Часть 2. Бонус.
30 декабря 2023 г., 10:00
Возвращаться в их квартиру Чан отказался наотрез. Он тяжело вздохнул, потрепал насупившегося и чуть не воющего от обиды Джисона по плечу и сказал:
— Ты и сам не понимаешь, о чём просишь. И нет, дело не во мне. То есть... Не столько во мне. Я тебе больше не доверяю, и это ты не можешь не понимать. — В сердце Джисона кольнуло острым и кислым, и он, сглотнув горечь, кивнул. Чан продолжил: — Но это неважно. Важно, что ты сам себе больше наверняка не доверяешь. Ты сейчас можешь всё, что угодно, говорить, чтобы получить обратно свою жизнь, которую ты разрушил.
Джисон быстро опустил глаза, которые до этого не мог отвести от такого прекрасного в печали лица Чана, и снова кивнул. Чан же снова тяжело вздохнул и покачал головой.
— Ты даже сейчас меня почти не слушаешь. Ты только смотришь и... дышишь. А значит, спокойной жизни рядом у нас с тобой не будет. А у меня три проекта по госзаказу. А у тебя сессия с послезавтра и потом — самый сложный семестр, я ведь помню.
— Пожалуйста, — едва слышно произнёс Джисон, у которого сердце бухало набатом от ужаса, что он всё неправильно понял, что Чан даже не попытается его простить и принять обратно. — Я всё сделаю, как ты хочешь, хён... Только не отказывайся от меня...
Чан снова нахмурился и подвинул ему чашку с бульоном, посреди которой плавала половинка красивого, идеально сваренного яйца.
— Ешь, — сказал он. — Я не отказываюсь от тебя. Не отказался даже... — Он выдохнул. — Ешь, Сонни. Я не вернусь в эту квартиру, останусь у себя. Но когда ты сдашь экономику, отведу тебя в ресторан. Новый, что открылся у моста.
— А до этого? — Джисон едва смог перевести дыхание. — Экономика последняя, через три недели!
— А до этого будешь учиться, — сердито ответил Чан. — Как проклятый, выкинув все свои тупые загоны из головы. Сдашь — позвонишь. Блок с твоего номера я снял.
И Джисон покорно кивнул. Хорошо. Если можно будет вот так — жить в ожидании звонка — он согласен. Об ужине в ресторане он вообще запретил себе думать, потому что оставить мысли светлыми и чистыми при этом не получалось категорически, и это было стыдно. Стыдно перед самим собой. Но даже тогда он ещё не понимал, насколько от него далеко то, что было в этих мыслях. Невообразимо, страшно — невозможно далеко.
***
Сессию Джисон сдал на отлично, отметил с Феликсом и Лиссой, которая стала официальной девушкой Ликса не так давно и уже вполне была вхожа в их мини-компанию, как человек нормальный, умеющий и бухнуть, и дать дельный совет, и в столовке отвоевать нужное место. В общем, бесценное приобретение, которое ещё и выматывало Ликса в постели до состояния блаженного ленивого кота, и он не доставал болтовнёй, а лишь щурил умильно свои глазищи и лапал под столом ей коленки, пока она обсуждала с Джисоном преподов и смеялась с универских мемов на телефоне. Жизнь продолжалась, кружилась и вертелась, унося Джисона своим вихрем. Вернее, пытаясь унести. Но не думать о Чане и его обещании, считать дни и тихо молиться, чтобы ничто их планы не нарушило, Джисон всё равно не мог. И вот, наконец, грёбаные две недели прошли, и Чан подкатил к его подъезду на новой Ауди, чёрной, блестящей. Джисон сел в неё, слегка смущённый такой роскошью, но Чан, выглядящий как чёртов айдол, поразительно непринуждённо заговорил с ним, быстро вывел его из ступора и каким-то волшебным образом заставил болтать, не затыкаясь, весь вечер. Джисон рассказал ему всё-всё, он чувствовал себя рядом с Чаном пьяным без вина и счастливым без всяких на то причин. Просто потому, что глаза Чана снова глядели на него очаровательными щёлочками, а на щеке то и дело появлялась ямочка. Потому, что на шее у него не было ни одного засоса, а пахло от него волшебно, чисто и свежо. Потому, что иногда, передавая Джисону то хлеб, то тарелочку с закусками, Чан касался его руки и не отдёргивал свою руку. А в конце, когда было пора собираться, он позволил Джисону, словно невзначай, положить руку на свою. На короткое время, может, на минуту — пока не очнулся — но разрешил. И Джисон всем телом впитывал тепло его руки, свет его глаз, мягкость улыбки — и пленительный аромат его новой туалетной воды. Он понимал, что тонет, что совершено теряется в своём чувстве к бра... О, нет! Они не братья! В эту степь у них больше нет дороги, уж Джисон постарается! — Ты едешь на каникулы к родителям? — спросил его Чан, остановив машину перед подъездом. — Нет, — отозвался Джисон, старательно пытающийся избавиться от навязчивого желания поцеловать Чана и от мысли, что это ведь было свидание, да? — У меня наклёвывается подработка, у старшего брата Лиссы открывается кофейня, он ищет официантов на первое время, мы с Ликсом впряглись. Сделаем медкнижки и попробуем. — Это хорошо, — улыбнулся Чан и мягко потрепал его по плечу, а потом ласково погладил по голове. — Значит, в следующий раз ты меня ведёшь в это самое кафе. Надо поддержать отечественного предпринимателя, да? Джисон прикрыл глаза под его рукой и забыл кивнуть. И Чан, поняв свою оплошность, тут же убрал руку. А Джисон прикусил губу и зажмурился сильнее. — Пожалуйста, — шепнул он, понимая, что, может, снова всё портит, — пожалуйста... Можно тебя обнять? Чан легонько вздохнул и, отстегнув ремень безопасности, развернулся к нему и потянул его на себя. Джисон обнял его бережно, боясь прижать слишком сильно, чтобы не спугнуть. Чан был напряжён, он задышал чуть тяжелее, но Джисон и не думал нажимать или настаивать. Он блаженно дышал ароматом, которые дарил ему Чан, и старательно удерживал порыв поцеловать его в доверчиво подставленную шею. — Послушай, — тихо сказал Чан, — послушай, Сонни... Нам надо от этого избавиться, понимаешь? Нам... нельзя, понимаешь? Джисон сорванно выдохнул и помотал головой. — Я слишком люблю тебя, хён, — так же тихо ответил он. — И никогда не смогу разлюбить. Почему же ты... не веришь мне... Он не спрашивал — знал ответ. Он не настаивал: это было напрасно, он понимал и это. Но бросать, сдаваться и отступать был не намерен. — Я всё равно добьюсь тебя, хён — прошептал он Чану в ухо, прильнув к нему на мгновение теснее, и, оставив на его щеке целомудренный поцелуй, вышел. Не оглядываясь, он быстро пошёл к подъезду, не желая, чтобы Чан видел, как вздымаются его плечи в злом, лающем рыдании, не хотел, чтобы Чан понял, насколько такие вот его слова ранят младшего. О, нет, в том, что он всё это заслужил, Джисон и не сомневался. Ещё как заслужил. Но то, что Чан не понимает, насколько всё это для него серьёзно, что пытается всё ещё отговорить, переубедить, как маленького, — это раздирало Джисону грудь. Не бесило, не возмущало и не раздражало — выкручивало всё внутри и кидало песок в глаза. Но он стискивал зубы и твердил про себя: — Ты будешь моим. Ты. Будешь. Моим. И так — каждый раз, в течение всего года, пока они — тяжко, порой сквозь внутренние бури и грозы, доводящие до отчаяния, — мучительно преодолевали расстояние, на которое раскидала их та ночь. Джисон был послушным и искренне радовался тем возможностям, что предоставлял ему Чан, не прося о чём-то большем. Они встречались не так чтобы часто, но достаточно, чтобы Джисон выживал. Гуляли в парке, сидели рядом в читальном зале Публичной библиотеки, Чан объяснял ему историю и проверял готовность к зачётам, пока они обедали в кафе в воскресенье. Несколько раз Чан пригласил его в кино, и в темноте зала разрешил держать свою руку, потому что Джисон был ласков и просил трогательно. Кафе брата Лиссы они вместе посетили только раз: Джисон понял, что терпеть там заинтересованные взгляды персонала не сможет. Правда, персонал, а особенно девочки, интересовались вовсе не им и не тем, кем приходится ему чудесный красавчик, что пришёл с ним. Они прямо спрашивали, есть ли у Чана девушка, сколько ему лет и чем он занят, чуть ли не сколько зарабатывает. А на насмешливые вопросы Джисона, не собираются ли они позвать его жениться, и одна, и вторая, и третья вполне серьёзно ответили, что, помани их такой, как Чан, — пошли бы, не задумываясь. — Да вы ведь его не знаете, — скрипя зубами от злости, насмешливо сказал Джисон. — А по нему видно, что он идеален, — без тени сомнения сказала Сона. — С такими-то глазами — добрыми и наивными? — выгнула бровь Наён. — Да по ним же всю его душу видно! Конечно, пошла бы. Сказал бы дома сидеть и кимчи квасить — только бы и делала для него. — За эту улыбку душу можно продать? — беспечно прочирикала Юна. — Дай, ну же, оппа Сон, дай его телефончик! Джисон сделал вид, что его зовут, и быстро ушёл от надоедливой прилипалы. Ещё чего. Телефончик. Хватало ему и тех, кто звонил хёну, когда они встречались. Со всеми — вот со всеми! — Чан был доброжелательным и приятным! И Джисону безумно хотелось, чтобы он уже наорал на кого-нибудь, чтобы разозлился, да подрался бы уже с кем-нибудь! Ну, Чан и наорал. На него самого, когда он с разряженным телефоном не успел на последний автобус и не пришёл на их встречу, вынужденный переться через весь город пешком: заигрался у Ликса, как дитя малое, в приставку. Да ещё и выпил. Чан прождал его около дома, пытался дозвониться и ему, и Ликсу, но тот выпил больше, так что спал мертвецким сном. Схватив шатающегося не столько от выпивки, сколько от усталости Джисона в объятия, Чан сжал его так, что у него хрустнуло внутри — то ли кости, то ли терпение, — и он, озверев, кинулся обнимать старшего в ответ, целовать его шею и тискать, тискать, тискать... Но Чан не дался, выдрался, затолкал в квартиру едва не пинками, а потом на кухне, распаляясь, невзирая на поздний час, вдохновенно наорал на него, упрекая в эгоизме, в инфантилизме, в неспособности отвечать за себя и понять, что о нём беспокоятся, что его ждут, что он... ему... его... — Что — меня? — шёпотом, срывающимся во всхлип, спросил Джисон, уже протрезвевший и отчаянно пытающийся унять в груди боль и счастье. — Ты меня — что?.. — Я ждал тебя с девяти вечера, Сонни, — с горечью ответил Чан. — И подумал, что если с тобой что-то случилось, то я не... — Он хрипло всхлипнул, губы его задрожали, а голос сорвался, и он дошептал: — ... не смогу, понимаешь? Джисон снова кинулся к нему, сметя по дороге со стола чашку с горячим чаем, обнял и зашептал в ухо: — Я люблю тебя, хён, слышишь? Прости меня, прости! Я знал, что ты ждёшь, но я на самом деле идиот, зарядку дома оставил, а Ликс был пьян, так что я... Хён... Хён, посмотри на меня, а? Но Чан лишь помотал головой, отворачиваясь от его мокрых губ и умоляющих глаз. — Иди спать, Сонни, — просипел он. — Иди. Иди уже. Он спал тогда в их квартире (бывшей их квартире) впервые с той проклятой ночи. Спал на диване, закутавшись в старый плед, которым когда-то укрывался Джисон. Он даже не попытался выгнать младшего из своей бывшей комнаты, просто — лёг на диване. Как чужой. И чтобы он вернулся в этот дом "своим", Джисон приложил просто невероятные усилия. Он был осторожен, бережен, он лишний раз не трогал хёна — только вот в кино всё не мог устоять. В темноте он острее чувствовал странную слабость Чана перед его поползновениями, и с отчаянностью погибающего пользовался этим, позволяя себе даже иногда подносить запястье с тонкими золотыми браслетами к губам, дыша на него и целуя — мелко, легко, невесомо. И вот чрез полгода, летом, перед новым учебным годом, Чан согласился на уговоры Джисона, и они решили, что в конце августа снова съедутся.***
Что изменилось? Многое. Джисону снова хотелось возвращаться домой. Очень хотелось. Потому что там, даже если Чан задерживался на работе — а хён за это время продвинулся по карьерной лестнице, так что теперь был руководителем отдела, что добавляло забот и отнимало больше времени, — даже если он приходил чуть пьяным после корпоративных ужинов, на которых теперь должен был присутствовать в любом случае, он возвращался к Джисону. Один. Никаких Гиюнов, Манчонов, Соньёнов — никого. Джисон следил ревниво, украдкой заглядывался на шею, на губы хёна, принюхивался к нему, сверял часы — когда сказал, что придёт, и когда пришёл — в общем, за пару месяцев убедился, что Чан одинок. Но не успокоился. Потому что Чан, судя по всему, и собирался оставаться одиноким. Потому что никаких послаблений и Джисону он не давал. Наоборот, хмурился сильнее, если вдруг Джисон приближался слишком, если вдруг на младшего накатывало и он пытался быть романтичным — цветы там приносил или кидался ухаживать за столом. Всё было мимо. Чан был скалой. Цветы он, конечно, не выбрасывал, но, прямо глядя в глаза, предлагал подарить их какой-нибудь милой девочке, чтобы толк какой был. Романтику поднимал на смех — не грубо, конечно, но обидно до шипучих слёз. А объятия... Ну, вот к объятиям, пожалуй, Чан был неравнодушен. И если Джисон решался и прижимался к нему со спины, когда он, по привычке стоя у окна в кухне, пил свой вечерний стакан воды, то Чан улыбался и поддавался, не отталкивал. Он клал руку поверх стиснутых рук Джисона и похлопывал — рассеянно, легко и ни к чему не обязывающе — увы. А Джисон млел и таял, держа его в руках. Он мечтал о нём не меньше — наоборот, теперь, когда старший был рядом, когда спал через коридор, когда в теории Джисон мог, остановившись у его двери — всегда закрытой для него, естественно, — услышать его дыхание или сонное сопение, фантазия Джисона, его желания сделали острее и отчётливее. И — да — тело Чана его, конечно, тоже привлекало, как и раньше, но сначала он хотел себе душу хёна. Он хотел, чтобы Чан сдался, уступил. Он хотел, чтобы Чан признал его достойным, чтобы выбрал его, чтобы покорился добровольно. И не только потому, что мысль снова взять хоть что-то от хёна нахрапом вызывала у Джисона панику и тошноту. Нет, не только. Просто именно спустя вот эти полгода, когда они снова жили под одной крышей, он пристальнее всмотрелся — и чётче увидел своего старшего. Его хрупкость под маской вечной ответственности. Его желание ласки под природной стыдливостью и вынужденной порой уверенностью в себе. Его какую-то надломленность внутреннюю из-за взятой на себя когда-то и постоянно отягощавшей его плечи ноши быть всегда лучшим, всегда правым, всегда — помощником, советчиком, лучшим другом. Для всех, видимо, не только для Джисона. Но Джисону казалось, что только он видит, насколько сам Чан нуждается в таком старшем — друге, советчике, помощнике. И ему, Джисону, до смерти хотелось стать именно таким для Чана. И он станет. Так уж он решил. Он учился как не в себя, он сессию сдал досроком, так как четверокурсникам дали послабление, чтобы они могли найти себе практику на каникулы и на половину следующего семестра. И впервые за все годы обучения у Джисона были самые высокие баллы за все экзамены. Потому что появилась цель. Потому что захотелось увидеть восхищённый взгляд добрых полумесяцев и ямочку на щеке — обращённую только к ему. И он добился: узнав о его результатах, Чан посмотрел на него не просто с одобрением — с гордостью, от чего сердце Джисона заколотилось сладко, в упоении и предвкушении. И вообще чуть не выпрыгнуло из груди, когда Чан пригласил его в лучший ресторан Сеула. Конечно, он согласился. А когда Чан заговорщическим тоном сказал, что заказал столик там, ещё не зная результатов последнего экзамена — "Просто верил, что у тебя получится!" — Джисон вообще чуть не заплакал, кинулся ему на шею, прижал к себе и, замирая от наслаждения, почувствовал, как гладят его ласковые большие ладони Чана. В качестве ещё одной награды хён исполнил давнее желание Джисона: купил ему домой самый вкусный шоколадный торт (они когда-то нашли его в одной из дальних кофеен на окраине) и несколько часов катал его по ночному Сеулу, распевая вместе с ним песни "Block B" и — внезапно — Аю. Нет, они не пили, конечно, просто настроение было великолепным, зимний Сеул был просто обворожителен, фонари, украшенные к рождеству деревья, серебро и золото ночной цивилизации — всё это рождало безотчётную радость у Джисона, а Чан рядом был просто лучшим, что могло с ним случиться в этой жизни. И он орал песни, зачитывал вдохновенно рэп-партии любимого Зико, заставляя Чана с уважением ахать, а потом, когда они подъехали к подъезду и Чан уже отстегнул ремень, Джисон полез к нему обниматься. Просто — обнял. — Хён, — прошептал он, дыша в шею старшему, замершему в его руках, — ты же не веришь, что я смогу тебя разлюбить? Чан... Хён... Скажи, что ты веришь мне... Веришь, что я смогу... — Сможешь что?.. — едва слышно спросил Чан, промолчав несколько секунд. — Завоевать тебя. — Джисон обнял его плечи крепче, а потом скользнул руками ниже, обнял за талию, заставляя уже Чана приподнять руки ему на плечи. — Хён, мой хён... — Он потёрся носом о шею Чана над воротником рубашки. — Прошу... — Мы не должны, — отозвался Чан и тяжело вздохнул. — Это ошибка, Джисон. Я просто жду... Жду, когда ты это поймёшь. Джисон застыл. На глаза навернулись слёзы — горькие, жгучие. Год... Он год пытается доказать что-то Чану — и всё, чего он добился: "Это ошибка"... Неужели на самом деле всё напрасно?.. — Я тебе не верю, — хрипло сказал он, прижимая Чана к себе крепче. — Ты не веришь себе сам, хён. И я знаю, что ты меня тоже любишь. И не как брата. Чан резко выдохнул и стиснул его плечи. — Пусти, Сонни, — напряжённо и тихо сказал он. — Пожалуйста, отпусти меня. Джисон отпрянул от него и заглянул в глаза. В полумесяцах застыла тоска. И губы чуть дрожали. — Я никогда тебя не отпущу. Хён, — внятно и чётко произнёс Джисон. — Даже не надейся. Чан быстро отвернулся и торопливо дёрнул дверцу, открывая. Джисон вышел вслед за ним и угрюмо ковырял снег носком сапога, наблюдая, как широкими шагами Чан идёт к подъезду, как рывком открывает дверь и скрывается за нею. "Всё равно не уйдёшь, — думал Джисон, смахивая с носа противные солёные капли. — Всё равно, сколько ни беги, хён. Сколько ни беги".***
Он думал, что Чан замкнётся, что этот их разговор в машине будет иметь последствия, но единственным последствием было то, что Чан на следующее утро был с ним ласков и мягок больше прежнего. И ни единым словом не напомнил этот проклятый разговор. И Джисон расслабился. Однако когда через три дня попробовал снова обнять Чана на кухне, тот, напряжённо улыбнувшись, выдрался из его рук и потянул смотреть фильм — словно так и надо. Джисон всю ночь тихо выл в подушку от ощущения, что его предали. Только вот никто его не предавал. И Чан ему ничего не обещал. Вернее, с обидной педантичностью исполнил всё, что обещал, и даже больше. Но, наверно, согласился быть рядом, только чтобы вернее дать понять, что ничего не выйдет, что нечего ждать от их отношений, что и самих отношений — нет и не было. И не будет. Это повторилось снова на следующий день. А потом Чан отказался от похода в кино, ставшего для них традиционным пятничным развлечением. И вечером через день так же вырвался из рук младшего и уже даже не позвал смотреть фильм, просто ушёл в свою комнату и плотно закрыл дверь. А Джисон остался с закрытыми глазами и гулко бьющим болью в грудную клетку сердцем. Один. Это совершенно выбило его из колеи — то, что Чан так легко отказался от его объятий. И когда через пару дней снова появилась возможность подступиться к Чану — тот замер у окна с кружкой какао и любовался вихрями снежинок, которые заметали стёкла, — Джисон внезапно почувствовал, что не может двинуться с места. Он сидел за столом и допивал свой чай, наблюдая за Чаном, и ему до слёз хотелось подойти и снова обнять хёна, но что-то внутри — жестокое, тяжёлое — тянуло и мешало даже дышать, не то что двинуться. "Он оттолкнёт снова, — шептало это что-то в виски тупой болью, — он улыбнётся — и ты поймёшь, что не нужен ему. Окончательно. Он поёжится в твоих руках — и ты умрёшь от тоски. Забудь. Он хочет, чтобы ты забыл. Разве любимым не надо давать то, о чём они просят?" Сдерживая тяжёлое до стона дыхание, Джисон медленно встал, вымыл кружку и, поставив её в сушилку, ушёл в свою комнату. Там он лёг лицом в подушку и замер, экономя то немногое тепло, что было ещё в его теле. И в душе. И в сердце — стучащем болезненно и странно: "Не-твой-не-твой-не-твой-не..." Он стиснул кулак и сунул его в рот, чтобы заглушить рвущееся наружу хриплое, злое рыдание. Почему... Почему всё так... Вот она — расплата? Не удар по носу. Не месяцы игнора. Вот это — осознание, что всё напрасно. Что, став ближе, они по-прежнему страшно далеки. За окном выл ветер, распевая вольную песнь зимы, кружила разгулявшаяся к ночи вьюга — и в душе Джисона замерзала надежда. Не то чтобы из-за них. Нет. Из-за тоски в любимых глазах. Чан его любил, Джисон так хотел верить в это. Или — уже нет?***
— Ты сам не свой в последнее время, — недовольно косясь на его потрёпанную после бессонной ночи физиономию, сказал Ликс. — Ты едешь со мной к Лиссе без разговоров. На Рождество вернёшься, а до этого будем в компании хороших людей. — Он многозначительно выгнул бровь. — Там будут шикарные девочки, Джисон. И все самые красивые парни факультета. Лисса всех созвала. И ты приглашён настойчиво, она обидится. — Хорошо, — тихо ответил Джисон. — Значит, завтра увидимся. Он поднялся и стал надевать пальто. Они сидели в кафе, давно сидели, и Ликс уже обо всём ему вытрепал, надеясь, видимо, что Джисон будет в ответ так же откровенен и объяснит, почему игнорит его в последние пару недель, как сдал досроком сессию. Но Джисон не собирался никому ни о чём таком рассказывать. Он и сам не понимал, что с ним происходит. Просто всё стало... серым. Опять. Чан был ласков и мягок с ним. Звал гулять в парк, но Джисон отговорился чтением интересной книги. Звал смотреть фильм, но Джисон не досмотрел и до середины — именно потому, что смотрел в экран, а не на хёна, как это было до. Скучно. Может, они всегда смотрели такие фильмы? Скучные? И только присутствие Чана... а вернее, присутствие ощущения, что он смотрит эти фильмы рядом с любимым человеком, и делало их интересными? Он раззевался тогда и сказал Чану, что идёт спать. Старший только кивнул, продолжая сосредоточенно глядеть на экран. И ни взгляда не подарил ему на прощанье. Джисон стиснул зубы и не попрощался. Просто — ушёл. Но утром всё опять вернулось на круги своя. Ласковый взгляд, милая улыбка, пышные сырники... "Я сегодня буду поздно, ложись, не жди". А он и не ждал уже. Наверно. Сосредоточенно пиная камешек, он шёл до дома и пытался понять: может ли вот так всё кончиться у них? Сердце болезненно дрожало, но он упорно продолжал размышлять. Не получалось ничего ни решить, ни понять. "Хорошо, — стиснув зубы, продумал он. — Я подожду ещё. Ещё и ещё, пока он будет отталкивать меня. И однажды... Однажды он меня оттолкнёт. Теперь я верю в это. Немного же мне времени понадобилось..."***
— Я уезжаю на пять дней с друзьями, у семьи Лиссы есть загородный дом, хотим там потусить, — сказал Джисон Чану, который пришёл сегодня раньше и сидел напротив за нехитрым и очень вкусным ужином. — Сначала большая вечеринка будет, а потом просто почилим немного... Ты не против? — Он поднял взгляд на старшего и чуть съёжился от пристального взгляда, лишённого обычного мягкого добродушия. — А... Что за друзья? Вопрос был странный, но Джисон только пожал плечами. — Ребята с факультета. Друзья Лиссы. Все знакомые, хён. Не о чем беспокоиться. Он отвернулся за новым стаканом и горько усмехнулся. Ему было двадцать три. И он был активом. О чём беспокоиться, хён? Что они девицу с кем-нибудь там не поделят? Или чью-нибудь покорную задницу из таких же, как ты, хён? Он тут же спрятал взгляд, осознавая, что из-за таких вот мыслей этот взгляд мог загореться злостью и выдать его. Чан легко вздохнул и улыбнулся. — Это отлично, Сони. Отдохни. Ты заслужил. Значит, вернёшься двадцать четвёртого? На Рождество? — Мы же хотели родителям вместе позвонить, — напомнил нехотя Джисон. Мог бы — он бы куда-нибудь спрятался от фальши, которая ему глянулась в этой улыбке. — А в чём пойдёшь? — вдруг спросил Чан. Джисон удивлённо поднял на него глаза. — Я? — Он чуть нахмурился. — В каком смысле? Чан странно, робко как-то улыбнулся и, быстро поднявшись, вышел из кухни, а через пару минут вернулся с небольшим пакетом и протянул его Джисону. — Вот. — Он снова улыбнулся немного застенчиво. — Это я тебе купил. Хотел под ёлку, но, думаю, раз такой случай... Джисон быстро раскрыл пакет и с восхищением выдохнул. Серебристо-серый, со стальным отливом свитер с модным принтом по рукаву и шнуровкой на груди. Блеск! — Спаси-и-ибо, хён! — протянул он и повёл по мягкой ворсистой вязке. — Спасибо! Буду самым секси там. — И спрятал полный горечи взгляд. Подойдя к Чану, он коротко прижал его к себе и тут же отпустил, чтобы старший не успел его оттолкнуть или вырваться. А потом, не оглядываясь, пошёл с кухни. Мило. Что же. А чего он ожидал? Что Чан проявит больше интереса к тому, где он будет пропадать пять дней? Что не отпустит? Что будет.. ревновать? Идиотизм. Он сжал в руках свитер. Очень приятный на ощупь, он уже нагрел его пальцы. Отличный подарок. Конечно, Джисон наденет его. Хотя бы для того, чтобы, если вдруг ощутит тоску по тому, кто его подарил, вспомнить, что он этому человеку не нужен. То есть очень нужен — как младший брат, о котором заботиться надо, опекать, супчиком кормить. Но как мужчина, как партнёр, как... Он закрыл глаза и стиснул зубы. Как любовник и любимый — нет, не нужен. Всё было обманом. Вернее — самообманом. Он изнасиловал своего сводного брата, который вовсе не испытывал к нему ни капли романтических чувств, и теперь пожинает плоды. Не надо было Чану возвращаться в его дом. Не надо было быть рядом. Он влюбил в себя Джисона теперь безнадёжно и накрепко, а сам наверняка понял, что ничего не чувствует к младшему. И не почувствует никогда.***
Ликс был прав: у Лиссы собрался весь цвет универа. Девчонки всех мастей и на любой вкус, слегка в подпитии, ласковые и податливые, они обнимали Джисона и ворковали ему в ухо что-то милое, целовали в щёку и желали всего самого доброго и счастливого в Новом году. — До Нового года ещё дожить надо, — усмехался он в ответ, приобнимая пленительно тонкие талии и целуя в ответ румяные щёчки. — Ах, брось, Сони, осталось всего-ничего! А тебе-то и вообще — ты сессию сдал, ты свободен, чего не жить? Он смеялся вместе с ними и, добродушно хлопнув по попке, отходил за выпивкой. Соджу, самодельные коктейли в цветастых пластиковых бокальчиках, огромная кастрюля с пуншем и глинтвейн в благородном кувшине — всё было на высоте. Джисон танцевал с дурацкой полуулыбкой на губах со всеми, кто тянул его на импровизированный танцпол, согласно поддавался, когда красивые парни с музыкального или хореографического склонялись к нему и на ухо шептали, что он сегодня отчего-то красив и горяч, как никогда. Он лапал их задницы и в ответ шептал, что они тоже весьма ничего. Они дружно смеялись и пили снова, закусывая апельсинами и шоколадом жгучее рисовое вино. Нет, на самом деле выпил он не так чтобы много и был совсем не пьян. Отчего-то не хотелось нажираться вусмерть, хотя, когда ехал сюда рядом с весело трещащими Ликсом и Лиссой, именно об этом настойчиво и думал. Иначе, как ему казалось, эти пять дней всеобщего идиотского счастья он не выдержит. Ан нет. Музыка была отличной, ребята не навязывались, а на его внимание поддавались с охотой. Он, видимо, на самом деле был сегодня красивым, а обаянием отличался всегда. И даже старая добрая Мирэ подошла с улыбкой и поцелуем в щёчку и поздравила. Первая, хотя вообще-то отношения у них были аховые с того самого проекта, когда из-за Джисона они вовремя не выступили. И даже староста их группы, мрачноватый и вечно занятой Ким Сынмин, когда Джисон из чистого озорства подошёл к нему с двумя бокалами намешанного с соджу пива, посмотрел не сердито, как обычно, а смущённо и принял предложение выпить. Джисон обрадовался: у них с Сынмином не было даже и приятельских отношений, но отчего-то сегодня он привлёк внимание Джисона — такой весь немного чужой в этом хаосе музыки, мерцающего света, горячих тел и улыбающихся лиц. Он напоминал потерявшегося щеночка со своими круглыми умными глазами под стёклами очков в чёрной оправе и рассеянной улыбкой на выразительно обрисованных губах. — Выпьем, Минни, — хлопнул его по плечу Джисон. — Выпьем за всё хорошее, что оставим в этом году! У тебя же было что-то хорошее? — Было, — растерянно улыбнулся Сынмин и чокнулся бокалом, а потом, прикрыв глаза трогательно длинным ресницами, стал пить. Джисон засмотрелся на эти ресницы и пропустил момент, когда Ким допил и удивлённо уставился на него. Он тут же спохватился и залпом выпил своё. — Ты красивый, — искренне сказал он, глядя Сынмину в лицо. — Все сегодня отчего-то очень красивые, — опуская взгляд и краснея, ответил тот и привычным движением поправил очки. — Ты тоже... Только отчего-то несчастный. А так — тебе очень идёт этот свитер. — Джисон застыл, болезненно прикусив губу и уставившись в лицо Сынмину. А тот заморгал и тихо добавил: — Извини. Не это хотел сказать. Я... — Ты прав. — Джисон медленно поставил бокал на небольшую тумбочку у стены и потёр грудь, в которой тоскливо стучало. — Ты бы знал, как ты прав, Минни. Может, хочешь меня утешить? И он решительно шагнул к Сынмину, прижал его к стене (они стояли в небольшом коридоре, куда староста забился, видимо, от толпы, а Джисон нашёл его случайно) и впился губами в его губы. Ким промычал протестующе, попытался оттолкнуть Джисона, но очень неуверенно, и его руки соскользнули с плеч агрессивно засасывающего его губы Хана. Сынмин был стройный и гибкий, Джисон обнимал его за талию и стискивал ему волосы на затылке, поворачивая голову парня так, чтобы было удобно мять его губы. Спустя пару задыхающихся от отчаянной страсти минут Сынмин разжал зубы, и Джисон тут же сунулся в его рот языком, вылизывая и с удовольствием ощущая вкус только что выпитого пива — горьковатый, свежий, приятный. От Сынмина пахло мягкой туалетной водой, и Джисон внезапно очень остро почуял это запах. Когда-то у Чана была такая же. Всё тело прошила судорога, внутри ухнуло всё куда-то вниз, и он отпрянул от Сынмина, выпуская его из рук, почти отталкивая. Спина столкнулась с противоположной стеной коридора, а глаза — с немного мутным взглядом тёмно-карих, таких красивых и отчаянно чужих глаз под стёклами... Джисон рвано выдохнул и сказал сквозь зубы, прижимая руку к своей груди в попытке унять сердце: — Прости... Прости меня, Ким Сынмин. Ты на самом деле сегодня просто невероятно красив. Но знаешь, ты всегда такой. И если мне не веришь, спроси у красавчика Хвана. Просто подойди и спроси. Поверь, ему есть, что тебе сказать. Глаза Сынмина тут же прояснели, и он распахнул их широко, изумлённый. — Чего? — пробормотал он. — Ты ёбнулся? Джисон криво усмехнулся. — Ух, ты, умеешь материться? Ну, тогда тем более: наберись уже храбрости и подойди к Хвану. Хватит пялиться друг на друга, это ведь идиотизм. Поверь, взаимная симпатия — вещь редкая, её ценить надо, а не просирать, как вы, уже год как. Он застыл, прикусив губу и пережидая острую иглу в груди. Год... да, год. А потом развернулся и быстро пошёл в прихожую. Схватил свою куртку и, не оглядываясь, вышел на улицу. Вызвать такси было не так-то просто, стоило это ему бешеных денег, но он так отчаянно хотел быть там, куда спешил, что ему было всё равно. Машина Чана была на стоянке, но почему-то в окнах не горел свет ни на кухне, ни в зале. "Спит уже, — с тоской подумал Джисон, нетерпеливо тыкая в кнопку лифта. — Будить не стану, просто... просто посмотрю. — От этой мысли внутри всё томно дохнуло и поджалось, но он лишь рвано выдохнул. — Только посмотрю. Только посмотрю". Открывал дверь осторожно, стараясь не сильно возиться ключом в замке. Квартира была погружена в темноту. Ну, да, на часах уже было два, однако Чан был полуночником, так что раньше трёх-полчетвёртого вот в такие, свободные, дни, ложился редко, хотя обычно топил за режим. Но сейчас вокруг было тихо и темно. Джисон не стал включать свет, быстро скинул ботинки и куртку, размотал и бросил куда-то в угол шарф и быстро пошёл по коридору. Перед такой знакомой, такой желанной дверью он замер на миг, прикрыв глаза и стараясь понять так отчаянно и испуганно бьющееся сердце. "Чего ты хочешь? — билось в голове. — Чего — кроме него? Чего — кроме его улыбки, кроме его тёплых рук и ласковых глаз? Чего, Сонни?" Он нажал на ручку, и дверь поддалась. Это заставило замереть. Чан не запер, конечно, дверь, думал, что ночует один. Впрочем, Джисон не был уверен, что хён вообще запирается от него: с того дня, как Чан вернулся, Джисон ни разу не пытался войти к нему. Даже днём, не говоря уже о ночи. Но сейчас ему было надо, ему было жизненно необходимо увидеть Чана, тронуть волосы у него на макушке, где они смешно торчали прямо вверх, провести рукой по щеке, чтобы ощутить мягкость кожи и немного подышать у его шеи. Он был уверен, что даже после вечернего душа хён будет пахнуть волшебно. "И всё! — стискивая зубы, твердил себе он. — Только это — и я уйду. Лягу и засну счастливым". То, что Чана нет в комнате, он понял не сразу. Постель была раскурочена, здесь явно спали, однако никого в ней не было. Джисон растерянно повертел головой и присел на край, повёл по скомканному в ногах одеялу — тонкому и лёгкому, в цветастом пододеяльнике. — Чан? — тихо позвал он, растерянно оглядываясь. — Чани? Хён? Тишина была гулкой, ничто не мешало в эту ночь Джисону осознавать своё одиночество. Он достал телефон — почти половина третьего. Неужели Чан уехал куда-то? К... У Джисона перехватило дыхание, и он опустил лицо в ладони. К кому-то? Идиот... Почему он решил, что Чан будет ждать его верным Хатико дома? Он взрослый, безумно красивый мужик — неужели ему не к кому поехать ночью? Ах, да. Ещё он свободный мужик. Совершенно свободный. Словно во сне, Джисон встал и, чуть пошатываясь, пошёл в свою комнату. Около неё странно пахло — чем-то вроде алкогольным, — и он поморщился: это от него, что ли, так воняет? Толкнул дверь и замер. На его постели кто-то лежал. Джисон на автомате сделал несколько шагов и неверяще уставился на своего гостя. Тот лежал на животе, одна рука у него была подложена под щёку, а вторая стискивала у лица... старую домашнюю футболку Джисона. Он утром положил её на полку с вещами, в которых ходил сейчас. А теперь... Теперь её зажимал в кулаке Чан. Чан, который спал на его постели в одних боксерах, с замятым между ногами одеялом и... мокрыми ресницами, отбрасывающими длинную тень на бледную щёку. Джисону стало дурно от ощущения нереальности того, что он видел. От взгляда на широкую спину с выделяющимися мускулами, на круглеющую аппетитным орехом задницу, на ноги — длинные, одна согнута в колене — у Джисона мгновенно скопилась во рту слюна, внизу живота заныло, член начал неумолимо твердеть, а сердце биться в грудную клетку верещащей об опасности птицей. На колено согнутой ноги Чана падал блик луны, которая светила мутноватым белёсым светом, выставляя, словно на сцене, фигуру хёна на белых простынях — предлагая, маня и... обольщая. Джисон сглотнул несколько раз, кашлянул и позвал, не решаясь подойти: — Хён... Хён? Ты... Ты спишь? Чан даже не шевельнулся, и только тут до Джисона дошло, что тот самый алкогольный дух, который почудился ему в коридоре, здесь был в разы сильнее. Чан был пьян. Он опять был пьян, а ведь Джисон после того раза не видел его даже и выпивающим всерьёз, кроме как их походов в ресторан, но и там всё было очень-очень в меру. А тут... Джисон на цыпочках подошёл к постели и опустился перед ней на колени. Его голова оказалась напротив головы Чана, лежащей на подушке боком. Он осторожно потянул из его руки свою футболку. Чан болезненно нахмурился и замычал протестующе. Он не хотел отпускать... У Джисона перехватило дыхание, но он, упрямо стиснув зубы, потянул снова, и пальцы хёна разжались, футболка оказалась в руках младшего. Не думая о том, что делает, Джисон осторожно взял освободившуюся ладонь Чана и стиснул её. И тут же, словно отвечая ему, Чан вяло сжал его пальцы и вдруг потянул и подложил его ладонь себе под щёку. — Хён... — шепнул Джисон. — Не надо со мной так... пожалуйста... Хён... Он склонился к лицу Чана и провёл пальцами свободной руки по его щеке. А потом ещё раз и ещё... Его манили мокрые выпяченные губы Чана, его шея со складочкой, в которой скопилась ночная влага, его плечи, чистые, светлые, без единого следа от страсти — чьей бы то ни было страсти. Джисон позволил себе погладить эти плечи, провести ладонью по спине Чана, по его рукам, с наслаждением чувствуя, как покрываются эти руки мурашками. Он был осторожен, он был нежен. Теперь он больше всего боялся, что хён проснётся раньше времени. Внезапно Чан зачмокал губами, промычал что-то жалобное и, выпустив руку Джисона, повернулся на спину, раскидывая руки в стороны и разводя ноги. Под боксерами был ощутимый бугорок. Он привлёк внимание Джисона настолько, что тот не смог отвести от него взгляда. Дрожа от мутившего голову возбуждения, Джисон опустил руку на этот бугорок и прикрыл глаза, поглаживая, мягко сжимая и невольно пристраиваясь обхватить. Чан снова коротко промычал, а потом вдруг рвано вдохнул и простонал, тихо и отчаянно: — Сонни... Мой... Сонни... У Джисона сердце подпрыгнуло так, что оказалось в горле, он отпрянул от хёна, быстро стиснул пальцы в замок и переместился на край кровати. Сел спиной к Чану, чтобы не видеть, не соблазняться, опустил локти на колени и низко-низко — голову. "Это испытание, — подумал он. — Это жестокое испытание. Нельзя. Хочется так, что горько в горле, но нельзя. Пиздец... Что он здесь делает? Ещё и в таком виде? Он что, пришёл понюхать мои вещи? Поспать в моей постели? Бельё... — Он нахмурился, а потом зажмурился и стиснул ладонями лицо. — Блять, блять! Я не поменял постельное! Вчера дрочил, а сейчас... Он спит прямо на... — От этой мысли у него драконий жар распространился по крови, щёки загорелись, а член томно дёрнулся. — И что? Ну... и что? Не на его же постели... а так хотелось бы... Хён, хён, милый хён, что же ты тут делаешь в моё отсутствие? И часто ты... хотел этого? Оказаться здесь, рядом с моими вещами?" И он снова повернулся к тихо сопящему Чану. Рассматривать его вот таким — беспомощным, открытым — было невыносимо приятно. Эти припухшие веки — он плакал?.. — эти выпяченные губы, эти ключицы, которые... Джисон не выдержал и потрогал их, обвёл ямку пальцами и тут же захотел поцеловать её, облизать, попробовать на вкус... Нельзя. Ничего ему нельзя. По-хорошему ему бы быстро смыться в душ, подрочить и пойти спать в зал. Или в комнату Чана: пусть будет один-один. Но он не мог никак оторвать взгляда от спящего так сладко и безмятежно любимого. Ласкал взглядом его накачанную грудь, тёмные соски, тёмные волосы, виднеющиеся под мышками. Спустился ниже — облизал взглядом поджарый живот, дорожку волосков от пупка в боксеры и снова наткнулся на бугорок члена. Рука потянулась к нему сама, однако Джисон не позволил себе больше эту вольность: отдёрнул и до хруста сжал в кулак. Нет. Нельзя. И взглядом-то лапать нельзя, не то что руками. И он уже было встал, чтобы уйти, но тут Чан завозился, Джисон замер с напряжённо выпрямленной спиной, и тихий голос пригвоздил к постели: — Сонни? Что ты... Почему ты здесь? Сонни?.. Он опустился обратно на край постели, но поворачиваться не спешил — не знал, как теперь посмотреть Чану в глаза. Он испортил всё? На этот раз — окончательно? Хотя... погодите-ка? Что?.. — Сонни... Ты вернулся? — Голос Чана был растерянным. Он сел за спиной Джисона и, видимо, пытался очнуться, завозился и с недоумением снова спросил: — Сонни? Почему ты дома? — Надоело быть не дома, — тихо ответил Джисон, всё ещё не поворачиваясь. В горле перехватывало, но он старательно дышал размеренно. — Вот и вернулся. — А... — Чан звучно сглотнул, коротко мучительно простонал и, словно испугавшись своего стона, снова торопливо заговорил: — Я не ждал тебя... Думал, ты долго, ты сказал, что дней... пять? — Я помешал тебе? — едва слышно отозвался Джисон. — Не говори глупостей, — как-то грустно и всё ещё неуверенно отозвался Чан и снова гулко сглотнул. — Но только... что ты делаешь... здесь? — Он выделил последнее слово, и Джисон внезапно окончательно осознал, что Чан не понимает, где находится. Повернувшись, Джисон пытливо уставился ему в лицо. Но Чан сидел спиной к окну, так что был в тени. И всё же то, что он внезапно облизнул губы и сжал пальцы в кулак лежащий на колене, Джисон заметил. Заметил — и горько усмехнулся. — Я здесь спать собирался, — тихо сказал он. — Это ты скажи мне, что ты делаешь в моей комнате, хён? Чан вздрогнул и выпрямился, кидая взглядом вокруг. Он сдавленно хмыкнул, посмотрел на себя и тут же потянул одеяло, затравленно глядя на Джисона. Это было больно. Он думает, что младший... попробует повторить? Если бы хотел!.. Джисон отвернулся от него и уставился взглядом в стену напротив. — Не скажешь? — спросил он. — Комнатой ошибся? Так напился, что свернул в коридоре не туда? — Я не... Я не напивался, — пробормотал Чан, — это не то... не то, что ты подумал, я... я просто... Он внезапно завозился и спрыгнул с постели, задев младшего, встал, покачиваясь и снова мучительно прохрипел, ища равновесие. "Он сейчас уйдёт! — завопило у Джисона в голове. — Уйдёт и всё! Удержать! Его надо удержать! Иначе он никогда не простит тебе своего этого... приключения!.." И, долго не думая, Джисон чуть развернулся к судорожно ищущему ногами тапочки Чану, придвинулся ближе и, обхватив его за бёдра, уткнулся лицом ему в живот. — Я не отпущу тебя. — Он стиснул пальцы на горячей коже хёна. — Не отпущу. — Сонни... — Голос Чана был хриплым и глухим, но Джисон не мог... не мог! — Пожалуйста, хён, — судорожно зашептал он, пытаясь выцепить в сознании самые правильные слова, — пожалуйста! Я снова прошу одного: дай мне шанс, дай, хён! Я не отстану. Ты отталкиваешь меня, ты жесток со мной, и я держусь из последних сил, чтобы не завыть от отчаяния, но я всё равно тебя не отпущу! Хён, умоляю! — Он запрокинул голову, чтобы увидеть глаза любимого, и слова застыли у него на губах. Чан смотрел на него пристально, сжав губы и нахмурившись. Он больше не был смущён, он больше не был растерян. Он... Он дышал поверхностно, рвано, но глаз не отводил, а потом его пальцы прошлись по голове Джисона, вплелись в волосы на макушке, обласкали виски и щёку младшего и остановились на затылке. — Я люблю тебя, — шепнул жалко Джисон. — Хён... Чани... Прошу... — Хён? — просипел Чан, стискивая ему волосы. — Нельзя тебе меня так называть, Сонни... Нельзя. Нельзя этим словом называть слабака, который хочет лечь под своего сводного младшего брата настолько, что спускает ему с рук жестокость! Нельзя такому быть чьим-то хёном! — В его голосе появилось отчаяние, но глаза были сухими и блестели в лунном свет так, что Джисон чуть прикрыл свои, потрясённый и словами его, и этим болезненным блеском в его глазах. — Я так хотел стать тебе лучшим старшим братом! Защищать, беречь! Нам нельзя быть вместе, нельзя! Наши родители в браке, я обещал маме, что этот брак у неё будет самым счастливым! Я разрушил её отношения в прошлый раз, ошибся, думал, что полюбил того, кого она выбрала, а он... Хотел через неё до меня и добраться! Джисон закрыл глаза, зажмурился и прижался к Чану плотнее. Нет. Нет, это было бы слишком... Наверняка Чан что-то другое имел в виду, наверняка!.. — Я обещал ей, что в этот раз никто и ничто не встанет у неё на пути! — Чан отпустил волосы Джисона и стал осторожно гладить его по голове. — Сонни, мальчик мой... Кто же знал, что будешь ещё ты?.. Такой... что я пропал, совсем пропал! Сначала думал: ладно, всё ерунда и привиделось, а потом, когда ты стал жить рядом — такой отчаянный, сильный, искренний даже в этих своих жадных взглядах... Глупый, эгоистичный, злой мальчишка! Такой наивный, такой прекрасный, такой... Ты сломал меня! Я всегда, всегда был активом, а с тобой... — Чан закрыл глаза, и его рука замерла на макушке Джисона. — Рядом с любым из них я смел думать о тебе. Боролся, пытался убедить себя, тебя, их... Никто не понял меня... Кроме тебя. Но какой ценой... — Он выговорил эти слова, явно делая над собой усилие. — Грязное желание исполнилось самым... грязным образом, испачкав и меня, и тебя, радость моя... Он умолк, и Джисон уткнулся в его живот, словно прячась в нём от жестокости этих слов — и от их нежности. А Чан снова начал гладить его и продолжил с невыносимой тоской в голосе: — Даже наказать тебя я не смог. Ничего не могу. Слабый, безвольный... никчёмный... И самый счастливый, когда ты... — Он вздохнул и закончил едва слышно: — ...рядом. — Пожалуйста, — жарко выдохнул Джисон. Замирая всем сердцем, он нежно поцеловал хёна в живот. — Пожалуйста!.. — Сонни, нет, — отозвался Чан, — что ты... Что мне делать? Что же мне с тобой теперь делать? Что? Эти слова были полны отчаяния, горечи — и нежности... такой нежности! И Джисон не смог ей противиться. Он обнял Чана за талию и стал всё более страстно целовать его живот. "Что делать? — металось в его голове отчаянное. — Что со мной делать?.. Я покажу... Я покажу тебе, что делать..." Чан словно застыл в его руках, не останавливая, и Джисон к лёгким влажным поцелуям добавил осторожные поглаживания — сначала по бокам, потом по ногам, а потом, чувствуя, что Чан по-прежнему ничего не делает, положил ладони на половинки под боксерами. Они тут же поджались под его пальцами, а Чан попытался отстраниться. — Сонни... — Это вышло моляще и неуверенно. — Сонни, н-не... — Я твой, хён, — выдохнул ему в живот Джисон, — твой навсегда, и неважно, нужен я тебе или нет — останусь только твоим! Буду ждать, сколько надо, пока ты не поймёшь, что ты тоже — только мой! — И он стал целовать нежную кожу, спускаясь к боксерам и с яростной радостью ощущая, как в них твердеет всё под его щеками... губами... под его поцелуями... Он приспустил боксеры и стал с упоением вылизывать Чану низ живота, лапая его яйца через ткань, а потом решительно спустил боксеры до колен. Чан резко выдохнул и вцепился пальцами ему в волосы. — Глупый... мальчишка... — в два выдоха произнёс он. — Ты... А-а-ммм... Джисон делал минет пару раз в жизни, опыт такой себе, но тут у него было огромное желание, тут, может, был единственный шанс. И он судорожно стал вспоминать всё, что когда-либо читал по этой теме. Облизал длину, пососал головку, вызвав низкий утробный стон Чана и возбудившись от него до звёздочек. А потом стал пробовать брать. Сразу полностью не получилось, конечно: член у Чана был внушительный, отвердел быстро, и Джисон не был уверен, что вообще когда-либо сможет взять до горла. Его тянуло рвать, он задыхался, слёзы текли из глаз, но он снова и снова подступался, сосал усердно, лаская языком, пытался втягивать щёки — и мял, мял, мял упругие желанные половинки хёна. А хёна тоже захватило это действо: сначала робко, а потом всё более уверенно он начал толкаться ему в рот и в конце концов прохрипел: — Замри, Сонни... замри, мой хороший... Открой шире, я сам тебя... Сам... С-са-аа... Джисон зажмурился, ощущая, как решительно и плотно входит член Чана в его рот, как начинает дрожать тело в его руках. И когда в конце Чан задвигался быстрее, резче, Джисон сильнее обхватил его плоть губами и простонал, а потом сунул пальцами между половинок Чана, нащупал вход и с наслаждением нажал. Чан выгнулся, хрипло и громко простонал, ухватился за его волосы и почти силой снял со своего члена, отвернул в сторону его лицо и, перехватив член рукой, кончил Джисону на шею и грудь. Когда хватка в волосах ослабла, младший тряпичной куклой соскользнул на пол и обессиленно привалился к ногам своего хёна, обнял его колени и замер, переводя дыхание и пытаясь осознать всё произошедшее. — Сонни, — тихо позвал его Чан. — Сонни, иди ко мне... "Нет, — тут же отозвалось у Джисона в душе. — Нет..." Он, пошатываясь, поднялся и обнял чуть качающегося Чана. — Нет, хён, — прошептал он ему в ухо, обхватил за плечи и прижал к себе крепче — голого, откровенно слабого и растерянного. — Это ты иди ко мне. Я больше не буду глупым мальчишкой для тебя, хён. Я твой мужчина. И он потянул его на себя, они почти упали на постель, и Джисон ловко уложил Чана себе под бок, обнимая под головой и через грудь. Он склонился над покорно поддавшимся ему парнем — своим парнем — и тихо прошептал, глядя на его закрытые глаза и чуть дрожащие губы: — Ты пьян, хён... Ты ведь по-прежнему пьян... — Нет, — неуверенно покачал головой Чан. Он открыл глаза и нерешительно погладил Джисона по бедру, а потом поднялся ладонью к его шее и, обхватив, прижал к себе. — Я не так уж и пьян... Думал, тебя не будет, могу расслабиться... Плохо было, очень плохо. Думал, что ты трахаться уехал. Послушался, наконец, меня, нашёл себе развлечения... Хотел радоваться, но почему-то тянуло пить и блевать... От себя блевать. Сонни... — Шёпот стал горячим, Чан заскользил губами по челюсти Джисона. — Ты ведь... Не кончил же?.. Я... Джисон снял его руку со своего плеча и поцеловал её, пристально глядя в его растерянные глаза. Мутные, чуть расплывающиеся... — Давай спать, — тихо сказал он и, уступая себе чуть-чуть, поцеловал губы Чана — сладкие и мокрые. — Спи, любимый. Спи, Чани... Мой Чани... Ты уснёшь в моей постели — мне пока этого хватит... И Чан послушно закрыл глаза и расслабился в его руках. А Джисон смотрел на него, смотрел и смотрел, лаская взглядом каждую его морщинку у глаз, каждую складочку у губ. И ему не надо было трогать Чана. Теперь ему достаточно было ощущения, что хён спокойно может спать в его руках, не боясь больше ничего, а ещё — ощущения того, что это возможно — трогать хёна, целовать его, владеть им. Да, этого было достаточно, чтобы он, Хан Джисон, был самым счастливым человеком на земле.
