Fate

Прошло не меньше года. Может, даже больше.   Эдди уже плохо помнил, когда именно Ричи перестал быть просто соседом по квартире, которого хотелось послать нахуй с порога. Это случилось не в один день, не после какого-то очередного большого разговора и не из-за одного особенно трогательного вечера. Просто однажды он понял, что ждёт, когда в замке повернётся ключ. Что не засыпает сразу, если Ричи ещё не вернулся из клуба. Что оставляет на кухне вторую кружку, хотя раньше пил чай в одиночестве и всегда с таким видом, будто его заставляли. Конечно, бывали времена, когда всё шло наперекосяк. Как в тот вечер, когда Эдди ввалился домой слегка поддатый и злой как чёрт, а Ричи опять устроил бардак и разбросал окурки по всей квартире. Ричи повернулся к нему и выдернул наушник из уха.   — Опять выпил после работы?   — Опять лезешь в мои дела?   — Не лезу. Просто твои дела воняют на всю квартиру.   — Твои дела тоже воняют на всю квартиру, так они, к тому же, ещё и валяются на каждом шагу! — Эдди откинул ногой окурок в сторону. Из наушников Ричи до него донеслась классика времен романтизма.   — Шопен? — вырвалось у Эдди, вскинувшего брови. — Как ты можешь слушать Шопена?   — А что? Хороший композитор, — Ричи смотрел на Эдди, не моргая.   — Хороший, не спорю, — Эдди показушно оглядел парня, — Но явно для другого контингента.   — Для алкашей типа?   — Чего?   — Ну, для алкашей, вроде тебя?   — При чём здесь я?   — При том, что не тебе, инфантильному пропитому насквозь алкашу, потакать мне и говорить, что классика не для меня. Эдди закипал всё сильнее.   — Ну извини, что задел твои чувства! Просто вылетело из головы, что я у себя дома, а не в борделе.   — Это не твой дом, а мой.   — Ты сдаёшь мне комнату!   — А ты ожидал заселиться и увидеть здесь такого же затюканного мужика, режущего вены и за километр воняющего перегаром?   — Ну уж точно не разрисованного пидора!   — Даже не знаю, что хуже: краситься или резать вены? — отчеканил Ричи и демонстративно кинул лежащий на диване окурок прямо в Эдди. Вспышка гнева заполонила разум последнего. Он накинулся на Ричи, врезав тому прямо по скуле. Тот принял удар, прикрыв глаза, а затем вскочил и одним движением опрокинул Эдди на пол.   — Ты зря это сделал… — он покачал головой и вздохнул. — Смотри, чтобы ночью, пока ты сладко спишь, я своим пидорским членом не проделал тебе дырку в глотке! Но наутро они молча пили чай — как ни в чём не бывало. Такие ссоры случались не раз: из-за алкоголя, оплаты аренды, разногласий. Ричи мог снова смотреть тупые фильмы на полную громкость, Эдди орать и швыряться вещами. Но они всегда возвращались друг к другу, несмотря на всю дрянь, заполняющую их жизни. И постепенно у них выработался свой порядок. Ричи возвращался поздно, шумно, с порога бросал что-нибудь дурацкое вроде:   — Я дома, моя токсичная маленькая семья, можете начинать обожать меня. Эдди, не отрываясь от плиты или от заваривания чая, всегда отвечал одинаково:   — Ещё одно слово — и я тебя придушу. — Обещания, обещания, — довольно тянул Ричи и уже через минуту оказывался на кухне. Они пили чай. Теперь — почти всегда чай, а не пиво. Эдди сначала ворчал, что это идиотская замена и вообще «это не отдых, а издевательство с кипятком», но потом как-то незаметно сам начал ставить чайник первым. Ричи больше не покупал пиво даже себе. Иногда Эдди срывался и тянулся к бутылке, но Ричи всегда давал повод этого не делать. И Эдди держался, не пил. — Пиво только по выходным, — напоминал Ричи лениво, опираясь плечом о дверной косяк. — И то, если ты будешь себя хорошо вести.   — Опять твои правила, ты сейчас серьёзно?  — Абсолютно. И этого хватало. Иногда они ужинали на кухне, сидя друг напротив друга, иногда — прямо на диване, с тарелками на коленях. Ричи всегда включал самые глупые по мнению Эдди фильмы и смеялся там, где смеяться было не над чем.  — Ты же понимаешь, что это дерьмо? — как-то спросил он, не отрывая взгляда от экрана. — Конечно, понимаю, — ответил Ричи. — Поэтому и смотрю с тобой. С тобой даже дерьмо становится шедевром. — Иди ты. — Ага, сначала чай допью. И это постепенно стало привычкой. Бытовой, простой, невыносимо естественной. Они расходились по комнатам не в разобщённости, а как будто просто на время закрывали двери, чтобы потом снова открыть их утром. Эдди лежал в темноте и слышал, как Ричи возится за стеной, матерится, роняет что-то на пол. И почему-то от этого Эдди чувствовал себя лучше. А потом появились прогулки. Сначала — до магазина. Потом — до аптеки. Потом — просто «пройдёмся, Эдс, у тебя и так лицо как у человека, который не видел солнца лет двести». Эдди каждый раз отнекивался, но всё равно шёл. Они гуляли по одним и тем же маршрутам: до кафе на углу, где они всегда покупали кофе; мимо парка, где по вечерам всегда было пусто и тихо; доходили до карьера, смотрели на воду, наслаждались природой. — Опять вы? Очень странная из вас пара, — однажды буркнула им кассирша, когда Ричи, как обычно, заказал себе стакан чая, а Эдди — кофе и булку с маком. Ричи только подмигнул ей. — Мы не пара, мадам, мы культурный упадок в чистом виде. Эдди закатил глаза. — Тебе бы рот зашить. — А тебе бы перестать смотреть на меня так, будто я тебе нравлюсь. Эдди хотел сказать что-нибудь едкое, но почему-то замолчал. Ричи тоже не стал дожимать шутку. Просто взял свой стакан и пошёл дальше, а Эдди поплелся рядом. И вот так, между шагами, между витринами, между дешёвым кофе и вечерним воздухом, они начали узнавать друг друга по-настоящему. По мелочам. По тому, как Эдди морщит нос, когда врёт. По тому, как Ричи замолкает на полуслове, если тема касается прошлого. По тому, как оба делают вид, что им всё равно, хотя на самом деле слушают друг друга так, будто от этого зависят их жизни. Эдди первым рассказал про родителей. Не потому что хотел, а потому что однажды просто решил, что Ричи должен об этом знать. Они сидели на бревне у каньона. Было холодно, Ричи курил, а Эдди держал в руках стакан с уже остывшим кофе и смотрел в воду. — Мои родители были классными. Я помню, как мама целовала меня перед сном, и как папа учил меня кататься на велике, — сказал он вдруг, так сухо, будто сообщал о прогнозе погоды. — Они попали в аварию. Мать с отцом. Всего лишь одна ошибка стоила им жизни. Я тогда был ещё совсем ребёнком. И потом... ну, всё пошло по пизде. Ричи не перебил. Даже не пошутил. — Я стал жить с бабкой. Она за мной не следила особо, я даже не помню, чтобы мы разговаривали. Да и мне, как будто, это не нужно было. Я приходил домой после школы, хавать, как обычно, нечего. Я запирался в туалете и резал руки. В четырнадцать стал выпивать, курить. Потом и она умерла. — Эдди забрал у Ричи сигарету, затянулся, — Нихуя для меня не сделала, зато в наследство вписала. Я остался один наедине со своим ебанутым желанием сдохнуть вслед за ними. Уже не помню всех подробностей, но помню — было хуево.   Ричи мрачно взглянул на небо. — Понимаю, — тихо сказал он. — Понимаешь? — Ну, может, и не понимаю. Знаю, каково это — остаться одному.  — Ты сейчас очень мерзко хорош в этой своей мудрости. Ричи усмехнулся. — Да, я такой. Потерпишь. И Эдди терпел. Ричи, в свою очередь, тоже говорил о себе всё больше. Не сразу, не красивыми словами — просто выдавливал из себя куски из своей жизни. Стал говорить то, что слишком долго пылилось глубоко внутри. Про то, что не знает ничего о материнской любви. Про детский дом. Про то, как быстро там учишься не ждать. Про то, что у него никогда не было дома в том смысле, в каком этот дом существует у других людей. — Я часто сбегал из детдома. Уже в двенадцать я знал места, где можно переночевать, — сказал он однажды, сидя на подоконнике на кухне, — Знал людей, которые могут меня накормить. Знал магазины, в которых нет камер. Знал, где поделятся сигаретой за минет. Эдди сидел рядом, на полу, оперевшись на холодильник спиной, и молча слушал.  — А слово «дом» всегда звучало как что-то чужое. Как будто не про меня. Эдди подался вперед и сочуствующе похлопал Ричи по свисающей ноге, сомкнул губы, а после тихо спросил: — А сейчас? Ричи посмотрел на него и чуть улыбнулся. — Сейчас уже, наверное, начинаю понимать, что это такое. Эдди не ответил. Но почему-то после этого весь вечер ходил по квартире чуть тише, чем обычно. Постепенно Ричи стал для него тем самым местом, куда хочется вернуться. Не в буквальном смысле даже — хотя и в буквальном тоже. Когда Ричи поздно приходил из клуба, уставший, с размазанной тушью и следами на теле от чужих рук, Эдди уже ждал его дома. Они всё чаще касались друг друга случайно. Коленями под столом. Плечами в узком проходе. Пальцами, когда один передавал что-то другому. И каждый раз в этих прикосновениях было что-то лишнее — не сказанное, не названное, но ощутимое кожей. Однажды Ричи вошёл особенно тихо. Это само по себе было подозрительно. Эдди поднял голову от книги и сразу нахмурился. — Ты чего такой? Ричи попытался отшутиться, но не вышло. Он снял куртку слишком медленно, будто каждое движение отдавалось болью. Эдди встал, подошёл ближе и только тогда увидел синяки — на скуле, на шее, под ключицей. Лицо у него сразу стало жёстким. — Кто это сделал? Ричи на секунду отвёл взгляд. — Да клиент один. Очередной мудак, решивший, что раз платит, то может делать всё что угодно. Эдди сжал челюсть. — И что именно он делал? Ричи опёрся о стол, посмотрел в сторону и заговорил.  — Сначала просто секс. Потом лапал так, будто я не человек, а кукла какая-то. Потом ударил, когда я попросил его остановиться. Ну и дальше по классике: злая рожа, грязные руки, мерзкая пасть, куча вонючего пота и эти его тупые фразы про то, какой я «маленький красивый ублюдок». Эдди закрыл глаза на секунду. — Я его убью. Ричи, несмотря на синяк у скулы, коротко усмехнулся. — Вот за это я тебя и люблю, Эдс. Исключительно как угрозу обществу. Эдди посмотрел на него исподлобья. — Я не шучу. — Знаю. И вот это «знаю» прозвучало слишком спокойно. Они молча прошли на кухню. Эдди развернулся к чайнику, чтобы не смотреть на него. — Ты же тоже меня бьешь, — по-доброму посмеялся Ричи, переминаясь с ноги на ногу. — Сядь. — Приказываешь? — Да, блять. Сядь. Ричи сел. Эдди поставил перед ним кружку, потянулся к его лицу и заправил его спутанные волосы за ухо. В этот раз он делал это чуть дольше, чем нужно.  Это было почти не заметно. Но между ними такие вещи замечались сразу. — Я бью любя, — вдруг сказал Эдди, — И за дело.  — Знаю, Эдс,— Ричи поднял голову, — Угроза обществу. Но не мне.  Однажды Эдди вдруг понял, что за всю рабочую смену он ни разу не подумал о бутылке. Это случилось в середине дня, в душном помещении склада, где пахло картоном и пылью. Он таскал коробки, ругался про себя на всё подряд, потом остановился у стеллажа и внезапно заметил: в голове тихо. Никто не шептал про спиртное. Никто не напоминал, как легко можно купить бутылку по пути домой. Мысль пришла и сама же его раздражила. Вечером он рассказал об этом Ричи почти небрежно, как будто речь шла о футболе. — Сегодня не думал о выпивке весь день, — он сидел на кухне, пил чай и разглядывал картину, висящую над столом. — Это, наверное, очень глупо звучит. Ричи откинулся на спинку стула. — Ни хрена не глупо. Это охуенно. — Не надо так радоваться, я ещё могу сорваться. — Конечно, можешь. Ты не святой, Эдс. И слава богу, мне не нравятся святые. Они скучные. Эдди хмыкнул, но уголок рта всё-таки дрогнул. — Тогда у меня для тебя новый договор, — сказал Ричи. — Убираем наше правило «пить только по пятницам». Если хочется пить — говоришь мне. И мы делаем что-то такое, что будет лучше выпивки.  — Что может быть лучше выпивки? — Не знаю, минет?  Эдди покосился на Ричи. — И кто кому сосать будет? — Расслабься, я шучу, — Ричи слегка толкнул Эдди в плечо, — Можем фильм посмотреть, поговорить о погоде, поиграть в карты. — Думаешь, это поможет? — Не знаю. Но мне нравится думать, что поможет. Так проходили дни, недели, месяца. Эдди созванивался с Рейнсом уже реже, но тот всё равно каждый раз отмечал его успехи. Да, Эдди все также чувствует пустоту, все также иногда тянется к бутылке и по прежнему прячет под подушкой лезвия, — но это уже не выживание. Это жизнь, которая Эдди начала нравиться.  — Слушай, Эдс, а ты помнишь нашу первую встречу? — Сложно забыть, — Эдди повернулся к Ричи, — ты с порога заявил, что я боюсь пауков.  — А ты не боишься? — В жизни есть вещи куда более страшные. Они лежали в гостиной рядом с диваном и смотрели в потолок. Доктор Рейнс посоветовал Эдди сделать что-то непривычное для себя, а после подумать о своих ощущениях и рассказать ему. Эдди не знал, что для него непривычно, и Ричи предложил свою идею. Эдди сам не понял, как уже оказался на полу.  — Даже капельку не боишься?  — Нет, — раздраженно выпалил Эдди, — Смотри в сраный потолок и отслеживай свои ощущения! — Я чувствую, что у меня болит задница. Слишком твердо.  — Ты невозможный. — Зато твой. Эдди тут же нахмурился. — Что? Ричи только рассмеялся и поднял брови, сдаваясь. — Всё, всё, не делай такое лицо. Я просто в смысле — твой ебаный сосед. Не нервничай. Но Эдди уже отвёл взгляд. И почему-то именно после этих слов в комнате стало странно жарко. Ни один из них не сказал об этом вслух. Ни когда Ричи возвращался домой и смывал макияж, показывая себя таким, какой есть. Ни когда Эдди ставил чайник и готовил ужин на двоих, не спрашивая, просто потому что знал, что Ричи придёт голодный и уставший. Ни даже когда Ричи однажды провёл пальцами по выбившимся из кофты уже затянувшимся шрамам Эдди. Сделал это очень легко, почти осторожно. Они просто продолжали быть рядом. И чем дольше это длилось, тем труднее становилось назвать это только дружбой. Эдди сидел на кровати, теребя манжеты на рубашке.  — Как ты себя чувствуешь в последнее время? — спросил Рейнс по ту сторону трубки. — Я чувствую себя намного лучше, — выдал Эдди, глядя на пустой стул напротив, — А у вас как дела?  — У меня отлично, я рад, что тебе лучше. Как дела обстоят с лезвиями, тоже хорошо? Эдди слегка помрачнел. — Не всегда. — Ты стал чаще говорить о том, что происходит в течение дня. Это хорошо. Ты не только рассказываешь о срывах, но и замечаешь промежутки, когда тебе легче. Ты молодец. — Ну да, — Пробормотал Эдди. — Промежутки. Очень красивое слово для того, что обычно просто не успело пойти по пизде. — Иногда этого достаточно, — мягко сказал Рейнс. — Не всё должно быть мгновенным. Не всё меняется по команде или по нажатию на кнопку.  Эдди фыркнул. — Жаль. Я бы хотел нормальную голову по кнопке. Рейнс чуть улыбнулся. — У всех свои кнопки, Эдди. Моя кнопка – это моя собака. У тебя тоже есть кнопка, и я даже знаю, какая…  На этом месте Эдди, как обычно, замолчал на пару секунд, а потом всё же сказал: — Ричи через пару часов вернётся. Я, наверное, пока начну готовить. — Хорошо. Звони завтра.  Эдди уже хотел бросить трубку, когда Рейнс вдруг добавил: — И удачи тебе вечером, Эдвард. Эдди замер.  — С чем именно? Доктор только усмехнулся. Эдди услышал это сквозь шум плохой сотовой связи. — Со всем этим. Почему-то Рейнс всегда ведет себя как человек, который знает ответ раньше, чем зададут вопрос. Эдди не понял, что именно в этом диалоге его задело, однако почувствовал какое-то слишком точное, слишком понимающее попадание, почувствовал кожей, но значения не придал. Только буркнул что-то вроде «ага» и отключился. Ричи вернулся поздно. Квартира была почти чёрной. Кухню слабо освещал уличный фонарь. Эдди поставил чайник ещё до того, как услышал ключ в замке, и теперь стоял у гарнитура, опираясь поясницей на столешницу. В комнате было тихо. Даже холодильник гудел как будто вполголоса. — Эй, Эдс, ты дома? — голос Ричи прозвучал из коридора, задорно, но всё же устало. — Нет, блять, я привидение, — ответил Эдди, скрестив руки на груди. — Не веди себя как сучка в пмс, — Ричи снял обувь и повесил кожанку на крючок, — Нихуя же не видно. Ричи вошёл на кухню, уже переодетый — привычные короткие шорты, но уже не джинсовые, а мягкие, удобные. Мокрые после умывания пряди волос, с которых всё ещё стекает вода. Эдди разглядел, что Ричи смыл косметику с глаз, снял очки. Вокруг всё стало слишком по-домашнему. — Я скучал, — заявил он с порога. Эдди хмыкнул, достал две кружки. Поставил перед Ричи тарелку с супом. — Садись. Чай скоро будет.  Ричи сел за стол, потом, как обычно, вытянул ноги и чуть откинулся назад, пытаясь без очков разглядеть хотя бы силуэт Эдди. — Как твой день? — спросил он неожиданно тихо. Эдди бросил на него взгляд через плечо. — Нормально. — Это значит «плохо» или «очень плохо»? — Это значит нормально, Ричи. — Нормально у тебя бывает редко. Эдди поставил кружку на стол чуть резче, чем нужно. — Работал. Коробки таскал. Людей терпел. Не пил. Не резал руки. Доволен? Ричи не ответил сразу. Он помолчал, глядя в одну точку, как будто проверял интонацию каждого сказанного слова на лживость. — Да, — сказал он наконец. — Доволен. Он потянулся за кружкой и обхватил её ладонями. Потом добавил уже своим обычным, чуть насмешливым тоном: — А у меня сегодня была девушка. Симпатичная, совсем еще юная. Наркоманка, походу, судя по шрамам от иглы.  Эдди скривился. Почему-то теперь подробности с работы Тозиера ему не только не нравились, а стали даже, в какой-то степени, обидными. — Прекрасно. — Да, я тоже подумал, что она прекрасна. Особенно когда она начала просить трахать её грубее.  — И? Ричи пожал плечами. — Ну, я всё делал,— он сделал паузу, глотнул чаю, — Но… Не знаю почему, член постоянно падал. Она потребовала, мол, раз у меня не стоит, назвать её грязной девочкой и хорошенько отшлепать. Я сказал, что за это ей придётся платить отдельно. Она обиделась и ушла не заплатив. — Удивительно, — сухо сказал Эдди. Ричи усмехнулся, потом вдруг спросил: — А правда — ты сегодня нормально себя чувствовал? Эдди опустил взгляд в чай. — Да. — Эдс. — Ну, почти. — Что значит «почти»? Эдди помолчал. — Ну я недавно разговаривал с Рейнсом — это была хорошая часть дня. А так, голова была тяжёлая. И хотелось выпить, но не очень сильно. В целом, все реально нормально. — Не очень сильно — это уже прогресс. — Не начинай. — Я не начинаю. Я констатирую, блять, чудо. Эдди фыркнул, но всё же улыбнулся. Он ненавидел это — то, как легко Ричи умел выбивать из него реакцию. И ещё больше ненавидел то, что ему это нравилось. В темноте, Ричи доедал суп, Эдди, стоя на том же месте, пил чай маленькими глотками. Они говорили о чём-то совсем обычном: о людях в магазине, о сломанной лампочке у подъезда, о том, что в кафе на углу снова подали пережаренные тосты. Эдди расслабился. Теперь не хотелось язвить или по-глупому обороняться. А потом Ричи встал. Эдди не сразу понял зачем. Только увидел, как тот обошёл стол, остановился напротив, облокотился руками на тумбу, о который Эдди сейчас упирался поясницей. Это было слишком близко для обычного разговора. — Ты чего? — спросил Эдди, уже чувствуя, как в груди становится тесно. Ричи посмотрел на него сверху вниз. Потом — совсем тихо — сказал: — Я весь вечер хотел подойти к тебе. Эдди замер. — Ричи. — Нет, погоди. Я серьёзно. Голос у него стал ниже, без дурацкой лёгкости, без привычной маски. И от этого стало страшнее, чем если бы он сейчас просто молчал. — Сегодня я отказал почти всем клиентам. Я не мог сосредоточиться. Мне не хотелось никого трогать, хотелось просто покрутиться на пилоне, получить свои копейки и уйти, — Ричи говорил без остановки, на одном дыхании,— Я всю дорогу домой думал только о том, что ты тут, — продолжил Ричи. — Что ты, наверное, опять ставишь чайник, как будто это самое важное дело на свете. Я не знаю, я проснулся сегодня утром и вдруг понял, что мне от этого… хорошо. Понимаешь? Эдди не ответил. Он просто смотрел на него, будто на очень опасную вещь. Ричи придвинулся ещё на полшага. — Я не знаю, как это у тебя устроено, — тихо сказал он. — Но если ты сейчас скажешь мне остановиться, я остановлюсь. Эдди почувствовал, как всё внутри сжалось. Не от страха даже — от какой-то тупой, почти болезненной ясности. Потому что он уже давно знал, чего хочет. И именно поэтому его так испугало, что это сейчас происходит всерьёз. Ричи наклонился. И поцеловал его. Это не было красиво. Не было похоже на сцену в кино. В этом не было ничего лёгкого или случайного. Только слишком долго сдерживаемое движение вперёд, слишком много молчания, слишком много вечеров рядом, слишком много чашек чая и неловких прикосновений, когда они оба делали вид, что ничего не замечают. Эдди застыл на долю секунды. Потом резко оттолкнул его ладонью в грудь. — Ты охуел? — вырвалось у него, и голос прозвучал глухо, почти испуганно. Ричи даже не отшатнулся толком — только замер, тяжело дыша, будто сам не до конца понял, что сделал. — Да, наверное, — хрипло усмехнулся он. — Но… Я не жалею об этом. Эдди отвернулся, резко, будто обжёгся. Пальцы сами сжались в кулак. Внутри всё разом стало пустым и горящим. Он почувствовал, как поднимается паника — не потому что Ричи поцеловал его, а потому что ему понравилось. Потому что хотелось ещё. Потому что этот короткий, почти грубый поцелуй сделал с ним что-то таким образом, к которому он не был готов. Ни телом, ни головой, ни этой своей вечно сломанной осторожностью. Он ненавидел себя за то, что у него дрожат руки. — Я... — начал Эдди. И не смог продолжить. Ричи смотрел на него почти растерянно, но всё равно с этой своей упрямой честностью. — Я вижу, что ты тоже этого хочешь. Чувствую. Эдди резко усмехнулся, но смех вышел ломким. — Господи, ты ещё и телепат теперь? — Нет, я просто не совсем слепой. Эдди стиснул зубы. — Давай я, блять, ещё годик подумаю и дам тебе официальный ответ, устраивает? Ричи моргнул, а потом на его лице что-то дрогнуло — не улыбка даже, а её тень. — О, отлично. Обожаю дедлайны. Они постояли так ещё немного. Слишком близко. Слишком тихо. Эдди слышал его дыхание. Своё — ещё громче. И не двигался. Ричи закрыл глаза.  — Слушай… — он выдохнул, будто сам не был уверен, что скажет дальше. Пальцы осторожно коснулись спины Эдди. — Я…   Он тихо усмехнулся, нервно, почти беззвучно, — Чёрт. Просто… поцелуй меня. Ладно? И в этой темноте, в этом шепоте Каспбрак нашел всё, что ему было нужно. Собрал все свои силы в кулак. Он потянулся к Ричи — почти злой от собственной слабости, от того, что больше не может выдержать это расстояние. На этот раз всё было иначе. Не резкий порыв, не проверка, не испуг. Просто тихое, тяжёлое признание, которое они не могли сказать словами. Эдди чувствовал чужие пальцы у себя на спине, тепло ладоней, проникающее под свитер, осторожность, которая почему-то ранила сильнее любого напора. Ричи не торопился. Только отвечал на поцелуй и нежно гладил Эдди, будто боясь спугнуть. Поцелуй становится глубже, медленнее — но не легче. В нём есть тепло, есть сильное желание, но под ним чувствуется что-то острое, как заноза под кожей. Каждое движение будто чертит границу, перейдя за которую уже нельзя будет сделать вид, что ничего не произошло. Эдди сжимает шею Ричи сильнее, чем нужно, пальцы дрожат. Он целует так, словно пытается одновременно и притянуть его ближе, и оттолкнуть — и в этом есть злость, страх и отчаянная потребность не останавливаться.  Воздуха не хватает. Желание накрывает резко, почти оглушающе, и теперь оно вырывается сразу — целиком, без контроля. Ричи тянется ближе, почти невольно. Его рука ложится на талию — осторожно, но пальцы всё равно сжимаются сильнее, будто он проверяет: можно ли.  Эдди отвечает тем же. Он чувствует это желание слишком ясно: в том, как он не отстраняется, как сам подаётся вперёд, как его пальцы цепляются за Ричи, удерживают. В том, как он на секунду забывает дышать, лишь бы не разорвать этот контакт. В том, как натянулась ткань его домашних штанов. Но дальше они не идут. Как будто оба одновременно чувствуют ту самую границу — тонкую, натянутую до предела. И если сделать ещё хоть шаг, хоть чуть сильнее прижаться, позволить рукам скользнуть ниже — это не будет про них. Поэтому поцелуй остаётся здесь — в этом напряжённом, почти болезненном «сейчас». Они хотят большего. Слишком явно. Эдди отрывается на секунду, но не отходит — их лбы почти соприкасаются, дыхание смешивается. И это даже больно. В комнате стало слишком тихо. Слишком. Ричи смотрел на него, не шутя, не улыбаясь, почти испуганно. Эдди первым отвёл взгляд. — Я пошёл спать, — пробормотал он. — Да, — так же тихо ответил Ричи. — Я тоже. Они разошлись по комнатам почти сразу, как будто если задержаться ещё на минуту, всё окончательно сломается. Эдди закрыл дверь, прислонился к ней спиной и только тогда понял, что не может нормально вдохнуть. Та ночь была самой длинной в его жизни. Он лежал в темноте, не двигаясь, слушал скрип старых половиц за стеной и думал только об одном: что теперь всё изменилось. И он не знал, в хорошую ли сторону.