечать.    — Почему ты сегодня такой адекватный? — Эдди отложил тарелку с закусками.    Ричи пожал плечами.    — Не знаю. Наверное, ты плохо на меня влияешь.    — На тебя вообще ничто не влияет.    — Кроме тебя, очевидно, — тут же отозвался Ричи и, не давая Эдди снова начать ворчать, добавил с ухмылкой: — Слушай, а эта твоя первая любовь… Беверли, да? Мне, честно говоря, немного обидно.    Эдди нахмурился.    — За что?    — Ну как же. Я уже почти придумал себе целую драму, где ты, знаешь, тайно в меня влюблён, а тут оказывается, что у тебя есть своя докторша‑мечта. Расстроил ты меня, Каспбрак.    Эдди закатил глаза, но губы всё‑таки дрогнули.    — Ты больной.    — А ты ёбаный натурал, и мне теперь даже пофантазировать нельзя, — Ричи приложил ладонь к груди с театральной скорбью. — Жестоко.    — Поделом.     И всё же от этих слов что‑то внутри Эдди отозвалось. Не от самой шутки, конечно. От того, как легко Ричи это сказал. От того, что он вообще мог так говорить. Будто между ними не было ни стыда, ни страха, ни необходимости притворяться нормальными.    Эдди откинулся на диван и закрыл глаза.    — Ты достал меня, Тозиер.    — Знаю.    — И я ненавижу, что мне с тобой не так противно, как должно быть.    Ричи на это ничего не ответил. Только повернулся чуть ближе, вытянул ноги и тоже стал тише.    Попкорн остался недоеденным, пиво — почти пустым, разговоры — оборванными на полуслове. Эдди чувствовал, как сон тянет его вниз, медленно и мягко. Рядом было чужое дыхание, как в детстве, когда он засыпал рядом с мамой.  Перед тем как окончательно провалиться в сон, он услышал едва слышный шепот:    — Эй, Эдди.    — Мм?    — Спасибо, что посмотрел со мной фильм.    Эдди не открыл глаз. Только, почти не слышно, выкинул:    — Да заткнись уже.    И они заснули — на одном диване, под дурацкую мелодраму.    Эдди открыл глаза и сначала не понял, где он. Увидел диван, почувствовал тепло от чьего‑то тела. Пустые пивные банки валялись на столе. Он не помнил, как уснул, но знал, что был не один.    Он сел, потёр лицо ладонями. По телу разлилась непривычная тяжесть усталости и в то же время странная лёгкость — будто на него впервые за долгое время перестало давить то мерзкое чувство одиночества.   Ричи лежал на своём месте.   — Ты ещё живой? — хрипло спросил он, не открывая глаз.   — Пока, — коротко ответил Эдди, поднимаясь с дивана. — Но не гарантирую.   Рабочая смена казалась сегодня особенно длинной. Эдди стоял за кассой, разговаривал с покупателями, улыбался по инструкции, складывал товары, считал сдачу, и всё это происходило как будто где‑то вдали от него.   Его мысли снова и снова возвращались к ночи — и он поймал себя на мысли, что ему уже не так сильно хочется резать себя, как хочется дождаться вечера, чтобы снова послать Ричи нахуй и при этом остаться на этом дурацком диване.