Fate

Эдди открыл глаза с ощущением, будто вовсе не спал — тело ломило, как после долгой дороги, а в голове стоял глухой гул. Ночь мелькала обрывками: тепло чужих губ, дрожь в пальцах, тревожные мысли, бессонница. Он лежал минуту, уставившись в потолок, потом резко сел, прогоняя морок. Встал тихо, босиком вышел из комнаты. Ричи спал на краю кровати, свесив одну руку. Растрёпанные волосы, расслабленное лицо — без макияжа, без очков, без ухмылки. Просто красивое: острые скулы, длинные ресницы, лёгкая щетина. Эдди замер, разглядывая его. На миг показалось, что он никогда не замечал этой красоты, но потом понял — просто не задумывался. Принимал как должное. Ричи был безумно красив, особенно сейчас, развалившийся на диване, спящий и такой уязвимый и спокойный. Аппетита не было. Эдди налил себе стакан воды, хлебнул залпом, затем умылся. В прихожей натянул ветровку, кепку, стал завязывать шнурки. Часы тикали громко — работа ждала, коробки на складе не рассортируешь мыслями. Скрипнула половица. Ричи стоял в проёме, сонный, в одних трусах, потирая глаза. — Почему уходишь, не позавтракав? Хоть кофе выпей, Эдс. Эдди выпрямился, посмотрел на Ричи. — Некогда. И так опаздываю. Ричи шагнул ближе, опёрся о стену. Хмурый взгляд шерстил по Эдди, заставляя того невольно выпрямлять спину. — Мир, что ли, рухнет без тебя там в магазине? — Ага, рухнет. Тебе какое дело? Спи дальше.  — Мне есть дело. — Ричи почесал руку, зевнул. — Останься сегодня. Эдди замер, шнурок выскользнул из пальцев.  — У меня смена, Ричи. Деньги, обязательства. — Пошли на хрен эти твои обязательства, — Ричи присел на корточки, сравнявшись с Эдди взглядом. — Хотя бы на один день. Эдди стиснул зубы. Зарплату задерживали, да и копейки, которые он получал, зарплатой было трудно назвать. Он еще ни разу не прогуливал работу, старался добросовестно выполнять все поручения, да и как-то стыдно было, он ведь хотел стать «нормальным». Он совсем забыл, что «нормальным» людям как раз таки и свойственно иногда брать отгулы, отпуски, да и, в принципе, болеть.   — Мне тебе за аренду нечем платить, — выдавил он, отводя взгляд.  Ричи чуть наклонил голову, улыбнулся. — Тебе больше не надо платить. Вообще. Эдди усмехнулся, скрывая смятение. — Всего один поцелуй, и комната — моя. А за минет, что — квартиру подаришь? Ричи улыбнулся ещё шире — медленно, с искрой в глазах. — А ты проверь. Эдди показал Ричи средний палец, а тот поднялся, посмеявшись, и отшагнул к стене.  — Ну правда, останься. Одна смена ничего не решит. Скажи, что заболел. Все ведь болеют. Эдди помолчал, глядя в пол. Ричи был прав. Каспбрак подумал о том, что было бы неплохо немного отдохнуть. Да и один день не конец света, а если и конец… то пусть.  — Ладно, — буркнул он. — Заболел, температура, умираю. Ричи кивнул, прошёл на кухню и, звякнув кружками, включил кофеварку. Запах кофе поплыл по квартире. Они молча выпили кофе — чёрный, горячий, с сахаром. Ричи поставил перед Эдди тарелку с вчерашним супом и хлебом. — Ешь, — сказал он коротко. Эдди поморщился. — Не хочу. — Ешь, сказал. Не хватало ещё, чтоб ты тут от голода умер. — Никто ещё не умирал без завтрака. — Мне похую. Ешь. Эдди вздохнул, подчинился, ковыряя ложкой густую массу и глотая через силу. После завтрака они какое-то время посидели на кухне. Эдди позвонил на работу и сообщил о болезни, Ричи закурил у открытой форточки, выдыхая дым в серое утро. Напряжение висело в воздухе, хоть они и пытались это скрыть. Наконец ноги сами привели их в гостиную. Они легли на диван, выдерживая расстояние — Эдди у края, поджав ноги, Ричи с другой стороны, под одеялом. Внутри Эдди рос противный, непонятный, заволакивающий разум страх. Молчание разорвал Ричи. — Слушай, Эдди, — Ричи провёл рукой по затылку, усмехнулся. — Я, конечно, могу сделать вид, что вчера мы просто… ну… переборщили с драмой… Он сделал паузу, потом продолжил уже серьёзно: — Но можно я не буду делать вид, что ничего не было? Эдди долго смотрит на него, не зная, что сказать. В горле словно встал ком. — Ты жалеешь об этом? — тихо спрашивает Ричи. Эдди морщится. — Не знаю. Если бы жалел — меня бы тут не было. Пауза. — Тогда почему ты ведёшь себя так, будто жалеешь? Эдди отворачивается: — Потому что ты… — он запинается. — Потому что ты всё усложнил, и я теперь нихрена не понимаю. Ричи чуть улыбается: — Я тебя поцеловал, Эдс. Не написал тебе налоговую декларацию. — Иди нахрен, Ричи. Ричи поджимает губы и подсаживается чуть ближе к Эдди. Эдди не двигается. — Эдс, — начал Ричи, — я тебя поцеловал, потому что хотел. Давно хотел. — Звучит как признание в любви. — Это, наверное, оно и есть. — Не начинай. — Эдди, — Ричи садится напротив. — Я поцеловал тебя не потому что споткнулся, проходя мимо. — И? — Бля, — Ричи вздыхает. — Я долго думал об этом, переосмыслял всё. Я понял, что люблю тебя. Не как соседа или друга.  — Не надо, Ричи. — Эдс, — Ричи кладёт ладони на щёки Эдди, — Что не так? — Да я не знаю, — Эдди резко откидывает руки Ричи со своего лица, стараясь смотреть куда угодно, лишь бы не встретиться с ним взглядом. — Вся моя жизнь состояла из бухла, попыток себя убить и одиночества. Одиночества, Ричи! И я вообще не понимаю, каким идиотом надо быть, чтобы меня полюбить! Ричи молчит. Слушает. Его густые черные брови свелись к переносице. — Я днище полнейшее, Ричи! — Эдди вскидывает руки. — Сколько раз я посылал тебя на хуй? Сколько раз бил, зная, что тебе и так хуево? Сколько раз я приходил домой бухой, несмотря на все наши договорённости? Сколько раз? — Эдди… — Я любил родителей, и их не стало. Я любил Бев, а она тупо водила меня за нос! Я любил даже свою сраную бабку, несмотря на то, что она каждый день пиздила меня металлической палкой! — Эдди! Ричи вдруг приблизился к Эдди и крепко его обнял. Поглаживая того по спине, он слушал импульсивные крики и выжидал момент, когда напряжённое тело Эдди наконец расслабится и обмякнет. — Послушай меня. Я понял, чего ты боишься. Но я не твои родители, не Беверли, не бабушка. Я не заменю тебе их, но я и не уйду. Понимаешь? Они сидели, прижимаясь друг к другу. В комнате стало тихо, Эдди не знал, что ответить. Он чувствовал, как вздымается грудная клетка Ричи, ощущал его учащенное сердцебиение.  — Я пиздец боюсь, Ричи, — Эдди поджал губы, — Боюсь, что я так и не стану тем, кого можно полюбить. Ричи отстранился, заглянул в Эдди в лицо. Посмотрел в красные, влажные глаза, улыбнулся, будто увидел в них что-то невероятно прекрасное. — Ты уже им стал, придурок. Эдди дёрнул плечом, отстранился от Ричи, пересев ближе к углу дивана. Его плечи расслабились, дыхание больше не спирало, глаза не слезились. Он увидел в черных глазах Ричи такую искреннюю надежду и глубокую нежность, что ему, почему-то, захотелось спрятаться. Эдди заметил как пухлые губы Ричи приоткрылись в теплой, любящей улыбке, которая одним своим видом, казалось, обещала вечную преданность. Под таким натиском Эдди замер в смятении. Руки невольно сжались в кулаки. Ричи провел рукой по волосам, пытаясь собраться, и выдохнул: — Просто разреши мне быть рядом. По-настоящему. Без хуйни про соседей. Дыхание Эдди снова сбилось, стало коротким и рваным. Ноги поджались, прижимаясь к дивану, как будто он хотел вжаться в обивку. — Ты мне встречаться предлагаешь?  Ричи подумал. Усмехнулся. — Не знаю. Пара из нас получится хуевая, это очевидно.  — И? — Да бля, Эдди, — Ричи поджал губы, — Я не прошу от тебя сейчас ответных признаний или типа того. Я лишь говорю тебе, что я пиздец как много думал обо всем и вдруг понял, что хочу обнимать тебя каждый день. Понимаешь?  Эдди молчал пару минут, думал, прежде чем что-либо сказать. На дрожащих кулаках побелели костяшки.   — И кем мы друг другу в итоге будем?  Ричи улыбнулся. — Сожители? — Глупо. — Ну а я глупый. Ты разве не заметил? — Нет. Ты слушаешь классику.  — Поэтому я и глупец. Потому что трахаюсь за деньги и при этом слушаю классику.  Эдди усмехнулся. Каша в его голове, казалось, уже переварилась, слиплась и вообще подгорела. Он прикусил губу, немного подумал, а после сказал: — Я всё равно буду продолжать посылать тебя нахуй.  — Это мне по душе, — Ричи одобрительно кивнул, откинувшись на спинку дивана. — И бить иногда. — Если во жаркого время секса — то ладно.  Эдди почти засмеялся. Они так и не объявили друг друга своей парой, не поцеловались. Но когда Ричи обнял Эдди снова, он не отодвинулся.

***

Эдди «проболел» почти полторы недели. Ричи ходил на смены, чтобы они не сошли с ума от голода.  Принимал пару клиентов и быстро возвращался с пакетом продуктов, потому что просто не мог оторваться от Эдди. Всё время они лежали на диване, вставая лишь справить нужду и поесть. Они разговаривали, шутили, смеялись, иногда ругались, всегда мирились, слушали музыку и смотрели телевизор. Оба пытались привыкнуть к тому, что кто-то постоянно находится рядом, засыпает подле, храпит, ворочается. В один из таких вечеров Ричи водил пальцами по шерстяному рукаву Эдди, не глядя, будто находился не рядом с ним, а где-то глубоко в своих мыслях. Эдди повернул голову. — Ты как? — Я? Хорошо. Всё пиздато. — Врёшь. Ричи поднял недоумевающий взгляд. — Думаешь, я слепой? — Эдди кивнул на его руки. — Ты дрожишь. И не от холода. Ричи опустил глаза на ладони. Действительно дрожали. Он спрятал их под одеяло. — Наверное не привык лежать с кем-то в обнимку. Эдди пожал плечами. — Я тоже. Но у меня руки не дрожат. — Не знаю, херь какая-то.  Эдди напрягся, но не отодвинулся. — Расскажи, о чем думаешь?  — Я бы сейчас не очень хотел обсуждать свои траблы.   —Ладно. Ты не обязан говорить всё. — Эдди  хмыкнул и аккуратно опустил свою голову Ричи на плечи.  Ричи, в свою очередь, лишь сухо усмехнулся, скрестив руки. — С каких пор ты стал таким понимающим? Прекрати. Эдди фыркнул. — Ты меня поцеловал, заставил прогуливать работу, выслушивать признания в любви, обнимать тебя, а теперь обвиняешь в том, что я стараюсь тебя поддержать. Ахуенно. — Не обвиняю, — Ричи улыбнулся, снял очки и поразминал пальцами глаза.  — Так почему у тебя дрожат руки? Ричи развернулся к Эдди лицом, сосредоточился. — Детство вспомнил. Стало немного хреново.  Эдди сжал губы, рукой нащупал пульт и сделал потише.  — Расскажешь? — Да что там рассказывать? Ты прекрасно всё знаешь. — А вот и нет. Рассказывай.  — Что ты хочешь узнать? Может быть то, как я в двеннадцать лет отсосал мужику за пачку сигарет? Или то, что воспитатели в детдоме курили без перерыва прямо при детях, и поэтому никогда не палили, что от меня воняет? Эдди сжал челюсть. Он лишь крепче обнял Ричи, пытаясь без слов доказать ему то, что тот может ему довериться, какие бы страшные вещи он не хранил в закромах своей памяти. Эдди примет Ричи любым, и Тозиер это знал. Поэтому он только тяжело вздохнул и продолжил говорить: — Я быстро понял, что тело — это единственное, что у меня есть. — Ричи уставился в стену. — Не голос, не талант, не ум. Тело. И я научился им пользоваться. Сначала продавцы в ларьках. Потом охранники в детдоме — я дрочил им в сторожке, чтобы они давали ключ от заднего двора. Я сбегал по ночам, потому что внутри этой долбаной коробки с кучкой брошенных детей мне дышать было нечем. Голос Ричи постепенно выровнялся. — Дальше — больше. Я уже твердо понимал, что могу получать за это не только сигареты. Деньги. Еду. Иногда просто крышу над головой. — Он провёл рукой по волосам. — В пятнадцать я уже успел набраться опыта, и у меня даже появились постоянные клиенты. Был мужик-физрук, и много женщин — взрослых, старых, женатых, одиноких. Им было плевать, что я пиздюк. А может, даже, нравилось.  Эдди молчал. — Были и другие дети из детдома. Такие же, как я — только ещё зеленее. — Ричи усмехнулся без радости. — Девчонки, которые хотели почувствовать себя взрослыми. Мальчики, которые ещё не знали, нравится им или нет. Они приходили, платили копейки — или просто просили. Я никогда не отказывал. Мне было всё равно. И я никогда ничего ни к кому не чувствовал. Эдди наклонился ближе. — Ни к кому? Ричи кивнул спокойно. — Ни к кому. Секс для меня был вроде работы, способом выплеснуть эмоции или способом выжить. Я пытался просто не сдохнуть от сжирающего меня одиночества. Но чувств — ноль. Эдди сглотнул, внутри всё перевернулось — не от отвращения, а от тоски из-за того, что Ричи пришлось пережить. Эдди подумал, что у него хотя бы немного, но было детство, и в его памяти есть приятные воспоминания о родителях и беззаботной жизни, когда тебе шесть и из проблем у тебя только сопливый нос. У Ричи же этого не было. Эдди было больно слушать его, но он лишь сильнее прижимался к Тозиеру, показывая ему, что он не один.  — Когда я вышел из детдома, государство выдало мне эту квартиру. Крошечную, старую, но мою. — Ричи оглянулся. — Я мог бы пойти учиться, в детдоме у меня была музыкалка, прикинь. Фортепиано. Я играл хорошо, пытался учить Вагнера, Моцарта, Верди. Шопена особенно любил, ну, ты заметил. Я мог бы поступить в училище. У меня были оценки, способности. Но я не пошёл. Потому что не умел быть нормальным. Он замолчал на минуту. — Пошёл в клуб. Танцевать на пилоне. Потом нашёл настоящих клиентов. Потом ещё и ещё. И так уже восемь лет, Эдди. Восемь лет я просыпаюсь, смотрю в потолок и знаю, что вечером снова кто-то полезет ко мне в трусы, и мне будет всё равно. Эдди облизнул сухие губы. — Но ведь тебе никогда не было всё равно! Я уверен, что ты просто заставил себя так думать. Ричи пожал плечами. — Может быть. — И ты ни разу не влюблялся? — Ни разу. Да даже насчет секса: я никогда и не хотел кого-то по-настоящему. Я думал, что во мне эта часть вообще сломана. Я мог возбудиться, да. Мог кончить. Но внутри — пустота. Он перевёл дыхание. — А потом в моей жизни появился ты. Эдди вскинул глаза и скептически посмотрел на Ричи. — Ты переводишь свою исповедь в признания мне в любви?  — Я, блять, серьёзно. Помнишь, как ты в первый раз позвонил? Голос такой… злой. Уставший. Угрюмый. И в то же время я подумал: «Этот парень не такой, как все». А когда ты пришёл такой нахмуренный, с этим своим вечным «отвалите все», я вообще захотел тебя просто раздеть. Поначалу. Эдди схмурил брови и недоумённо улыбнулся. — Раздеть? — Поначалу, — Ричи покачал головой, глядя в пол. — Я думал: ну, симпатичный парниша. Может, если повезёт, он окажется натуралом, который хочет поэкспериментировать. Или гомиком, который боится себе признаться. Я подумал: хорошо, я его трахну, он успокоится, я получу удовольствие — и всё. Но время шло, ты был не пробиваем. А потом я увидел твои шрамы. У Эдди поджались пальцы на ногах. — Я заметил не сразу, но быстро понял, что ты не из робкого десятка. Что такой же ебнутый, как и я. Мы общались, и я вдруг понял: я не хочу тебя трахать, Каспбрак. Я хочу понять, как ты дошёл до этого. Эдди сидел неподвижно. — Ты начал оттаивать. — Ричи почти улыбнулся. — По чуть-чуть. Твои вечные «долбаеб, уебан, придурок» стали теплее. Ты начал оставлять мне ужин. Заваривал чай еще до моего прихода с работы и делал вид, что это не для меня. И я понял, что впервые за много лет мне… важен кто-то. Мне было важно, как прошел у тебя день. Ел ли ты. Спал ли. Не пил ли и не причинял ли себе боль. Он чмокнул Эдди в макушку, лежающую у него на плече, крепче приобнял его. — Я испугался. Потому что я не знаю, как это — чувствовать к кому-то что-то кроме похоти. Эдди сглотнул. Ричи тихо продолжил. — Мне до сих пор кажется, что тебе может быть просто противно от меня. Ну, мало ли, вдруг ты думаешь, что я заражу тебя спидом или еще какой-нибудь хуйней. Эдди приподнялся на локтях. — Ты идиот? — Наверное, — Ричи усмехнулся.  — Слушай. Хватит думать всякую дичь. Мне никогда не было от тебя противно. И не будет. — Эдди сжал руку Ричи, — Я бухал как проклятый и спал по пьяни с кем угодно, без разбору. Думаешь, я могу тебя осудить? Ты выживал. По-другому, но выживал. Эдди медленно повернулся к Ричи всем корпусом. Его взгляд, полный редкой открытости, задержался на лице Ричи, ясно выражая, что никакие тени прошлого или страхи настоящего не могли сделать его противным. — А то, что ты чувствуешь сейчас… Я не знаю, что с этим делать. Но если ты говоришь, что тебе со мной хорошо… то, блять, мне с тобой тоже. Я не умею говорить красивыми словами, и я не знаю, кто мы теперь друг другу. Но когда ты обнял меня в первый раз, я впервые за десять лет не захотел умереть. Вот и всё. Я не знаю, любовь это или нет. Но это что-то такое, чего я раньше не чувствовал. Эдди улыбнулся и добрыми глазами, которые бывают у него редко, взглянул на Ричи. — И если ты сейчас снова скажешь, что боишься, что мне от тебя противно — то ты, блять, дурак. Ричи подался вперед и заключил Эдди в объятия.  — Спасибо, Эдвард Каспбрак.  — Пожалуйста, Ричард Тозиер.  Эдди лёг, натянул одеяло на них. Ричи упал рядом — близко, но не вплотную.  — Руки у меня больше не дрожат. Эдди нащупал под одеялом руку Ричи, невесомо поглаживая пальцами тыльную сторону его ладони.  — Но теперь — продолжил Ричи, — У меня встал член.  — Какой же ты невыносимый! 

***

Прошёл месяц. Или два. Эдди уже перестал считать. Они не стали сладкой парочкой — нет, ничего такого. С того раза, когда Ричи поцеловал его в темноте на кухне, а потом они целыми днями лежали вместе, разговаривали, — с того раза они ни разу не целовались. Ни разу. Иногда Ричи мог обнять его. Просто так. Когда Эдди стоял у плиты и мешал суп. Когда возвращался с работы уставший. Когда засыпал на диване. Ричи подходил, клал руку на плечо, прижимался на секунду — и отходил. Эдди не отталкивал. Но и не тянулся сам. Ему было не по себе. Ричи — тоже. Они оба чувствовали эту странную, натянутую тишину между ними, когда вещи говорили громче слов. Сковорода на плите. Две кружки на столе. Одеяло, которое кто-то поправил, пока другой спал. Эдди замечал всё это, но не мог выдавить из себя ни «спасибо», ни «отойди», ни «останься». Они стали говорить больше. О странном. О глубоком. — Я боюсь, что если мы поцелуемся снова, ты поймёшь, что я не тот, кто тебе нужен, — сказал как-то Ричи, сидя на подоконнике и глядя в окно. — А ты откуда знаешь, кто мне нужен? — буркнул Эдди, не поднимая головы от книги. — Ну я уж точно никому не был нужен по-настоящему. Я умею только отдавать себя кусками. А целиком — боюсь. Эдди тогда промолчал. Но ночью не спал, ворочался, а под утро услышал, как Ричи тихо плачет за стеной. Он не пошёл к нему. Потому что не знал, что сказать. И ненавидел себя за это. А потом наступил вечер, когда Эдди набрал номер доктора Рейнса. Он долго ходил вокруг этого звонка. Выключал телефон, включал снова, откладывал в сторону. Ричи не было дома — ушёл в клуб, сказал, что вернётся поздно, возможно, и вовсе под утро. Эдди кивнул, не глядя, и весь вечер чувствовал, как внутри поднимается что-то мерзкое, похожее на ревность. Или страх. Или то и другое вместе. — Слушаю, Эдди, — голос Рейнса, как всегда, спокойный, чуть усталый под конец дня. — Доктор, — начал Эдди и замолчал. Потом выдавил: — У меня… У нас с Ричи кое-что случилось. — Кое-что? — Рейнс не торопил. — Ну… поцеловались мы. — Эдди закусил губу. — Давно уже. И я не знаю, что теперь делать. Мы не вместе, но и не просто соседи. Я не понимаю, что я чувствую, Рейнс. Я вообще никогда не понимал, что у меня там внутри. Рейнс помолчал. А потом — усмехнулся. Негромко, тепло, почти по-отечески. — Эдди, ты серьёзно? — Что значит «серьёзно»? — возмутился Эдди. — Я тут мучаюсь, а вы… — Эдвард, — мягко перебил Рейнс. — Я понял, что ты любишь этого парня, ещё с полгода назад. Ты звонил мне каждый вечер и говорил только о нём. «Ричи то, Ричи это, Ричи опять ходит голый, Ричи включил дурацкий фильм, Ричи сказал мне такую гадость, а потом улыбнулся, и я не смог нормально ответить». Ты даже не замечал, что каждое второе предложение начинается с его имени. Эдди открыл рот. — Это не… Я не… — Ты любишь его, Эдди. — Рейнс говорил спокойно, без нажима. — Ты просто очень давно любил в последний раз, поэтому не узнаёшь это чувство. Оно не похоже на то, что показывают в кино. Нет фейерверков и оркестров. Есть только одно: ты хочешь, чтобы он был рядом. Тебе страшно без него. Ты замечаешь, как он дышит во сне. Ты злишься, когда ему больно. Это и есть любовь. Эдди молчал. В груди что-то сжалось, потом разжалось, заныло. — А если он… — Если он чувствует то же самое — это его проблема, — усмехнулся Рейнс. — Но если я правильно тебя понял, он чувствует. И давно. — Откуда вы знаете? — Эдди, я психолог, не экстрасенс. Но когда человек с его прошлым впервые в жизни отказывается от денег, потому что хочет остаться дома с тобой — это о многом говорит. Эдди сжал телефонную трубку так, что пальцы побелели. — Эндрю, я… Я хочу ему помочь. Он работает в клубе, у него клиенты, и это… это его убивает. И меня убивает. Я вижу, как он возвращается с синяками, со своим тупым отстранённым взглядом, а потом включает ебаного Шопена и сидит в темноте, курит. Я не знаю, как ему помочь. Я хочу, чтобы он ушёл оттуда. Рейнс вздохнул. Такой вздох бывает, когда человек не знает ответа, но не хочет этого показывать. — Эдди, я не волшебник. Я даже не самый лучший психолог в нашем городе. — Он помолчал. — Я работаю с людьми, которые хотят изменить свою жизнь. Но я не знаю всей системы, не знаю фондов, которые помогают таким, как Ричи. Я могу попробовать поискать. У меня есть знакомые в социальных службах, есть пара контактов в центрах помощи. Но я не обещаю, что будет легко. — Я не просил лёгкости, — тихо сказал Эдди. — Знаю, — ответил Рейнс. — Поэтому ты мне и нравишься, Эдвард. Ты всегда умел терпеть. Эдди сглотнул. — Что мне делать сейчас? — Сейчас? — Рейнс задумался. — Поговори с ним. Не о любви — о том, что он чувствует, когда возвращается с работы. О том, что ему нужно, чтобы остаться дома. О том, боится ли он попросить о помощи. И скажи ему, что ты не уйдёшь. Не потому что ты его жалеешь. А потому что тебе с ним лучше, чем без него. — А если он не захочет меняться? — Тогда ты решишь, готов ли ты быть рядом с тем, кто не хочет меняться. Но сначала дай ему шанс. Эдди закрыл глаза. — Доктор, спасибо. — Звони, если что. И, Эдди… — Рейнс чуть помолчал. — Ты молодец. Эдди бросил трубку, потому что не выдержал. Сидел на кухне, сжимая телефон в руке, и смотрел в стену. Внутри было странно. Не пусто, как раньше. А наоборот — слишком много всего. И среди этого всего — одно, что он наконец позволил себе признать.  Ричи вернулся в пять утра. Эдди слышал, как повернулся ключ в замке, как Ричи снял куртку, прошлёпал босиком в ванную, долго мыл руки — раз, два, три раза. Это была старая привычка. Смывать клиентов. Эдди лежал в темноте, не включая свет. — Ты не спишь? — голос Ричи из коридора, хриплый, уставший. — Нет. — Поговорить можешь? Или не надо? — Могу. Ричи зашёл в комнату, сел на стул напротив кровати. От него пахло табаком, чужим парфюмом — чем-то сладким, приторным. Эдди сморщился. — Плохой день? — спросил он. — Обычный, — ответил Ричи. — Клиент был вежливым. Не бил. Заплатил вовремя. — Это не значит, что ты в порядке. Ричи усмехнулся, но без радости. — С каких пор ты стал психологом? — Я позвонил Рейнсу, — сказал Эдди прямо. — Сегодня. Он сказал, что я люблю тебя. В комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как за окном шуршат шины по мокрому асфальту. — И что ты ответил? — спросил Ричи серьезным тоном. — Что я, наверное, люблю. Ричи долго молчал. Потом тяжело выдохнул, повернулся к Эдди. В полумраке почти ничего не было видно — только силуэт, взъерошенные волосы, блеск сонных глаз. Он поднялся и залез под одеяло, прижимаясь к Эдди. — Я боюсь, — Ричи уткнулся носом Эдди в ключицу, — Боюсь, что я не смогу быть нормальным. Что ты устанешь от меня и моей, ну, работы. Эдди резко сел, повернулся к нему лицом. — Слушай, Тозиер. Я сам решу, устану я от тебя или нет. Понял? — Понял, — хрипло ответил Ричи. — И перестань бояться, что я от тебя уйду. Я не уйду. По-крайней мере сейчас, потому что мне негде жить. Ричи усмехнулся, сделал вдох — судорожный, резкий. — Эдс… — Не надо. — Эдди нащупал его руку, сжал. — Просто ложись спать. Я здесь. Ричи прикрыл глаза. Не обнимал, не целовал. Только приподнял руку, высвобождая ее от крепкой хватки, и коснулся пальцами запястья Эдди — того места, где под кофтой прятались старые шрамы. — Ты мой дом, — сказал он одними губами. — Ты знаешь? Эдди не ответил. Но руку со шрамов не убрал. И они так и лежали — в темноте, под тяжёлым одеялом, слушая, как за окном шумит город, пробудившийся от сна, пока эти двое только ложились спать. Они не знали, что будет завтра. Не знали, сможет ли Ричи уйти из клуба. Не знали, научатся ли они быть нормальной парой. Но одно они знали точно: они друг у друга есть. И пока это так — всё остальное можно пережить.

***

Эдди намного реже звонил Рейнсу, чем раньше. Уже не каждый день, а раз в неделю, а то и раз в две. Не потому, что стало легче — просто он научился жить без постоянной опоры. Но разговоры были. Короткие, иногда ни о чём. — Ты сегодня встал с кровати без мысли о бутылке? — спрашивал Рейнс. — Да, — отвечал Эдди, глядя в потолок. — Уже вторую неделю. — А о чём ты думал? — О том, что Ричи опять забрал мою любимую кружку. У него есть своя, но он всё равно берёт мою. Рейнс усмехнулся в трубку. — Это прогресс, Эдвард. — Прогресс в том, что меня бесит кружка, а не мысль о собственной смерти? — Именно. Ты живёшь. Не выживаешь — живёшь. Эдди молчал, переваривая странную формулировку Рейнса. — Доктор, а вы когда-нибудь боялись, что вас разлюбят? Рейнс задумался. — Боялся. До сих пор иногда боюсь. Но страх не должен управлять твоей жизнью. Он может идти рядом, но не рулить ею. — А вы не боитесь остаться одни? — спросил Эдди тихо. — Боюсь, — честно ответил Рейнс. В другой раз он позвонил, чтобы рассказать, что Ричи сократил количество клиентов. — Я сказал ему, что вы так посоветовали, — буркнул Эдди. — Сказал: «Рейнс считает, что ты не должен быть предметом для изнасилования». — И что он ответил? — Сказал, что вы зануда. Но я видел, как он это запомнил. Он вообще теперь к вам прислушивается, хоть и не признаёт. Спрашивает иногда: «А твой психолог что сказал бы на это?» Рейнс тихо засмеялся. — Передай ему, что я польщён. — Ничего я ему не передам. Он ещё возомнит о себе. Но вечером Эдди всё же всё рассказал. Ричи сидел на кухне, пил чай, слушал. Потом хмыкнул. — Твой доктор — зануда, — повторил он, но внутри, Эдди это чувствовал, Ричи цеплялся за эти слова, как за спасательный круг. Потому что кто-то наконец сказал вслух то, о чём он сам боялся думать: он не обязан терпеть насилие. Даже за деньги. — Рейнс говорил, что осознание своей проблемы меняет мышление, — заметил Эдди. — О, уже и мышление? — Ричи покачал головой, но без издёвки. — Слушай, Эдс. Твой доктор для меня теперь как невидимый третий жилец. Я его не знаю, а он уже командует моей жизнью. — Он не командует. Он просто… — Просто что? — Просто помог мне. И я хочу, чтобы он помог тебе. Ричи замолчал. Потом сказал тихо: — Скажи ему спасибо. За то, что вытащил тебя. А с остальным я сам разберусь. Эдди не стал спорить. Но знал: Ричи начинает уважать Рейнса. Даже не зная его в лицо. Их дни стали похожи на долгую, ровную дорогу. Эдди ходил на работу, Ричи уходил в клуб — но теперь реже. Два-три раза в неделю вместо пяти-шести. Денег стало меньше, но Эдди заметил, что Ричи начал чаще улыбаться. По-настоящему. Без наигранности. — Слушай, — сказал однажды Ричи, возвращаясь с прогулки. — Ты, похоже, стал не только моим соседом, но и моим личным терапевтом. — Это всё благодаря доктору Рейнсу, — ответил Эдди, не поднимая головы от книги. — Он меня научил, как разговаривать с такими сложными пациентами, как ты. — О, я сложный? — Ты невозможный. Ричи рассмеялся — громко, искренне. Эдди почувствовал, как от этого смеха что-то тёплое разливается в груди. Они всё ещё не целовались. С того первого раза прошло много времени — Эдди уже сбился со счёта. Иногда ему казалось, что это было в другой жизни. Иногда — что вчера. Они могли обняться. Коротко, по-дружески. Ричи мог положить голову ему на плечо, когда они смотрели телевизор. Эдди мог коснуться его спины, проходя мимо. Но каждый раз это было как шаг по тонкому льду — и никто не знал, выдержит ли этот лёд. А потом случился вечер, который Эдди запомнил на всю жизнь. Они сидели в комнате Эдди. Он — на кровати, поджав ноги. Ричи — на своём любимом стуле напротив, старом продавленном кресле, которое они так и не выкинули. Волосы Ричи, темные и вьющиеся на концах, отросли — и теперь достигали плеч. Глаза его по-прежнему накрашены чёрными тенями, резко, вызывающе, как у рок-звезды. Джинсовые шорты — те самые, короткие, обтягивающие бёдра. Эдди уже привык к такому виду, но всё равно каждый раз на секунду задерживал взгляд. — Ты оброс, — заметил он. — Знаю, — Ричи провёл рукой по волосам, откинул их назад. — Денег стало меньше. На парикмахеров не напасешься. Эдди посмотрел на него. Потом усмехнулся. — Давай я тебя подстригу. — Что? — Ричи поднял брови. — Ну, я дружу с острыми режущими предметами, — Эдди пожал плечами, пряча улыбку. Ричи секунду смотрел на него, потом расхохотался. — Ну ладно. Давай. Если я останусь лысым — будешь мне должен пожизненную аренду. Эдди принёс ножницы, расческу, старую простыню, чтобы прикрыть плечи. Ричи сел на табурет перед зеркалом, которое они притащили из коридора. Эдди встал за спиной, взял в руки прядь тёмных волос. — Не дёргайся, — сказал он. — Я всегда дёргаюсь, когда меня трогают за волосы, — ответил Ричи, но замолк и замер. Эдди начал стричь. Неловко, но осторожно. Отрезал понемногу, приглядываясь. Пальцы дрожали — не от страха, от сосредоточенности. — Ты похож на парикмахера в психиатрической больнице, — прокомментировал Ричи, глядя в зеркало. — Заткнись и смотри вперёд. — А если я хочу смотреть на тебя? — Тогда останешься кривым. Ричи скорчил рожу в зеркале — вытянул губы, закатил глаза. Эдди цокнул, закатил свои, но улыбнулся. Впервые за долгое время они просто веселились. Без тревожных мыслей о прошлом, без страха перед будущим. Ричи корчил рожи, дразнил Эдди, строил ему глазки в отражении. Эдди ворчал, закатывал глаза, но не мог сдержать улыбку. Ножницы щёлкали, волосы падали на пол, в комнате пахло шампунем и чем-то домашним, уютным. — Ну всё, — сказал Эдди через полчаса. — Поворачивайся. Ричи покрутил головой, посмотрел на себя в зеркало. Волосы стали короче, но не слишком — лёгкая небрежность, будто ветер растрепал. Эдди и сам удивился: получилось неплохо. — Это лучшая стрижка в моей жизни, — сказал Ричи. — Врёшь. — Честное слово. — Он встал, покрутился перед зеркалом, провёл рукой по затылку. — Ну как тебе, Эдс? Эдди стоял с веником в руках, сметал волосы в совок. Посмотрел на Ричи — на его красивые, всё ещё чуть влажные пряди, на веснушки на скулах, на глаза, обведённые чёрным, которые сейчас смотрели не насмешливо, а почти нежно. — Нормально, — сказал он. — Терпимо выглядишь. Ричи улыбнулся — медленно, тепло. Шагнул ближе, положил руку на талию Эдди легонько, почти невесомо. И поцеловал. Не так, как в первый раз — отчаянно, жадно. А мягко. Вдумчиво. Как будто пробовал на вкус. Губы тёплые, чуть солёные. Вдох — и его дыхание смешалось с дыханием Эдди. — Спасибо, — сказал Ричи, отстраняясь. Эдди кивнул. Не нашёл слов. И они разошлись — Ричи в гостиную, Эдди — на кровать, взять книгу, которую не читал уже час. Он сидел, уставившись в страницу, но не видел ни одной буквы. Губы горели. Внутри всё дрожало. И тут же накатил стыд. Тупой, липкий, откуда-то из детства. Ему стало стыдно — за то, что он хочет большего. За то, что этот короткий поцелуй заставил его дыхание сбиться, а тело — отозваться. Он опустил взгляд на свои джинсы. И замер. Член приподнялся, вырисовываясь через ткань. Эдди почувствовал, как кровь прилила к щекам, как стало жарко. Проклиная себя, он резко встал, схватил книгу, прикрылся ею, как щитом. — Я отлить, — бросил он, проходя мимо Ричи. Тот кивнул, не вынимая наушников, улыбнулся чему-то своему. Эдди запер дверь, сел на край ванны, закрыл лицо руками. Он не хотел, чтобы Ричи чувствовал себя предметом похоти. Не хотел, чтобы тот подумал, будто Эдди нужен только секс. Потому что это было не так. Совсем не так. Это было что-то огромное, пугающее, невыносимо нежное — и оно никак не вязалось с тем, как отзывалось тело. Он просидел в ванной минут десять, пока дыхание не выровнялось, а тело не успокоилось. Умылся холодной водой. Посмотрел на себя в зеркало — красное лицо, виноватые глаза. Когда он вышел, Ричи задремал— свернулся калачиком на диване, в запутанных наушниках, тихо посапывая. Эдди остановился, посмотрел на него. Потом медленно, стараясь не шуметь, накрыл его пледом. Ричи поцеловал его и на следующий день. Утром, когда Эдди ещё не до конца проснулся, а Ричи уже стоял на пороге его комнаты с двумя кружками кофе. Поставил кружки на тумбочку, наклонился, поцеловал в уголок губ — легко, будто пробуя. — Доброе утро, — сказал, улыбнулся, взял свою кружку и вышел. Эдди сидел на кровати, трогал губы и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, тягучее, похожее на сироп, которым мама поливала ему в детстве блины. Через день Ричи поцеловал его после ужина. Эдди мыл посуду, Ричи подошёл со спины, обнял за талию, поцеловал в плечо, потом в щёку, потом — развернул к себе — в губы. Коротко, но по-настоящему. Пальцы Эдди зависли в мыльной воде, посудина с глухим стуком упала обратно в раковину. — Идиот, — выдохнул Эдди, когда Ричи отстранился. — Знаю, — довольно ответил тот. Через неделю это стало ритуалом. Каждый день — один поцелуй. Иногда перед сном, когда Эдди уже лёг и укрылся одеялом, а Ричи присаживался на край кровати, наклонялся, шептал «спокойной ночи» и целовал — мягко, медленно, будто прощаясь до завтра. Иногда утром, когда оба ещё сонные и невыспавшиеся, и от кофе пахнет на всю кухню. Иногда просто так, ни с того ни с сего — Ричи останавливался посреди коридора, ловил его за руку, тянул к себе. Эдди никогда не целовал первым. Боялся. Казалось, что если он сделает этот шаг сам, то всё рухнет, рассыплется, окажется сном. Но он всегда отвечал. Сначала робко, неумело, потом — смелее, дольше. Каждый раз, когда губы Ричи касались его губ, Эдди чувствовал, как тело отзывается. Сердце колотится, дыхание сбивается, ладони потеют. И каждый раз — член вставал. Быстро, отчаянно, независимо от того, хотел этого Эдди или нет. Он краснел, отворачивался, прикрывался подушкой, книгой, чем угодно. Делал вид, что ничего не происходит, а сам проклинал себя за эту предательскую, животную реакцию. Он боялся, что Ричи почувствует, увидит, поймёт — и подумает, что Эдди такой же, как его клиенты. Которым нужно только одно. Которые смотрят на него как на кусок мяса. Поэтому Эдди прятался. Отворачивался, уходил в ванную, сидел там, пока всё не утихало. Ричи никогда не спрашивал. Может, не замечал. Может, делал вид, что не замечает. Но поцелуи не прекращались. И это было самым прекрасным событием в жизни Эдди.

***

 Эдди окончательно бросил пить. Конечно, не в один день, не по щелчку. Просто однажды Эдди обнаружил, что прошла уже неделя, а он ни разу не потянулся к бутылке. Потом две. Потом месяц. Желание исчезло — не полностью, нет, иногда по вечерам, когда становилось тоскливо, внутри шевелилось что-то знакомое, тянущее к спиртному. Но это уже не было потребностью. Не было той дикой, животной нуждой, которая заставляла его дрожащими руками наливать водку в стакан, лишь бы что-то чувствовать. Теперь он чувствовал. И это было страшно — но уже не хотелось заливать страхи алкоголем. Одиночество ушло. Не полностью, но Эдди больше не просыпался с мыслью, что он один во всём мире. Рядом кто-то дышал, кто-то воровал его кружки, кто-то оставлял на кухне недоеденные бутерброды и включал классическую фортепианную музыку по ночам. Эдди привык к этому шуму, к этим следам чужого присутствия. И когда Ричи не было дома, в квартире становилось слишком тихо. Слишком пусто. С лезвиями дело обстояло иначе. Эдди всё ещё резал себя. Не каждый день, не как раньше — не глубоко, не до крови, текущей по рукам. Теперь он прятал лезвия в старую коробку из-под обуви, доставал их только в самые тёмные вечера, когда депрессия накатывала особенно сильно. Резал ноги — там, где Ричи не увидит. Там, где шрамы можно спрятать под джинсами. Он не хотел, чтобы Ричи знал. Не хотел, чтобы тот смотрел на него с жалостью или, хуже того, с чувством вины. «Я справлюсь сам», — думал Эдди, заклеивая свежие порезы пластырем. Депрессия не отпускала. Она стала тише, спокойнее — теперь это была не ураганная боль, а привычный фоновый шум. Как старая, надоевшая пластинка, которую лень переставить. Эдди научился жить с этим шумом. Не бороться — сосуществовать. Он позвонил Рейнсу в среду вечером. Ричи ушёл в клуб, но обещал вернуться пораньше — сегодня был «лёгкий клиент», как он выражался. Эдди сидел на кухне, пил чай и слушал гудки. — Эдди, как дела? — голос Рейнса был ровным, чуть уставшим. — Доктор, я… — Эдди запнулся. — Я не пью. Уже больше месяца. Вообще. — Вообще? — переспросил Рейнс. — Вообще. Ни капли. Даже пиво не пью. На том конце провода повисла тишина. Потом Рейнс выдохнул — долго, шумно. — Эдвард, — сказал он. Голос дрогнул. — Я горжусь тобой. Ты даже не представляешь, как я горжусь. Эдди прижал трубку к уху, закрыл глаза. Чувство, которое разлилось в груди, было незнакомым. Тёплым. Светлым. — Я так боялся, что вы скажете что-то вроде «это временно», — признался Эдди. — Нет, — твёрдо ответил Рейнс. — Я не пророк и не буду делать прогнозов. Но то, что ты сделал — это огромный шаг. Ты не просто не пьёшь. Ты выбираешь жизнь каждый день. Это стоит признания. — Спасибо, — выдавил Эдди. — Не благодари. Это твоя заслуга, а не моя. Они поговорили ещё немного — о работе, о погоде, о том, что Эдди стал чаще улыбаться. Рейнс спросил про Ричи, Эдди рассказал про поцелуи — смущаясь, сбиваясь, но чувствуя, что ему это нужно. — Извините, конечно, за подробности, но  нормально ли то, что я возбуждаюсь? — спросил он тихо. — И что мне стыдно за это? — Нормально, — спокойно ответил Рейнс. — Ты боишься быть похожим на тех, кто причинял ему боль. Но ты не такой, Эдди. Ты тот, кто накрывает его пледом, когда он спит. Поверь, Ричи это чувствует. Эдди повесил трубку и сидел, глядя в стену. На душе было странно — спокойно и тревожно одновременно. Ричи вернулся. Прошёл на кухню, бросил ключи на стол. Выглядел уставшим — под глазами синяки, макияж немного размазан. Но когда увидел Эдди, улыбнулся. — Твой доктор всё ещё зануда? — спросил он, увидев телефон в руке Эдди. — Всё ещё, — ответил Эдди. Ричи подошёл ближе, опёрся на стол рядом с ним. Посмотрел внимательно. — Расскажешь, как день прошел? — Потом, — сказал Эдди. — Ладно. — Ричи наклонился и поцеловал его. Коротко, привычно. Эдди ответил — тоже коротко, тоже привычно. Но внутри всё равно ёкнуло. — Иди мыться, — сказал Эдди, отворачиваясь. — От тебя чужими духами пахнет. Ричи кивнул и ушёл в ванную. А Эдди остался сидеть, слушая шум воды, и думать о том, как странно устроена жизнь — она может быть невыносимо тяжёлой и одновременно самой прекрасной вещью на свете.

***

Поздний вечер. Ричи всё ещё не спал — сидел в гостиной, листая журнал про моделей и тихо напевая что-то себе под нос. Эдди мыл посуду после ужина, неспешно, с каким-то медитативным спокойствием. Он не слышал, как Ричи подошёл. Только почувствовал тёплые руки на талии, а потом — губы на шее. Мягко, чуть влажно. — Ричи, — сказал он, не оборачиваясь. — Я мою посуду. — А я тебя целую, — раздалось из-за плеча. — Мы оба заняты делом. Эдди хотел огрызнуться, но Ричи развернул его, прижал спиной к раковине, заглянул в глаза и поцеловал. Не так, как раньше. Не быстро, не привычно. Глубже. Медленнее. Будто пробуя на вкус, растягивая удовольствие. Эдди замер на секунду — а потом ответил. Сжал мокрые пальцы на руках Ричи, потянул ближе, сам не понимая, что делает. Поцелуй становился жёстче, настойчивее. Губы Ричи были тёплыми, язык скользнул по нижней губе Эдди, и от этого движения всё внутри перевернулось. Ричи провёл рукой по спине Эдди, спустился ниже, залез под свитер — пальцы холодные, но от них по коже побежали мурашки. Погладил поясницу, потом поднялся выше, скользнул по груди, задел сосок. Эдди задышал. Часто, тяжело. Почувствовал, как кровь приливает вниз, как член упирается в ширинку джинсов. Стало жарко, душно, тесно. Он попытался отодвинуться, но Ричи не отпускал, продолжал целовать, поглаживать, сводить с ума. — Ричи, — выдохнул Эдди в губы. — Не надо. Я не могу. Он оттолкнул его — не сильно, но решительно. Отвернулся, присел на корточки, делая вид, что поправляет пакет под раковиной. На самом деле — просто пытался прикрыть торчащий член, который предательски выдавал его состояние. Ричи не отступил. Стоял рядом, смотрел сверху вниз. Не насмешливо — скорее с недоумением. — Эдс, ты чего? — Ничего, — буркнул Эдди, не поднимая головы. — Просто… я больше не могу целоваться, ладно? — Почему? — Потому что! — рявкнул Эдди. Потом выдохнул, сдался. — Потому что я возбуждаюсь, понял? От твоих поцелуев. Каждый раз. И мне стыдно, Ричи. Мне пиздец как стыдно. Он поднялся, сел на табурет, спрятал лицо в ладонях. Ричи улыбался и молчал — целую вечность, как показалось Эдди. Потом присел рядом. Не касался. — Возбуждаешься? Эдди убрал руки. Посмотрел на Ричи — на его накрашенные глаза, кудрявые волосы, красивую ухмылку.  — У меня давно не было секса, — сказал он глухо. — Очень давно. Последний раз — по пьяни, с какой-то бабой, которой я даже имени не запомнил. И до того — тоже. Я нихрена не помню. Всё в тумане. Бутылка, потом темнота, потом утро и чувство, что меня вымазали в дерьме. — Ну так это легко исправить, — Ричи посмеялся, положил руку Эдди на колено, — Стыдно то почему? — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя предметом, — выдохнул Эдди. — Не хочу, чтобы ты думал, что мне нужен только секс. Мне не нужен только секс, Ричи. Мне нужен ты. Целиком. Но когда ты целуешь меня, меня колотит. Тело отзывается. И я не знаю, как это контролировать, и мне стыдно, потому что я не хочу быть похожим на твоих клиентов. Ричи слушал. А потом — рассмеялся. — Эдс, ты дурак. — Я знаю. — Ты не похож на них, — Ричи взял его за руку. — Ты вообще не похож ни на кого, кого я встречал. Эдди кусал щеки.  — И ты точно никак не клиент, — сказал Ричи, улыбаясь слишком по-теплому,  — Ты даже не любовник. Ты — Эдди. Эдди молчал. Горло сдавило. — Иди сюда, — Ричи потянул его на себя, обнял, прижал голову к своей груди.  Эдди кивнул, уткнувшись носом в шею Ричи. Пахло табаком, дешёвым шампунем и чем-то тёплым, родным. Ричи гладил его по спине, а потом снова усмехнулся — той самой своей усмешкой, от которой Эдди хотелось то ли ударить его, то ли засмеяться в ответ. —Если честно, — сказал Ричи, чуть отстраняясь и заглядывая ему в лицо, — я хочу тебя с самого начала, Каспбрак. Ты даже не представляешь, какой ты секси, когда злишься. Эдди моргнул и вскинул брови. — Ну да. Эти твои вечные «пошёл нахуй», нахмуренные бровки. Так что не надо мне тут про стыд. У меня на тебя член встаёт регулярно, и я не собираюсь это скрывать. — Ты ненормальный, — выдавил с улыбкой Эдди. — А ты только сейчас заметил? Ричи снова притянул его ближе, уже не так нежно — по-хозяйски.  — Слушай, Эдс. Я люблю секс. Понимаешь? Само по себе это красиво. Просто у меня он всегда был грязный. Но когда два человека влюблены… — он помолчал, подбирая слова. — Это другое. Это может быть красиво. И я хочу этого с тобой. Потому что я тебя люблю. И да, меня тоже возбуждают твои поцелуи. Очень сильно. Эдди сглотнул. — Мне всё равно стыдно, — сказал он, глядя в пол. — И я никогда не был с парнем. Я нихрена не знаю, что там вообще надо делать. — Всё бывает в первый раз.  Эдди лишь закатил глаза и исподлобья посмотрел на Ричи.  — Эдс, ты серьёзно думаешь, что я стану тебя оценивать? Это же не экзамен. И не выступление. Никто не требует от тебя техники или опыта. Давай просто… будем делать то, что хочется. Без плана. Без обязательств. Эдди улыбнулся. Ричи наклонился и поцеловал его. Медленно, вдумчиво, без прежней осторожности. Эдди ответил — и на этот раз не отстранился, не сбежал в ванную. Просто целовался. Долго. Ричи гладил его по спине, по затылку, запускал пальцы в волосы. Эдди отвечал — неумело, сбивчиво, но честно. Они целовались так, будто догоняли всё то время, что молчали. Будто боялись остановиться. Но ничего больше не произошло. Ричи не пытался залезть под одежду, не настаивал, не торопил, Эдди не скрывал своего возбуждения. Они просто целовались — и всё. — Пошли фильм смотреть, — сказал Ричи, усмехаясь. — Ходячий стояк. Он взял Эдди за руку — просто взял, переплёл пальцы — и потащил в гостиную. — Это ты ходячий стояк, — буркнул Эдди, но не выдернул руку. — О, без сомнений, — довольно ответил Ричи. — Но тебе нравится. Эдди ничего не сказал. Только сжал пальцы сильнее. И с этим спокойствием в груди, которое он так долго искал, он наконец позволил себе просто выдохнуть и быть собой. Потому что любить — оказалось так же естественно, как дышать.