Часть 1
8 мая 2022 г., 18:47
Джисон в отчаянии дёрнул ещё раз ключом и раздражённо, со злостью завозился в замочной скважине. Чёртов замок не поддавался. Да что ж за день такой сегодня? Хотя какой тут к чёрту день?! Разве только день?
Джисон раздражённо потянул ключ из замка, тот со скрежетом вышел. Парень внимательно стал его рассматривать и, заметив один желобок, вместо двух, а также немного другую форму ушка, в злобе выматерился. Утром он, оказывается, схватил с полочки в прихожей не тот ключ. Захлопнуть, уходя, дверь он смог, а вот открыть теперь не сможет.
Джисон со злобой ударил в упрямое железо ногой и в бессилье опустился у стены на корточки. Проклятье. А всё из-за того, что он проспал. Собирался второпях, проклиная всё на свете: несработавший будильник на телефоне, который он забыл переставить с субботнего времени подъёма на понедельничное; домоуправление, которое отключило горячую воду по причине ремонта в соседней квартире, самих соседей, затеявших ремонт так не вовремя... И, конечно, своего сводного братца, грёбаного Бан Чана, который свалил к своему уёбищному парню и не пришёл ночевать домой. А ведь он частенько выручал Джисона, если младший вот так вляпывался с будильником — будил его.
Последнее воспринялось особенно болезненно, но Джисону некогда было зацикливаться на том, насколько ему стало мерзко на душе, когда он обнаружил, что Чана — правильного, такого всего из себя "мм... предупреждай, если не приходишь вовремя, Сонни, чтобы никто не переживал" — вот этого самого лицемера нет в его комнате, куда Джисон залетел с претензиями.
В универе у Джисона тоже всё пошло по одному месту, потому что второпях он забыл дома флешку с презентацией, которую делал до четырёх утра. Поэтому, кстати, и проспал. И ладно бы, если бы это был пиздец для него одного. Но презентация была для группы, в которой, кроме него, была ещё визгливая дрянь Мирэ и вонючий засранец Хёну. И последний вообще-то тоже не до конца свою работу сделал, но возникал по полной программе, прячась за тощую спину Мирэ, её колючий взгляд и пальцы с острыми когтями, которые так и норовили воткнуться в глаза Джисону, когда она орала на весь универ:
— Хан Джисон! Если из-за тебя, тварь, я сегодня получу незачёт, я тебя порву, сука, ясно тебе? Чтобы презентация была! Откуда хочешь вынимай!
Джисон коротко, но ёмко и адресно попросил её удалиться, однако чувствовал себя паршиво, потому что понимал: да, подвёл. Подумав немного, он решился и набрал Бан Чана, чтобы попросить его привезти флешку. Должен же он был уже вернуться от своего уродливого долбоёба. От мысли о постоянно воняющем чем-то терпко-сладким парне Чана Джисона передёрнуло. Он не имел ничего против геев, сам был убеждённым би, но всему был предел. Пределом Джисона был погано улыбчивый До Гиюн, в которого был влюблён вроде как его сводный братец. У этого Гиюна были вечно подкрашены глаза и манерный мат через слово, как будто он не определился: то ли он гламурная сука, то ли гопник из подворотни. Но Чана это не смущало, и именно это выводило Джисона больше всего из себя, ведь сам старший не матерился и мог мощно приложить словом без использования ненормативки.
Чан вроде как сегодня должен был быть дома со своим непонятным графиком работы в крутой фирме, где подающего большие надежды айтишника баловали и предоставляли ему возможности для творческих загулов. Джисон ненавидел обращаться к братцу с просьбами, которые показывали его, Джисона, слабости, хотя Чан никогда ему не отказывал (что, в общем-то, и бесило Джисона больше всего, так как подтверждало мысль о том, что он рядом с идеальным Чаном — говно на тапочке, а не человек), однако выбора не было.
Но в этот раз он был своеобразно награждён: Чан не ответил, гудки ушли в странную и такую непривычную пустоту — и Джисон получил ещё один повод злиться на своего супербратца. А так как такие поводы Бан Чан давал редко, в основном приходилось выдумывать их самому, то Джисон их коллекционировал, чтобы было, что при случае предъявить. Он даже зубами скрипнул от извращённого удовольствия, представляя, как сможет злиться на Чана, а не как обычно... мхм... неважно.
Хан забрался на последний ряд в аудитории и стал молиться, чтобы до их группы не дошла очередь. И она не дошла, потому что спрашивали по желанию, и, как ни странно, другие группы хотели выступить, чтобы уже отмучиться — и забыть. Однако не успел Джисон восславить Будду и послать свой горячий респект Иисусу и Кришне, как въедливый и противный преподаватель Хон объявил, что все, кто сегодня не изъявил желания, на следующей паре, в пятницу, будут подвергнуты гораздо более жёсткому допросу и им получить зачёты будет сложнее раза в два, чем тем, кто сегодня отстрелялся.
Мирэ уничтожила съёжившегося Джисона взглядом и гордо растворилась в полутьме коридора. А Джисон поплёлся в столовую. Его друг Феликс Ли уже три дня как болел у себя в пригороде и только посылал Джисону глупые и смешные видосы из TikTok, на что Джисон ржал и обещал его кастрировать по возвращении, потому что этот кабан веснушчатый слал их, невзирая на время. Ему-то что, он мог дрыхнуть хоть до полудня со своим ОРЗ.
В столовой они обычно ели вместе с Феликсом, обсуждая однокурсников Хана и однокурсниц Ли — в зависимости от ориентации. Хан от друга её не скрывал и назло Ликсу, которого, как и любого истого гетеро, дико смущала тема нетрадиционности, восхищался исключительно задницами и широкими плечами проходящих парней, хотя чаще, честно говоря, они навевали на него тоску. Тоску по одной единственной заднице, которую он хотел давно и думать о которой было просто смешно. И плечи, что прилагались к этой заднице, были накачанными и невозможно желанными. Так же, как и бёдра. И широкие крепкие ладони. И смешными вытянутыми полумесяцами щурящиеся при улыбке глаза. И сама эта улыбка, которая была самой прекрасной на свете, с ямочками и складочками у губ. Думать об этом было нельзя, хотя бы потому, что Джисона накрывало бешенство полного бессилия, когда он думал об этом. И он злобно мотал головой, чтобы отогнать навязчивый образ.
В этом, кстати, Феликс тоже часто помогал, начиная петь дифирамбы какой-нибудь очередной своей пассии со сладкими губками и тонкой талией, так что Джисон мог спокойно начать шутить о том, что Ли может не стесняться и говорить правду, так как любвеобильного и очень активного в сексуальном плане Ликса на самом деле заводили вовсе не губки и даже не грудь и задница, а аккуратный пупочек и заострённые ушки, о чём он как-то по пьяни сказал Джисону. Это было неиссякаемым источником шуток для Хана. Впрочем, он относился к Ликсу весьма снисходительно, так как это был его единственный друг. Настоящий. И единственный, кто знал, на кого на самом деле пускает слюни уже два года Хан Джисон, безнадёжно застрявший во внутреннем конфликте между "никогда, потому что никогда" и "хочется до смерти".
Вообще Хан не страдал от невнимания женского пола, девушек привлекали его широкие плечи и дерзкая улыбка в сочетании с ненавистными ему самому пухленькими щёчками, которые всё никак не сходили. Всем импонировали его бесшабашность, отлично подвешенный язык и умение дать словом сдачи любому, а если кто не внимал мудрым речам, Хан мог дать по морде, так как с пяти лет, благодаря отцу, воспитывавшему ему в одиночку, занимался борьбой.
Да и весёлых и ласковых парней, которые были бы не против разделить его ночь, он тоже умело уже вычислял по робкому взгляду или, наоборот, показному вызывающему поведению. Только вот не интересовался он никем всерьёз уже полтора года как... Но это то, о чём думать было нельзя.
Однако именно об этом и думалось, когда рядом не было вечно треплющегося ни о чём Ликса. Джисон не стал подсаживаться ни к одной из компаний, что звали его к себе, забрался в угол и, быстро уплетая нехитрый столовский обед, стал думать о том, что надо подтянуть английский, попробовать, как давно хотел, начать ходить в бассейн, так как сколько ни качайся, а внимания того, кого он хотел невольно привлечь, начав ходить в качалку, всё равно не добиться. Увы, вон, он сегодня даже не ночевал дома.
Джисон прикрыл глаза и горько улыбнулся. Бан Чан. Брат. Бра-сука-тишка. Красивый, как айдол, умный, как чёрт, притягательный, как... Нет, тут сравнить было не с кем, так как никто никогда раньше так не привлекал Джисона, как Бан Чан, его сводный брат. Единственный, к кому он никак не мог приблизиться настолько, насколько хотел бы. Ох, как хотел... И столько раз представлял, как сделает это, выскуливая его имя в горячем душе и истово дроча, что и не сосчитать.
Их родители сошлись два с половиной года назад, официальной свадьбы не было, но жили они теперь вместе в Инчоне, где сначала были соседями, жили через дом друг от друга, а потом как-то там у них завертелось. Джисон никогда до этого не замечал Чана. Тот был на четыре года старше, так что это был совсем другой круг общения, другие интересы, другая лига. Да и общего ничего не могло быть у полностью погружённого в свои проблемы с выбором вуза и поступлением мальчика, успевающего разве что с друзьями где-то позависать, чтобы почитать рэп, позубоскалить и втихую покурить, — и занятого своими планами и окончанием последнего курса университета крайне перспективного студента, на котором ещё и ответственность старосты курса была, организация выпускного, волонтёрская деятельность и открытие своей небольшой звукозаписывающей студии с мрачным другом Со Чанбином.
Но реакция дикого изумления была у них одинаковой, когда их родители внезапно собрали их и на милом семейном ужине объявили, что теперь они — братья. Джисон приподнял бровь и выразительно посмотрел на отца. И тут же увял в нём праведный скепсис. Хан никогда не знал матери, так как она бросила его в двухлетнем возрасте, он её не помнил. Как и того, чтобы отец хоть на кого-то смотрел вот таким вот взглядом, каким он поглядывал на мать... на маму Чана, невысокую, ещё молодую (видимо, рано родила Чана) женщину с выразительными глазами и весёлой улыбкой.
Эта улыбка... Наверно, он и принял Бан Сону именно потому, что у неё была такая улыбка. А может, потому, что она сразу стала смотреть на Джисона как на хорошего человека. С доверием. Таким, что сразу предложила полностью растерянному Чану, который хмурился и моргал, не до конца осознавая произошедшие в их жизнях изменения, взять Джисона, когда он поступит в университет, к себе в квартиру в Сеуле. Ему её купил отец, который их бросил несколько лет назад.
Сона была единственной из всех знакомых Хану людей, кто сразу поверил в то, что Джисон обязательно осуществит эту свою мечту — поступить в Сонгюнгван. Даже он сам сомневался, да и отец, зная о непоседливости Джисона и его неумении долго и кропотливо работать там, где ему неинтересно, сомневался, что у него хватит сил и баллов.
И только Сона сразу улыбнулась ему, подмигнула Хану, подошла к своему сыну и, заправив ему за ухо непослушные кудрявые высветленные волосы, сказала:
— У тебя ведь есть комната, Чани, да? А нам будет спокойнее, если Джисон будет рядом с таким ответственным человеком, как ты.
Чан покраснел, складочка между его бровями расправилась, и он впервые за вечер улыбнулся своей маме — беспомощной и согласной улыбкой. Вот той самой. Джисон залип, завис, у него остановилось сердце и прервалось дыхание. До этой самой улыбки Чан ему казался слишком серьёзным, слишком зацикленным на себе, суровым. Тем, кто никогда не сможет принять мысль о внезапном младшем братце, как и самого братца. Старший не был качком, но выглядел очень брутально, шикарные мускулы перекатывались под его аккуратной рубашкой, надетой по случаю торжественного вечера, он вёл себя немного отстранённо, а иногда раздражённо хмурился, явно не понимая и не принимая происходящего.
И вообще его можно было понять: он-то помнил отца и, наверно, любил его. А тут — пожалуйте, Бан Чан, вот вам новая семья и просим любить и жаловать белкообразного недомерка-братца... Так думал Джисон и уже заранее злился и собирался давать отпор, если Чан надумает нападать на него.
А вот после этой улыбки Хана отпустило сразу и навсегда. Чан не будет нападать. Потому что Чан — грёбаный идеал. А хмурился он потому, что переживал за свою нежную и хрупкую маму, которой и так недавно сделали больно. Чан привык защищать её, оберегать, помогал во всём, работал почти со школы, чтобы она не перетруждалась на нескольких работах. Чан привык за неё отвечать перед самим собой, а передать эту ответственность незнакомому человеку было бы трудно для любого. Однако и он понял, что эти двое — их с Джисоном родители — душевно очень подходят друг другу.
И смирился Чан быстро. И Джисона принял. Очень хорошо принял. К сожалению.
Нет, без конфликтов не обошлось и до сих пор не обходилось. Чан на самом деле был ужасно ответственным. Особенно когда дело шло о курении в квартире или пьяных возвращениях за полночь. Пару раз он так наорал на Джисона, что тот почти протрезвел на ходу, проикался и даже попытался осознать. Но и полупьяным, даже глядя в мечущие яростные молнии тёмные глаза, он мог думать только об одном: "Соблазнительный... Грёбаный идеал... Посмотри ласково, протяни руки — и я не удержусь".
Чан бросал ему резкие слова о том, что загул на втором курсе перед самой зимней сессией — это величайшая глупость, особенно учитывая и без того шаткое положение Джисона, постоянно в чём-то да проваливающегося по учёбе, а младший смотрел в искажённое суровой гримасой лицо, на руки, которые не забывали заботливо подвигать к нему тарелку только что сваренного для него старшим похмельного рыбного супа, и думал: "Ты слишком хорош для любого, кто тебя обнимает или кого ты трахаешь! Ненавижу их — всех твоих шлюховатых мужиков! Ни один тебя не оценит так, как я! Ненавижу! И тебя ненавижу, потому что не мой... И никогда не захочешь быть моим..."
Чан ласково улыбался ему, когда он, нахохленный и злой из-за раннего подъёма, отстёгивал ремень безопасности, прежде чем вылезти из машины подвёзшего его до универа брата, и говорил:
— Давай, пока, Джи. Вечером меня не жди, ужинай сам, там есть курица и кимчи, только не бери из синей миски: там попреснее, это моя. Тебе я купил острую, посмотри в жёлтом контейнере, хорошо?
— Пока, — злобно буркал Джисон, которого разрывало от желания вжать брата в сиденье и искусать эту улыбку до крови, чтобы не смел никуда деваться из их квартиры, чтобы не приходилось его «не ждать» и ужинать самому.
"Хорошо? Хорошо тебе? — думал он со злобой, нарочно хлопая дверью посильнее, потому что знал, что Чан этого не любит. — Вечером будет ещё лучше, да? Я буду жрать курицу, а ты — драть какого-то очередного, да? Хотя на самом деле это я должен тебя драть! Ёбаный ты Бан Чан, чтоб ты сдох! Сука, сука... как же ты... как же... ты... Ненавижу!"
И вот сейчас, когда он сидел под дверью, его снова распирало это противоречивое ощущение: он безумно злился на то, что Чан не дома, хотя и понимал, что сам во всём виноват, что у Чана своя жизнь, на которую он не имеет права претендовать по той простой причине, что они — всего лишь сводные братья, что Джисону не пятнадцать, а двадцать два, что Чан, может быть, вообще у своего парня — и имеет полное право там быть!
И если бы Джисон был хорошим братом, а не неблагодарным уёбком, который в ответ на всю заботу, на всю доброту честного и ответственного Чана отвечал вот этой чёрной злобой, этой глупой и детски-эгоистичной ревностью, на которую не имеет права ни разу, — если бы! — то он бы должен был порадоваться за брата! Ведь Чан встречается с Гиюном почти три месяца уже, хотя до этого довольствовался случайными связями, не длившимися больше трёх-четырёх свиданий.
Но Джисон не мог радоваться. Он мог только тихо материться в душе, кончая с именем Чана, стараться не шуметь утром, собираясь в универ, когда знал, что старший всю ночь работал, покупать ему его любимый освежающий напиток и ставить его в холодильник. Не в руки отдавать, нет. Чтобы не подумал, что Джисон подлизывается или что-то там. Это и всё, на что хватало влюблённого в своего старшего сводного брата Хан Джисона.
А в основном он злился, как, например сейчас из-за того, что был уверен: Чан должен был вернуться домой ночевать, раз сам требовал этого от Джисона. Хотя, конечно, предъявить в этом случае что-то было трудно. Даже воспалённое гневом сознание Джисона это отвергало. Ну, не обязан взрослый, двадцатишестилетний мужик сидеть дома, чтобы разбудить своего лоховатого братца, с которым всё всегда не слава богу. А потом ещё и по наитию ждать его: а вдруг он ключи взял не те. Да и вообще, даже в этом Джисон виноват сам. Запасные ключи были у соседей. Но Хан решил, что, раз у него такой ужасный день, то он просто может свалить из универа с последних двух пар, пойти домой и доспать — всё равно ничего хорошего уже не могло быть сегодня. Так он и оказался в этот неурочный час под своей дверью. Пришёл рано. Соседи были ещё на работе. А Чан, конечно, был у...
У двери, с той стороны, послышалась, какая-то возня, замок заскрипел — и дверь распахнулась. Джисон от неожиданности чуть на бок не завалился. Не веря своему счастью, он медленно поднялся, ошарашенно глядя на Чана. Тот стоял в дверях, чуть покачиваясь, жмурил слегка припухшие глаза и явно не мог сообразить, что делать дальше. Джисон прищурился и втянул воздух носом. Не может такого быть. Он недоверчиво потянул снова — точно. От Чана несло соджу. Пьян? Пьян?! Чан?!
— Привет... — растерянно протянул старший и, моргнув несколько раз, пошёл в квартиру, впуская Джисона.
— Ты что, пьёшь днём? — спросил осторожно Хан, всматриваясь в неуверенную походку Чана, который дошёл до кухни и в растерянности остановился, как будто решая, что ему делать дальше.
— Нет, я ... нет, я чуть-чуть... так, знаешь... что-то как-то не очень... — не совсем разборчиво пробормотал Чан в ответ и стал тереть лоб, как будто пытался вспомнить что-то важное.
Джисон подошёл к нему сзади и снова недоверчиво принюхался. Потом заглянул из-за его плеча в кухню. Всё было слишком наглядно, чтобы оставить какие-то вопросы. На столе стояла одна пустая и одна допитая почти до половины бутылка соджу, наполовину пустой стакан и остывшее блюдо с токпокки. Для Джисона этот объём выпитого был бы мизерным, так, песни в караоке поорать без стыда. Но Чана, насколько он понял по обрывочным разговорам с ним на эту тему, неплохо пробирало и с полбутылки соджу, а тут... да, Чан был пьян. Не в дупель, конечно, но всё же.
Старший прошёл в кухню, чуть качнувшись, присел на стул рядом со своей тарелкой и смущённо опустил голову, глядя вбок. Ему явно было неудобно. Даже в таком вот состоянии он смущался того, что Джисон застал его в состоянии явной слабости.
Хан сел напротив него и негромко спросил:
— Что-то случилось? Ты... С чего ты так?
Чан размазанно улыбнулся и потянулся было, чтобы успокаивающе погладить лежащую на столе руку Джисона, но, заметив, что пальцы у него неприятно подрагивают, прикусил губу и быстро отдёрнул свою ладонь, сводя руки в замок и кладя их перед собой.
— Всё в порядке, Джи, — сказал он и снова попытался улыбнуться. — Всякое в жизни бывает, знаешь... Всякое...
— Хорошо, всякое, — покладисто согласился Джисон и, воровато глянув на него исподлобья, положил свою ладонь на судорожно сжатые пальцы Чана. — И что у тебя сейчас такое-всякое, что ты пьёшь белым днём?
Чан удивлённо смотрел на руку Джисона поверх своих, потом улыбнулся несмелой улыбкой и ответил:
— Заебало всё, понимаешь? Заебало.
Джисон тихо выпал в осадок и чуть не упал со стула. Матерящийся Чан — к такому его жизнь не готовила. Мат из этих волшебных губ, которые были созданы для красивых и правильных слов, — это было ужасно странно. Странно, но не сказать, чтобы неправильно. Потому что даже мат, произнесённый так печально этим глубоким мягким голосом, был невыносимо, жутко душевным. Джисон бы послушал ещё. И ему пришлось несколько раз быстро вдохнуть, чтобы взять себя в руки.
— Понимаю, — кивнул он, сосредоточиваясь на дыхании, а не на ощущении от большого пальца сильной руки, которым Чан стал поглаживать его пальцы. — Очень хорошо понимаю. А конкретнее слабо?
— Слабо, — покаянно ответил Чан, и его улыбка стала болезненной, как будто улыбался он, чтобы не заплакать.
Чан.
Чтобы. Не. Заплакать.
Эти два... мхм... явления жизни никак не могли собраться воедино в сознании Джисона. Но вот он был перед его глазами — такой чудесный в этой своей любимой мягкой серой рубашке с отложным чёрным воротником, делавшим его сильную шею такой... маняще беззащитной, что у Джисона слюна на автомате выделялась. Его мускулистые руки в коротких рукавах выглядят такими расслабленными, когда лежат на столе вот так, без дела. Его сильные плечи невероятно непривычно видеть такими... Они опущены, Чан сгорбился, опустив голову, и эти плечи, обычно так гордо расправленные, смотрятся сломанными крыльями. Ангельскими крыльями. И Джисон готов был убить того, кто сделал это с Чаном. Того, кому было дано целовать эти крылья, а он сломал их.
— Это Гиюн? — тихо спросил он.
Нет, он никогда не видел, чтобы его брат страдал от расставания с кем-то. Чан всегда был слишком сильным и добродушным. И когда на него находило откровение (редко и мало, честно говоря), то он шутил с Джисоном, что ему слишком нравятся люди, чтобы выбрать кого-то одного и пытаться его присвоить. Любовь? Весь светящийся искренней любовью к миру Чан в неё не верил. Вернее, беспечно говорил мрачно смотрящему на него Джисону, что не верит. Подарили друг другу радость — и разошлись. Почему нет? Только маме не говори, Джи, а то она такого не понимает.
— Семья важна, — сказал он как-то, припадая к своей бесконечной бутылке пива.
Они тогда сидели в гостиной и болтали о всяком. Вечер был хорош, настроение мирное даже у Джисона, так что почему нет?
— Но когда она будет? — продолжил Чан. — Да и потом, что там скрывать, с моими предпочтениями семья становится вообще чем-то эфемерным. О чём тогда страдать? Нет, нет, вся надежда у мамы с твоим отцом на тебя, Джи! — Он хлопнул Хана по коленке и встал. — Пиво тёплое. Тебе принести холодного?
Джисон тогда кивнул, не отводя взгляда от крепких коленей брата, который щеголял в шортах, и подумал: "Надежды нет, хён. Никакой надежды".
А вот сейчас было понятно, что Чан всё же попробовал что-то почувствовать, кроме сексуального удовлетворения. И у него не вышло, судя по тому, какой испуганный и полностью выдавший его взгляд он кинул на тут же зло усмехнувшегося Хана.
— Это неважно, — неуверенно сказал Чан. — Всё неважно. Мы... Я буду в порядке, не переживай.
— А чего мне переживать, хён? — зло спросил Джисон. — Это не я настолько долбоёб, что потерял тебя. Мне-то тебя не потерять, да, хён?
Чан был пьян, но, видимо, мозги у него всё же работали. И горечь иронии он, если и не понял, то почуял. Поэтому отвечать на вопрос не стал, лишь криво улыбнулся и тихо сказал:
— Мне надо немного отдохнуть, Джи, понимаешь? Просто немного прийти в себя. И я снова буду... в норме. Буду собой.
— А собой — это как? — спросил Джисон, у которого сердце разрывалось от боли за такого Чана. Он никогда не думал, что тот может быть настолько разбитым. — Неужели тебе он настолько нравился? Вы же вроде и не встречались толком-то! Что такое три месяца?
Чан покраснел и нахмурился. А потом прикрыл глаза и ответил:
— Немного отдохнуть, Джи. Всего-то. Нравился, не нравился... Какая разница, кто мне нравится? Думал, что я ему нравлюсь. А оказалось, что не я, а... Неважно. Не лезь, ясно? — Он тут же прищурился и кинул на Джисона виноватый взгляд. — Прости. Ты тут ни при чём, ты переживаешь, я понимаю, просто... Правда, забей. Никогда не стоит надеяться на что-то несбыточное. Например, что тебя кто-то сможет понять и принять таким, каким ты... хочешь быть.
Последние слова явно не были предназначены для Джисона, так как сказал их Чан с прикрытыми глазами, как будто про себя — слишком много в них было боли. И тут же спохватился, губы его задёргались в попытке снова улыбнуться, и он торопливо добавил:
— То есть я... Не бери в голову, Джи. У меня вскоре снова всё будет в порядке. Я расклеился, размяк... А я ведь сильный, Джи? Я справлюсь, ты же это должен мне сказать, ну же! А? Как брат брату, а, братишка?
И снова последние слова прозвучали срывом во что-то странное, глубоко личное. Даже наигранной бодрости в них не было — голая, неприкрытая печаль, мешанная в адский коктейль с иронией. И снова Чан прикусил губу в досаде. Он торопливо поднялся и, похлопывая Джисона по плечу, тихо пробормотал:
— Не слушай меня, ладно? Я... мне поспать надо. Прости... прости, что увидел меня таким... Обещаю, что не буду так больше...
— Как? — зло кинул Джисон и цепко перехватил его руку, задерживая её на своём плече. Он поднял на Чана глаза и встретился с болью и изумлением ставших давно родными тёмно-карих глазах. — Как — так? Показывать мне свою слабость, слабость нормального человека?
— У меня только одна слабость, — тихо ответил Чан. — Она далека от нормы, и тебе точно не стоит о ней знать, Джи. Нельзя... Так что... — Он резко выдернул руку и воровато потрепал Джисона по волосам, лицо его задёргалось, он с трудом сглотнул и быстро облизал пересыхающие губы. — Попить бы...
Джисон быстро налил ему воды и подал стакан. Чан припал к нему, как будто не пил несколько дней, часть воды пролилась, он выглотал оставшуюся, торопливо утёр мокрый подбородок и шею и сказал:
— Спасибо, Джи. Я это... пойду спать. Не буди меня. Мне завтра никуда не идти.
И ушёл к себе. Джисон отчётливо услышал, как закрылась дверь в его комнату, как тяжело двинулась под ним кровать. Хан закрыл глаза и подумал, что всё бы отдал — всё на свете — лишь бы оказаться сейчас рядом с Чаном в этой кровати и иметь право прижать его к себе и уткнуть носом в своё плечо. Утешить его и сказать ему, всему такому умному, талантливому и сильному, что слабость только красит его в глазах Джисона. Любая, в чём бы она ни заключалась, потому что делает его более человечным, более близким и... ранимым.
Джисон нахмурился и сжал зубы. Может, это и имел в виду его супербратец? Раньше они никогда ни о чём таком не разговаривали. Их отношения с кем-то были табу. А сегодня... Он же не возразил. Его не было ночь дома, а утром он стал пить и выглядеть, как развалина когда-то гордого замка. Ясно же всё.
Только как? Почему? Что могло произойти между этими двумя? Джисон ненавидел Гиюна, но он видел, как смотрит этот парень на Чана: брат пару раз пытался поближе их познакомить, они сидели вместе в их квартире, пили пиво, трепались. Но Джисона надолго не хватало. И чтобы не нагрубить Гиюну и не обидеть Чана, он быстро уходил к себе. Просто не выдерживал сальные взгляды парня на Чана, насквозь лживые (как Хану казалось) улыбочки и то, что Чан постоянно поглаживал Гиюна. То руку, то бедро, то колено. Грёбаная тактильность, которая всегда втайне нравилась Джисону в брате, во время тех встреч просто выводила его из себя. "Ты ещё трахать его при мне начни", — зло скрипел он зубами и уходил от парочки к себе. Но Чан вообще-то вёл себя вполне прилично и никогда Гиюна на ночь не оставлял. И вообще, как ни бесил Джисона этот грубоватый, но давайте признаем, смазливый парень, всё ж было видно, что он неравнодушен к Чану. Так почему?..
"Да мало ли почему, — устало подумал Джисон и направился в ванну, на ходу стягивая с себя футболку. — Мне не поебать ли? Мне-то ничего не светит. Один он долго не пробудет. Найдёт себе для постели очередную шлюху — выебет и забудет".
Он встал под тёплые струи, подставляя под них лицо и шею. Какая-то странная равнодушная усталость навалилась на него. Кажется, все печали этого дня обрушились на плечи разом. Хотя на самом деле ещё недавно, сидя под дверью с перспективой провести там долгие и интересные несколько часов, он вовсе не чувствовал себя таким разбитым.
А что произошло-то с тех пор? Сейчас как будто вся тяжесть последних полутора лет, когда он, наконец признавшись себе в том, что безнадёжно влюблён в Чана и жить не может без этого сына маминой подруги, продохнуть нормально не мог от раздирающих его чувств, — так вот вся эта тяга в момент обрушилась на него горьким осознанием. Он всегда понимал, что вечно занятой, заботливый, добродушный — самый лучший в мире Чан, хотя и предпочитает парней, никогда не будет его. Но раз ему не нужны отношения в принципе, значит, он так и будет уходить и приходить, возвращаясь после любой постели к нему, к Хану. Пить вместе с ним пиво, смотреть идиотские мульты, которые так любил. Орать, когда Джисон лажает, помогать с экономикой и доделывать за него презентации, если Джисон не успевает. А Хан будет ненавидеть его за то, что он уходит к своим шлюхам, и за то, что всё в нём слишком хорошо — и обожать за это самое всё одновременно. Нормальная сделка, да. Хан смирился бы. Он смог бы.
А вот теперь, когда он увидел Чана, разрушенного в один момент расставанием с человеком, которого, видимо, всё же смог принять в своё сердце, Джисон осознал: ерунда всё это. Сделки не будет. Чан полюбит. И уйдёт. Навсегда уйдёт. И неважно, кого он этим разочарует, кому разобьёт сердце, — неважно. Чан лгал себе, когда говорил, что не нужна ему любовь.
Чан... Он самый лучший, разве он заслуживает вот так сидеть на кухне и пить в одиночку? Нет, нет. Это Хан ему не нужен. А не в принципе люди, как брат пытался его убедить. Никто не может нас понять, Чан? Тоже мне прозрел, тоже мне Америку открыл. Кто тебя вообще способен понять, если ты так отчаянно лжёшь себе, что даже веришь. А потом приходишь, разваливаясь на ходу, и разваливаешь Хана. Эх, ты... Серьёзный, ответственный, сильный до ужаса всеми известными силами ... вот тебе и идеальный. Стоило какому-то шлюховатому гопнику отшить — и пожалуйста. Был и нет.
Джисон криво усмехнулся, потянулся за гелем и замер. Он быстро протёр глаза, думая, что ему мерещится. Нет. Не мерещилось. На полочке, рядом с двумя высокими бутылками с шампунем и гелем, лежала анальная пробка. Джисон точно знал, что это такое. Он же всё-таки имел определённый опыт. Да и порнуху предпочитал в последнее время весьма специфическую, так что...
Эт-то ч-что за нахер вообще?! Откуда в их ванной, где моются два топа... это?
Джисон уставился на аккуратную, самую простую с небольшим камушком пробку, как на восьмое чудо света. Откуда... Откуда? Разве он не ответил сам на этот вопрос. Здесь всего двое моются. И если она не Джисона — а в этом он уверен — значит, ответ очевиден. Только вот... Чан? Нет, ну, если выяснится, что он сюда притащил Гиюна и трахал его в их общей ванне, то Джисон больше не то что в эту ванну не войдёт — он в квартиру эту больше ни ногой! Только вот на Чана это вообще не похоже. И сейчас не о том, что он не мог притащить сюда этого урода, а о том, что чистюля Чан никогда бы не позволил себе перед приходом Джисона после траха ванну не вымыть. И он точно убрал бы эту игрушку!
Так что если это и Чана, то... Именно Чана — так получается? Джисон почувствовал, как у него рот наполняется горьковатой слюной и в животе немного сводит от хищного и жутко неправильного предвкушения. Он осторожно погладил чёрный камень на пробке пальцем и прикрыл глаза. Что, если всё услышанное сегодня от Чана, вовсе не о расставании? Если это — о том, что он не тот, кем все его считали? Что никто не способен увидеть в нём того, кем он на самом деле является?
Чан, Чан... Да кто в здравом уме и твёрдой памяти может подумать, что ты... Что это может принадлежать тебе? Ты же... Ерунда. Однако Джисон чувствовал, как его просто заливает краской. Потому что всё явственнее и чётче у него в голове всплывали мысли, которые он всё время, пока здесь стоял, заталкивал далеко, на самое дно чёрной своей души. Мысли о том, что Чан там, в своей спальне, сейчас спит пьяным крепким сном, измученный, истерзанный своими переживаниями. Такой беззащитный, такой тёплый, такой... Он ведь и не проснётся, если Джисон попробует... Хотя бы немного. Хотя бы нежно... Чтобы было потом, что вспоминать в душе по утрам...
Хан закрыл глаза и с силой прокусил себе губу, чтобы отринуть эти мысли. Пробка? Да мало ли откуда. Может, Чан решил поприкалываться? Может, купил, чтобы подарить Гиюну. Странно, что она в ванне и распечатанная, а не в красивой подарочной коробке, но... мало ли, чем люди балуются, если они в отношениях. Друг с другом в отношениях, а не с тобой, Хан. Отведи же, наконец, взгляд от грёбаного чёрного камня и марш в комнату. Головой в прохладную подушку — и дро... спать.
Он заснул быстро, как ни странно. И проспал до ночи. Потом сходил перекусить. Всё было на своих местах, и тарелка с токпокки, и стакан с соджу: Чан сюда не выходил, иначе всё было бы убрано. Значит, спит по-прежнему.
Когда шёл мимо комнаты старшего, Джисон остановился с сильно бьющимся сердцем и прислушался. Там было тихо. Даже дыхания не было слышно. Хан вдруг почувствовал, что ему надо, очень надо зайти и убедиться, что с братом всё в порядке. Но он знал: зайдёт — и не выйдет оттуда просто так, не останется тем самым немного злобным, но милым любимым братцем прекрасного человека Бан Чана. Не получится у него. Не удержится и сделает то, о чём не может остановиться думать. Поэтому он сжал зубы и быстро пошёл к себе.
Но заснуть не смог. Просто — не смог. Вертелся, маялся, пытался думать об учёбе — его тошнило. О плавании и борьбе — его тошнило. О Ликсе и его заморочках с последней девицей — ему было невыносимо скучно и тоскливо. Хотелось выть. Хотелось просто заорать что-нибудь и швырнуть в стену что-то бьющееся.
Хан посмотрел на часы: три утра. Самое глухое, самое сонное время. Но сна не было ни в одном глазу. Он лежал на спине и откровенно пялился в потолок, задавая себе один и тот же вопрос: нахер было поворачиваться за гелем? Он же и мыться-то не так чтобы и собирался. Так, сполоснуться, смыть с себя печали и тоску... А вот теперь его тоска лишь усилилась, а печали умножились. Потому что рядом с этим всем, вместо благодатной и окончательной, стабильной безнадёжности, поселилась ненавистная надежда. А вдруг. А вдруг Чан... сможет его принять? А вдруг он всё это время на самом деле хотел попробовать быть снизу? Может, он уже давно осознал, что он не топ? И это, именно это его мучает? Такой сильный, всегда в первых рядах, опора и надежда семьи... Да что там! Красавчик такой, что все девицы и парни к его услугам наверняка! А он...
Может, он даже не совсем равнодушен к Джисону? Ведь Хан тоже от него не скрыл своих предпочтений. Они никогда не говорили об отношениях, но общие вопросы секса как-то обсуждали. Коротко и по делу, но.. да, Чан знает, что Джисону нравятся не только и не столько девчонки. Как там в дорамах-то бывает? Ты, значит, мучаешься, думаешь, что он — нет, а он раз — и по уши в тебя, а всё, что показывал до, — это так, для отвода глаз. Тем более, что у них вообще всё сложно. Всё же они братья, пусть и сводные. Только вот Джисону это ни разу не помешало помешаться на нём, на своём брате. Вдруг он тоже... не против? И если он хочет, вопреки всему, что все знают и все видят, быть пассивом, то... Кто из них должен проявить инициативу?
Что-что, а оправдания себе придумывать и гармонично выстраивать их во внешне очень логичную цепочку — это была фишка Джисона. Он так жил. "Хорошо, — с отчаянием подумал он, вставая. — Хорошо. Максимум, что он сделает, если проснётся, — это даст в морду. И сам же потом будет останавливать кровь, ругаясь и жалея похотливого глупого братишку. А если нет, то... То берегись, Чан... Своего я не упущу".
***
В комнате Чана тихо. Только его равномерное глубокое дыхание поит собой тишину. Окна не зашторены, мягкий освет уличного фонаря разрезает комнату надвое и освещает лишь край постели, с которой свешивается его рука. Чан лежит на животе, по диагонали от угла к углу, лицо повёрнуто ко входу, но не освещено. Он не стал даже раздеваться, на нём по-прежнему та самая рубашка и мягкие домашние шорты до колена. Джисон ненавидел эти шорты, потому что в них Чан выглядел слишком откровенно и сексуально. А сейчас... Сейчас он счастлив, потому что шорты на резинке и стянуть их проблемой не будет. Просто Джисон, уже закрывая за собой дверь, понимает, что стянет их. По крайней мере, попытается стянуть. Чан дышит глубоко и спокойно. Джисон двигается быстро и уверенно, так как комната брата ему прекрасно знакома. Ему надо... Официально он лишь хочет подтвердить свои подозрения. Но вот как? Он становится на колени перед постелью и долго смотрит в лицо Чана. Оно прекрасно... Оно дышит каким-то грустным покоем, умиротворением смирения. Веки чуть припухли. Это от слёз. Хён плакал. Его сильный, гордый и смелый хён был так обижен кем-то... или на что-то, что плакал. Когда Джисон станет о нём заботиться, когда он возьмёт на себя его душевное состояние, он не позволит хёну больше плакать. Это странная мысль. Она кажется захватывающе дикой и нелепой, но такой желанной. Джисон берёт свисающую почти до пола руку Чана и подносит его пальцы к губам. Они мягкие и непривычно бессильные. Сильный человек в минуты бессилия... это завораживает. И безумно возбуждает. Джисон наудачу открывает первый ящик тумбочки у постели. Две книги, зарядка для телефона, наушники, айпад... Какой-то крем. Кажется, для рук. Но прочитать Джисон не может. Второй ящичек — тоже какая-то ерунда. Глубже — журналы. Порножурналы для геев. Сильные красивые тела на обложке, все страницы — качественно, дорого, возбуждающе. Роскошь и редкость, надо будет спросить, где он их взял. Джисон смотрит на фото и понимает, что если Чана возбуждают вот такие, то шансов у него — высокого, но худощавого, с крепким, но не мощным торсом, с широкими плечами, но без выпирающих мускулов — нет. "А это мы ещё посмотрим", — зло думает Джисон и небрежно швыряет журналы обратно. Открывает последний ящик — бинго. Коробка от той самой пробки. Вскрытая небрежно, подранная. Явно, что открывал, не думая вернуть игрушку в упаковку и подарить. Значит... Думал, что коробка не понадобится больше. Джисон засовывает руку подальше и обнаруживает два непочатых тюбика смазки и несколько презервативов. "Всё, что для счастья нам надо", — со злым азартом думает Джисон и кладёт всё это на тумбочку. Нет, это ничего не доказывает, потому что это нужно обоим сторонам, но всё же.... Всё же может помочь. Теперь оттягивать больше некуда и незачем. Джисон осторожно взбирается на постель к Чану, переваливается через него к стене и замирает, прислушиваясь, однако слышит лишь своё гулко стучащее сердце. Он садится рядом с расслабленно лежащим телом брата и проводит по нему рукой. Мягко, аккуратно, чтобы просто почувствовать его. Он перебирает волосы на затылке Чана, ведёт по его спине, с замирающим сердцем опускается на задницу, ведёт ниже, по ноге... Оглаживает место под коленкой: обнажённая кожа Чана так маняще нежна. Джисон снова и снова поглаживает его бока, всё увереннее, всё настойчивей. Чан не просыпается, даже дышит всё так же — мерно и спокойно. И Джисон смелеет. Он задирает рубашку старшего вверх и нежно целует поясницу, ямочки над ягодицами, позвонки. А потом начинает потираться о его широкую спину лицом, осторожно сжимая руками бёдра Чана. Хан так хотел иногда уткнуться в эту спину, обнять сзади — и не отпускать его. И вот теперь вся эта широкая спина, обнажённая почти до лопаток, спина которая всегда была готова его заслонить, — вся она в его распоряжении. Только надо снять с этого тела всё лишнее. Срочно. Потому что Джисона ведёт, ему надо коснуться Чана везде: его кожи, его губ, его волос. Хану страшно, но отступать он не намерен. Сегодня что-то — да он получит от брата, кроме милой улыбки и поучений. И он с силой тянет Чана за плечи, переворачивая на спину. Старший протяжно и жалобно стонет, а Джисона от этого стона пробивает сотней иголок: кажется, это самое эротичное, что он слышал в своей жизни. Впрочем, кто бы сомневался. Джисон оглядывает то богатство, что сейчас раскинулось перед ним и лениво ёрзает, чуть хмуря свои густые идеальные брови и глубоко выдыхая с призвуком, пока пытается устроиться по-новому, на спине. Хан не может больше держаться, это выше его сил. Он склоняется над лицом Чана и несмело целует его губы. Прикрывает глаза и целует снова, самому себе не веря. Он так долго мечтал об этом. Ну... не совсем об этом, конечно. Он-то хотел, чтобы глаза у Чана были открыты, чтобы он прикрыл их — томно, медленно — когда почувствует, когда оценит, насколько хорошо умеет целоваться Джисон. У Хана опыта море, за эти два года он перецеловал многих, пытаясь отвлечься и найти себе губы по вкусу — не нашёл. А вот то, что он чувствует сейчас, — это оно. Это идеально. Да, от губ Чана пахнет соджу и перцем, они безвольные и не отвечают, но они прекрасны, потому что это — губы Чана. Пухлые, влажные, плотно наполненные невероятной сладостью и рождающие ураган в груди одного очень конкретного Хан Джисона. Он вынужден вцепиться в подушку у висков Чана, чтобы не начать терзать эти губы зубами, потому что его начинает накрывать всерьёз. Но он не может себе позволить вот так проиграть своей похоти. Чан скоро проснётся, и не почему-то там, а потому что Джисон не выдержит, но до этого надо получить как можно больше. И Джисон начинает торопливо расстёгивать рубашку на нём, а сам в это время зарывается носом в его шею и целует её влажную, терпко пахнущую остатками дорогого парфюма кожу. Чан всегда пах божественно. Причём он легкомысленно менял ароматы, но всё, что выбирал, было просто крышесносно. Хан любил вдыхать воздух, что оставался, когда Чан проходил мимо. Иногда он ловил себя на том, что просто стоит и улыбается вслед брату, глубоко вдыхая и резко выдыхая. Наверно, со стороны это выглядело максимально тупо, но Джисону было наплевать. И вот сейчас, имея возможность прикоснуться к коже, что издаёт этот аромат, он тихо стонет от наслаждения. Крепкие плечи под губами, упругие мышцы груди, которые нагревают ладони Хана, кажется, до ожога. Небольшие плотные соски под его языком — и вот тут Чан начинает хрипло постанывать. Почему-то Джисон был уверен, что так и будет. И он мягко облизывает тёмные горошины, но не кусает, хотя хочется до крика. Он держится, потому что понимает: разбудит. А пока рано, нет, нет, полежи ещё: такой томно-послушный, такой расслабленный, ты даёшь надежду. Хотелось бы Джисону видеть блеск манящего взора из-под коротких пушистых ресниц — но он потерпит. Тем более, что хрен его знает, увидит ли он когда-нибудь вообще такой взор. А вот железный пресс, каждый кубик которого можно мокро облизать, осторожно ощупать, даже немного прикусить — вот он, под ним. Кромка шорт заставляет его задержаться. Он поводит языком вдоль неё по низу живота и вдруг чувствует, как вздрагивает тело Чана. Старший начинает что-то невнятное бормотать, его руки пробуют нащупать что-то, проводят по голове и плечам замершего от страха Джисона, он находит покрывало и пытается накрыться. Однако Джисон, подождав, пока он утихомирится и перестанет бормотать, скидывает покрывало с них. И больше не медлит. Осторожно он приспускает со старшего шорты и замирает над боксерами, не в силах оторвать взгляда от полувставшего члена, который тяжело вздымается под серой тканью. Джисон склоняется к нему и утыкается в него лицом, жадно вдыхая мирный терпкий запах. Идеальный. Везде идеальный. Он стягивает боксеры аккуратно, вместе с шортами, полностью снимает их, почему-то зажмурившись. Может, чтобы не завыть от восторга. А потом ведёт дрожащими от нетерпения пальцами по длинным, стройным, мускулистым ногам. Колени Чана... Как он хотел их поцеловать. Да хотя бы потрогать. Сейчас он делает и то, и другое: нежно ощупывая одно, он плотно прижимается губами к другому, чувствуя под кожей тонкие острые косточки, которые мечтал прикусить, — и целует, целует, как ненормальный. Чан весь — Джисонов ёбаный фетиш. Чан весь — Джисонов мучительно-прекрасный кинк. И твои колени — это только начало, хён. Только начало. Потом был член, который Джисон с наслаждением начинает охаживать языком, а после и насаживается на него, забыв обо всем. Большой, красивый, сильный, как и его обладатель, он для Хана — источник особого, почти эстетического наслаждения. Твердеет во рту он волнительно-быстро. В это время рука Чана, который начинает снова невольно хрипло постанывать, хаотично трогает голову Джисона — то ли в попытке оттолкнуть, что ли чтобы прижать теснее. Джисону уже всё равно. Он просто делает то, о чём в грязных своих и мокрых снах мечтал до утра. Он сжимает половинки Чана и насаживается глубже, однако на большую страсть не срывается. Он всё еще не потерял окончательной надежды на джекпот. Так что лишь возбуждает своего хёна, пытается таким образом странно извиниться за то, что с каждой секундой всё твёрже намерен сделать. Чан ему невольно помогает. Он начинает стонать громче, его рука сжимает футболку Джисона на плече, а потом вдруг отталкивает, и старший, что-то жалобно бормоча, поворачивается на живот. Сам. Сам подставляется. Сам даёт повод. Джисону не нужно второе приглашение. Он снова с дико бьющимся сердцем прислушивается и ловит постепенно успокаивающееся дыхание брата. И тянется рукой к тюбику со смазкой. Чан должен быть готов. Он на свидании был с пробкой, Джисон уверен в этом, а даже если и нет — ему всё равно. Он по-любому возьмёт то, за чем пришёл. Он мягко наваливается на Чана, чтобы если что — удержать его, не дать вырваться, и проникает в него скользкими горячими пальцами. Нога Чана согнута в колене и немного отставлена, Джисон распластывается на нём, чуть сбоку, и подсовывает свою руку под его горло и прижимает его к себе, начиная медленно двигаться. Да, теперь он уверен: Чан растягивал себя. Пробка — его. В нём жарко, туго, но всё же не так, как могло бы быть, если бы Чан был совсем не готов к такому вот вторжению. Джисону трудно дышать от всего того, что он чувствует, в нём бурлит ярость и восторг: он внутри того, кто мучил его безнадёжностью два года, скользя рядом великолепным гордым орлом — и не даваясь в руки. А теперь — вот он, зажатый под ним, тихо стонущий, недовольно поводящий бёдрами. Но Джисон не отпустит. Нет. Пусть просыпается и оттолкнёт, пусть ударит, чтобы Джисон скатился с него, с его постели, с этой колеи, в которую он вошёл — и сам не остановится, пока не докатится до конца. До дна. До чёрного дна пропасти, в которую летит с таким восторгом, чувствуя, как скользят уже три его пальца внутри всё сильней ворочающегося под ним Чана. Старший ещё не проснулся, Джисон одну его руку придавил собой, так что он пока только пытается вялыми движениями другой руки столкнуть Джисона с себя, по-прежнему что-то обиженно ворчит, но глаза у него плотно закрыты, сил в руке нет. Поэтому Джисон побеждает. Потому торжествует и начинает жарко лизать ухо и щёку Чана, что прямо под его губами наливаются теплом. И терпение оставляет его. Он чувствует, что больше не может, что его член сейчас просто разорвётся, что он позорно кончит, даже не попробовав овладеть своей любовью. Да, да, скажут, что если бы это была любовь, то она не допустила бы, чтобы он насиловал того, кого любит, потому что Джисон не лжёт себе, он хорошо понимает, что делает. Но он уверен, что его любимый никогда не признает его без этого и, уж конечно, никогда не попросит о том, что может сделать его счастливым. И Джисон хочет, чтобы он понял, что с ним, с Хан Джисоном, он может быть именно тем, кем хочет. Потому что Чан не сопротивляется так, как, например, точно бы сопротивлялся Джисон, если бы кто-то попытался трахнуть его, даже сонного. Это на подсознании, он уверен. А Чан постанывает, задницей слегка поводит, но... сам мягко подмахивает, на пальцы его пытается насадиться. А своими пальцами теперь уже просто прихватывают бедро Джисона, и точно не для того, чтобы сбросить Хана. И Джисон срывается. Он вынимает пальцы, раздвигает по-прежнему безвольные ноги шире, приподнимается, судорожно сдирая с себя шорты с бельём, помогает себе — и толкается в Чана. Ему хочется сразу и всего — быстро, настойчиво, чтобы унять внутреннюю судорогу желания. Потому что сил терпеть у него нет. Потому что он так долго, слишком долго ждал и сейчас готов просто позорнейшим образом кончить от ощущения жара и влаги вокруг своего члена, но он терпеливо двигается, пока не упирается пахом в половинки Чана, — и тогда ловит восторженным слухом низкий, животный, хриплый стон — не свой, его. Старший замирает, перестаёт возиться под ним, и Джисон с упоением начинает движение. Он снова налегает на Чана, обхватывает его изо всех сил за плечи, подсовывает руку под грудь — и толкается, толкается… толкается. Негрубо, слишком медленно пока, и понимает, что так вот надолго его не хватит. Надо или ускоряться, долбить быстро и жёстко, чтобы догнаться и кончить. Или менять позу, прерываясь и слегка остывая. Первого он боится, потому что как бы ни хотел (если хотел, конечно), но Чан не готов к такому вот так сразу. А Джисон не хочет делать слишком больно старшему. Второе тоже рискованно. Потому что Чан явно проснулся. Он пытается распрямиться, пытается освободиться, рычит недовольно, испуганно-зло, но Джисон, зажмурившись, снова и снова двигает бёдрами, вторгаясь в горячую, невыносимо сладкую глубь любимого. — Чан-хён, — шепчет он. — Умоляю, Чан-хён, не надо... не вырывайся, Чани, хороший мой... Прошу тебя, хён!.. — Джи... Джисон? — Голос у Чана низкий и хриплый после сна, он замирает, а потом снова мучительно стонет, потому что Джисон снова толкается. — Ты... Ты что... ты что творишь?! Пу... пусти! — Не пущу, не пущу, хён, больше никогда не отпущу, — как сумасшедший шепчет ему прямо в ухо, что горит у него под губами, Джисон. — Ты мой, хён, слышишь? Не пущу больше никуда... — Мне больно! В голосе Чана паника и раздражение, он делает усилие могучими плечами — и разрывает объятия Джисона, но тот быстро поднимается и вдавливает его, всё еще слабого, руками за шею и поясницу в постель, давит изо всех сил, не прекращая ставших более резкими и сильными движений и сорванного, задыхающегося шёпота: — Нет, нет, умоляю, хён... — Он снова и снова проникает в горячую глубь, понимая, что гибнет, что уже откровенно насилует отчаянно рычащего под ним и пытающегося выкрутиться из-под внезапно сильных рук младшего Чана, но не может остановиться, не может, не может! — Мой хён, я люблю тебя, слышишь? Люблю! Чан замирает, переставая шевелиться, Джисон пользуется этим и снова наваливается на него. Хан обнимает старшего за плечи, утыкается ему в затылок и его прошивает первая волна наслаждения. Со второй, как он знает, придёт оргазм. Ему осталось так мало, и он снова говорит заполошно, стараясь сказать уже всё — перед гибелью так хочется облегчить душу: — Люблю, люблю! Люблю тебя, хён! Всё равно не смог бы удержаться, всё равно не сейчас — так потом бы. Но не только хочу! Хён, я люблю тебя! Прошу, не убивай меня сразу, просто подумай обо мне, хотя бы немного... Я младше, но я могу, слышишь... мм... мм... ммхм... Он чувствует, что задыхается, что отчаянно не успевает сказать главное, потому что вторая волна на подходе, потому что слова вылетели из головы, забитой сладким туманом вожделения, все, кроме одного, которое он и кричит, начиная бешено, неистово вбиваться в Чана со всей скоростью, на которую способен: — Люблю, я люблю тебя.... люблю! Рха... да! Да! Архх... Да-а-а! … Чан, я люблю, люблю тебя... Чан... Хён мой! О, хён! Ты мой, мой, мой!.. Прости меня... я просто... не могу больше... без тебя...***
Жизнь сломалась, как соломинка, поделилась на "до" и "после". Где "до" — это тёплая уютная квартира, еда, приготовленная заботливыми руками любимого человека, возможность выёбываться без последствий, спокойно учиться и думать только о своих пиздостраданиях по тому, кто забирал все остальные заботы на себя. А потом было это. И слово "Понравилось?" — с такой Арктикой в голосе, что Джисон умер именно от этого холода, а не от последовавшего за этим жестокого удара, сломавшего ему нос и жизнь. И наступило "после", где была та же квартира, которую по-прежнему топили исправно, но она была самым холодным местом в мире, потому что из неё ушло солнце, свет, тепло и любовь. Джисонова оскорблённая им любовь. Потому что эта квартира помнила — каждой стеной своей, каждым сантиметром, — это "Понравилось?", заморозившее и остановившее сердце Джисона. Чан съехал на следующий же день. Он не оставил никаких координат, лишь смс, в котором оповестил, что родителям он скажет, что переехал, потому что захотел квартиру побольше, а этой пусть пользуется Джисон до окончания универа. А дальше он должен будет выехать, так как Чан собирался её продать. Всё. И номер в блок. Пустые гудки — без права на попытку хоть чего-то. Джисон вставал по будильнику, ходил в университет, сдавал зачёты промежуточной аттестации. Он ел что-то в столовой, не встревал в рассказы Ликса о том, что, кажется, с Лиссой у него всё серьёзно. Лишь кивал и натянуто улыбался. Он ничего не рассказал Ликсу, конечно. Хотя бы один друг ему всё же был нужен, чтобы не сойти с ума в темноте и пустоте, что охватили его, выпущенные, натравленные на него этим самым "Понравилось?" Он проваливался в отчаяние всё глубже, сам не понимая этого. Просто всё как-то... начало исчезать. Потому что становилось неважным. Ему всё труднее было изображать живого, но он всё ещё старался. Он не плакал, потому что нечем было. Да и к чему ему слёзы? Разве это его обидели? Разве эта боль, которая чёрным склизким комом теснилась в его груди — и не росла, но и не уменьшалась, став его личной константой, — разве она могла изойти слезами? Нет, нет, конечно. Он тоже тогда не плакал, естественно. Вот и Джисон не мог. Хан сдал очередную триместровую зачётную неделю успешно — и напился вусмерть в ближайшем к дому клубе в одиночку. Проблевался, Ликсу, который обиженно написал ему, что так не поступают друзья, ответил, что он, Джисон, всегда был херовым другом, и не отозвался ни на один из его тринадцати звонков. Но дверь, когда Ликс приехал, открыл. И выдержал его молчаливые объятия. Съел приготовленный им рис со свининой. Выпил с ним, помирился. А когда он уехал, снова лёг в ванну с одной мыслью: если бы вот так сейчас сдохнуть — было бы круто. Останавливал только папа и... И всё. Больше никто. Ах, да. Ликс. Ну, дерьмовый из Джисона друг, да, вот так. О Чане он старался не вспоминать, но думал постоянно. Он жил в его квартире, он спал в его постели, куда перебрался в тот же вечер, как за старшим закрылась дверь, тогда, в ту ночь, он думал, что сдохнет прямо там, посреди грязного, в его собственных следах белья, но нет, выдержал. И бельё постирал. И застелил заново. И спал там, даже без снов, мутно и чёрно, но — спал. Он не мог не думать о нём. Потому что теперь, когда его не было рядом, ничто не могло остановить буйную Джисонову фантазию. Он видел его задумчиво стоящим у окна, развалившимся на диване и весело похлопывающим по месту рядом с собой: "Иди, это классика, надо посмотреть". Он видел его сильную спину у плиты, его глаза напротив за столом. Хан с ума сходил, пытаясь перестать его видеть, но не помогало. Он хотел переехать, но от одной мысли, что он бросит здесь всё, что осталось от их "той" жизни — от его жизни! — сердце так дёрнулось, что он застонал и чуть не потерял сознание. Он был привязан, покрепче верёвок — к этому месту он был привязан своей душой. Он останется здесь и сдохнет — здесь. Он выкупит у Чана эту квартиру и будет здесь жить. Это старший не сможет у него забрать. Джисон мечтал его увидеть. Хотя бы просто издалека. Он ходил несколько раз к зданию фирмы, где работал Чан, но его не пустили дальше холла, потому что он не смог сказать, к кому пришёл. Помнил, конечно, и имя, и название фирмы — не смог. Он пытался ждать Чана около того здания, в сквере, но тот не вышел. Может, снова был в творческом загуле. Может, вообще уехал в командировку какую-нибудь. Джисон продрог, но так ничего и не высидел. Чан заблокировал его везде, во всех соцсетях. Он оборвал с младшим все связи — и был, наверно, счастлив, сумев его забыть. Джисон тоже продолжал функционировать. Он дышал, ел, спал. Он учился. Он даже потрахался пару раз с какими-то левыми девицами на вечеринках, куда смог затащить его Ликс. Вот да, смог. Оба раза потом долго отмывался в душе: почему-то хотелось содрать с себя кожу — и не чувствовать чужие пальцы на своих плечах. Он приехал на новогодние каникулы к родителям, только чтобы снова, хотя бы издали — потому что точно не решится подойти — посмотреть в тёмно-карие глаза и услышать, как его любовь разговаривает со всеми, кроме него. И смеётся. Он безумно хотел услышать этот смех вживую — чтобы оставить себе его в памяти. У Чана был волшебный смех. Мягкий, счастливый, почти детский. И Джисон ехал домой, чтобы глотнуть этого смеха хотя бы как плацебо, чтобы дальше плыть по течению. Чан не приехал. Всегда приезжал, всегда. А в этот раз по видеосвязи весёленько поздравил всех (и младшего братишку) с Новым годом, познакомил со своим новым парнем, смущённо мигающим смешными длинными ресницами рядом, — и отключился. Джисон тоже отключился после трёх с половиной бутылок соджу. Получил от отца пиздюлей — и тревожный, полный жалости взгляд от Соны. У неё на груди и прорыдал следующий вечер. Откровенно признавая, что он — чмо последнее, сопливое, мелкое чмо, не способное удержать в себе пьяные слёзы-слюни-сопли. Сона выслушала его несвязный истеричный бред, в котором если и мелькало имя Чана, то лишь мимоходом. Трусливое чмо. Но она погладила Джисона по голове. Налила ему воды. Уложила спать и, задумчивая и грустная, пошла к себе. А когда Джисон через неделю вернулся в Сеул и вошёл в свою квартиру, увидел на кухне Чана. Старший стоял у окна в уличной одежде: синие джинсы и мягкий пушистый серый свитер, который так всегда нравился Джисону. Он даже не повернулся на звук открывающейся двери. И не увидел безумно испуганный взгляд Джисона, который подумал на секунду, что его сумасшествие перешло в более ощутимую фазу осознаваемых галлюцинаций. И только когда младший тихо и придушенно промямлил: — Хён... это... это вправду ты? — Чан обернулся и нахмурился, окидывая его взглядом. На самом деле Джисон выглядел не лучшим образом. С одеждой в дорогу он не угадал, в Инчоне было тепло и сухо, а вот Сеул встретил его метелью. Он был без шапки, большая сумка мешала по-нормальному прикрываться воротником от ветра и снега, так что у него всё лицо было красным и мокрым, как и волосы. Подтаявший снег был и на воротнике водолазки, и в отворотах зимних штанов... — Почему ты ... — начал было Чан, но умолк, стиснув зубы. И только смотрел на Джисона. Просто смотрел. Он немного похудел — Чан. Осунулся. По видеосвязи этого было не рассмотреть, но на его лице залегли какие-то тревожные тени, губы были обкусанными, встревоженно-сухими. И взгляд... Джисон впился в его лицо глазами, так что этот взгляд — полный тоски, отчаянной, дикой тоски — он не мог пропустить. Чану было плохо. Чан не мог быть счастливым — с таким-то лицом. Что-то не так было с ним и его парнем, раз у Чана, у солнечного, милого улыбчивого Чана, было такое лицо. Джисон не смог устоять, он шагнул к нему, но Чан тут же снова нахмурился и суетливо отвернулся к плите. Щёлкнув пьезозажигалкой, он поставил чайник. И, не поворачиваясь, сказал: — Я пришёл, чтобы тебя… успокоить. Что-то типа того. Просто ты маме всякого наговорил, так что она... Джисон, нет. — Руки Хана обвились вокруг его талии, и младший, как всегда хотел, приник лицом к его спине. — Нет, слышишь? Нет! Отпусти! — Ударь меня снова, — страстно и глухо ответил Джисон, прижимая его с силой к себе. — Только через минуту, ладно? Мне просто вот так постоять и подышать тобой — и я смогу ещё полгода. Пожалуйста. Пожалуйста, хён... — Убери от меня руки, глупый, — тихо сказал Чан. Они молчали какое-то время. Джисон не двигался, по-прежнему глубоко дыша ароматом Чана. Каким-то новым, но точно — его. Он не стискивал рук, он не сжимал старшего так, как хотел, но чувствовал, что становится ближе к нему. Потому что Чан не двигался тоже. Он дышал робко и неглубоко, как будто боялся потревожить своим дыханием дикого зверя. Джисон и чувствовал себя именно таким диким зверем, подошедшим к своему дрессировщику за подачкой, за лакомством, которое дальше позволит ему прыгать через огненный обруч, тот самый, которого зверь смертельно боится. — Джисон,— тихо сказал Чан. — Прошу. Отпусти меня. — Нет, — ответил Хан.— Я не могу. Я без тебя не могу. — Нам нельзя. — Голос Чана треснул и пошёл печалью. — Мы братья, Джи. Мы... мы семья. Это инцест, а это... — А на это наплевать, мы не родные, — помотал головой Джисон и не смог остановится, медленно начиная притираться лицом к широкой Чановой спине. — Если тебя только это волнует, то... ты такой глупый, хён... — Ах, ну да, — твёрже и злее сказал Чан. — Ещё ты меня ... поимел. Сонного. Пьяного и сонного. — Я люблю тебя, — беспомощно утыкаясь ему в лопатки лбом, ответил Джисон. — И это всё, что я могу сказать. Это не оправдание. Это объяснение. — У тебя проблемы с понятиями, мальчик, — горько усмехнулся Чан. — То, что ты сделал, говорит лишь о том, что ты беспринципный эгоист и насильник, который, если не может получить что-то честно, ворует это, разрушая всё вокруг. — Я люблю тебя, — с отчаянием прошептал Джисон, чувствуя, как начинают ходить мускулы Чана под его грудью, к которой старший был прижат. Чан начинал пытаться выкрутиться из его рук. Опять. Как тогда. И Хан заговорил торопливо: — Мне нет оправдания, я и не пытаюсь оправдаться. Но я не мог больше, не мог. Ты никогда не стал бы смотреть на меня. Ты никогда не дал бы мне и шанса... — Я и сейчас не дам, — угрюмо откликнулся Чан. — Разве что-то изменилось? — Ты мой, — помолчав, несмело откликнулся Джисон. — Ты... ты пришёл сюда, хотя, наверно, тебе неприятно здесь быть. Ты пришёл, потому что беспокоился обо мне. А значит… ты уже дал мне шанс. — Меня мама попросила прийти и успокоить тебя... Чтобы ты не приехал в пустую квартиру, — покачал головой Чан, тяжело вздыхая. — Для тебя это ничего не значит. Просто я не отказываю ей. — А я не могу отказать тебе, — тихо сказал Джисон и мягко прикоснулся губами к шее над вырезом свитера. Чан ощутимо напрягся, но Джисон снова поцеловал — легко, касанием губ. — Ни в чём не смогу, потому что люблю тебя. — Оставь меня в покое тогда, — негромко сказал Чан.— Как тебе такая просьба? — А ещё я лгун и слабак, — тяжело вздохнув, ответил Джисон. — Я снова соврал. Вот именно эту просьбу я не смогу выполнить. — Почему? — хмыкнув, спросил Чан. — Я жить хочу, — тихо ответил Джисон и снова мягко прикоснулся к его шее носом. — Очень хочу жить. А без тебя... это не жизнь. Я пробовал, я точно знаю. Он вздохнул и выпустил воздух Чану в затылок. И почувствовал, как чуть дрогнуло тело в его руках: Чана явно пробило мурашками. Воодушевлённый этим, Хан сказал чуть твёрже, хотя по-прежнему нежно и ласково, боясь спугнуть Чана, будто тот был красивой дикой птицей, что только-только начала робко моститься на его плечо: — Я не смогу тебя удержать, если ты снова дашь мне в морду и уйдёшь. Я не смогу тебя остановить, если ты захочешь привести в свою жизнь какого-нибудь очередного Доёна или Гихёна, чтобы развлечься с ними и опять понять, что они тебе не нужны. Хён... Я люблю тебя. И никто, я уверен, никогда не сможет любить тебя так, как люблю я. Предлагаю всего лишь место, где ты сможешь быть самим собой. Где я буду ждать тебя таким, каким ты захочешь со мной быть. Любым, понимаешь? — Джисон обнял застывшего старшего чуть крепче и прислонился щекой к его затылку. — Ты слишком прекрасен, чтобы страдать без такого места. Ты слишком прекрасен, чтобы в этом мире не было ни одного человека, который бы любил тебя таким, каким ты хочешь на самом деле быть. А не таким, каким ты кажешься другим. — Я не понимаю, — сказал Чан хрипло. — Ты... Я не понимаю. Чего ты от меня ждёшь? Чего ты хочешь? Чтобы я признался тебе, что на самом деле я слаб и никчёмен? Чтобы вернулся сюда, как будто ничего и не случилось? Чтобы открывал тебе дверь своей комнаты, когда тебе вздумается меня пожалеть и поиметь? Чтобы покорно ложился под тебя, потому что мне эт... — Он запнулся и закончил тихо: — Чего ты хочешь, Джисон? — А чего хочешь ты? — так же хрипло спросил Хан, у которого от слов Чана внезапно защипало в носу. — Наплевать на то, чего хочу я. Скажи мне, чего хочешь ты? Потому что единственное, чего я хочу, — чтобы ты был моим. Но что это будет значить — это от тебя будет зависеть. Я согласен на всё, хён. На любые твои условия. Хочешь, можем вообще сделать вид, что ничего не было. Только возвращайся ко мне, хён. Я слишком поздно понял, что готов признать тебя своим даже на тех условиях, что у нас были раньше. Если для тебя быть моим будет значить просто приходить сюда после работы каждый вечер и рассказывать мне, как ты трахаешь своих шлюх, — я согласен сейчас и на это. Только будь со мной, будь моим. Всегда просто будь моим. Уже даже неважно кем! — Ничего глупее я в своей жизни не слышал, — тяжело вздохнул Чан.— И ничего сопливее и трогательнее. Иди в душ. Я приготовлю ужин. Джисон, пока не веря в то, что всё это в реальности происходит, решил, что если это сон, то он сделает всё, чтобы он не кончился. Поэтому он быстро вытер о Чанов свитер слёзы со своих щёк, отчаянно кивнул несколько раз и быстро пошёл к ванной. — И я никогда не трахал шлюх! — крикнул ему вслед Чан. — Понял? Это все были приличные люди! — Похуй, бро! — крикнул ему в ответ Джисон, мгновенно взвиваясь нервным смехом. — Для меня все они будут всегда шлюхами! Слишком дешёвыми, чтобы ты им принадлежал. — Я себе принадлежу, — снова обиженно крикнул Чан. — Понял? "Понял, хён, — блаженно улыбаясь, подумал Джисон, становясь под душ. — Главное, чтобы ты сам в это верил".
