Слишком прекрасен, чтобы не быть моим (18+)

— Необязательно быть таким поросёнком. Чан нахмурился, пытаясь, видимо, быть строгим, однако в его глазах явно сквозила растерянность, он взял свою сумку и кинул на ухмыляющегося Джисона, который стоял в проёме кухни, скрестив на груди руки, быстрый взгляд. И у того всё в душе залилось сладким и горячим. Каждый раз в такой вот момент Джисон ликовал: ведя себя так, Чан словно бы уступал ему очередную пядь своей уверенности в том, что тогда, чуть больше месяца назад, той второй их ночью, они снова совершили ошибку. Сейчас он точно знал: Чан ждёт его поцелуя. Не просто дружеского чмока и тупых братских (как он ненавидит это слово!) объятий — нет! Он ждёт одного из тех поцелуев, которые Джисон своей волей сделал обязательным моментом их прощаний. Когда сам уходил на подработку на каникулах, а потом и в универ, оставляя в квартире Чана, которому не надо было рано на работу, или когда уходил Чан — теперь Джисон обязательно его целовал. Мягко, но властно прижимал к себе и приникал к тёплым губам старшего, всегда таким сочным и сладким, что отпускать не хотелось. Чан же лишь краснел и неуверенно пытался увернуться, если поцелуй выходил излишне жарким или если Джисон разгонялся и хотел целовать ещё и ещё. Сегодня же они повздорили за завтраком из-за того, что Чан в последнее время, по мнению Джисона, не уделял ему достаточно внимания, работая, как не в себя. Да ещё и собирался в командировку, из которой вернуться обещал лишь вечером 14 февраля. В день всех влюблённых!.. Об этом Чан сказал смущённо, и Джисон вызверился на него всерьёз. Потому что у него были планы! Очень важные планы на этот день! Он готовил сюрприз, он готовил свидание, он заказал столик в шикарном ресторане на деньги от подработки, которые копил как раз на это, он купил подарок… — Ты же понимаешь, Сонни, это не от меня зависит… — Эти слова были обидными до слёз. Джисон скрипнул зубами, и Чан рвано выдохнул и добавил: — Но я постараюсь… Я постараюсь вернуться как можно раньше оттуда… Ну, я же не нарочно!.. — Точно? — горько усмехнулся Джисон и, отвернувшись, прикрыл глаза. Нет, он бы соврал, если бы сказал, что Чан противился ему по-настоящему. Он слишком хорошо знал, каково это — когда Чан противится, когда игнорирует его попытки стать ближе, когда бьёт по больному, показывая, что они лишь братья. Нет, конечно, нет. Например, новогодние праздники они провели просто потрясающе, хотя ничего такого между ними так и не произошло. Просто теперь, пробыв весь вечер вместе, они засыпали рядом на диване, обнимаясь. Иногда Джисон позволял себе немного потрогать губами шею, а руками — его грудь и бёдра, когда тот уже почти заснул. Старший не отталкивал, лишь постанывал слабо и так же слабо пытался остановить, если это было для него слишком… — Погоди… — шептал он разморенно. — Не надо… пока не надо… Спи, спи… спи… Джисон уступал, чувствуя в груди диковатую трепетную радость от этого сладкого «пока» и надежду — могучую, держащую его на плаву всё это время, подпитываемую тихими стонами и уступками Чана — небольшими, но такими драгоценными для него, для Джисона. Те же их поцелуи. Не только при расставании. Ещё иногда в кухне, когда проснувшийся Джисона шлёпал туда, даже не натянув иногда майку, чтобы поцеловать готовящегося завтрак и всегда уже чистенького, выбритого и очень деловитого Чана. А ещё — чтобы услышать его недовольное: «Хоть зубы бы почистил, поросёнок». Также когда Джисон встречал Чана с работы с готовым ужином (он активно пользовался своими каникулами, чтобы научиться готовить для своего возлюбленного хёна), старший тоже позволял себя целовать. А когда в квартире пахло уж очень вкусно — целовал сам. Бережно и смущённо, замирая в сладком прикосновении. Именно эти поцелуи Джисон ценил больше всего, отмечал их золотыми звёздами в своём сердце, готов был молиться на них. Эти поцелуи… Джисон сделал их частью своей и хёновой жизни за эти почти полтора месяца и гордился этим, думал, что достиг так многого, что осталось чуть-чуть — и он получит своего хёна! Полностью получит, чтобы больше никогда и никуда не отпускать! Как бы не так. Чан оставался Чаном до конца. Поэтому сейчас Джисон зло хмурился и в дикой досаде кусал губы. Он так рассчитывал на этот праздник! Он так хотел, страстно хотел показать Чану, каким он станет для него мужчиной! Каким взрослым, состоявшимся, достойным его любви уже стал он, Хан Джисон! А Чан!.. В своём репертуаре… Не смог, видишь ли, отказать начальству и собрался ехать на работу сейчас, а потом сразу в аэропорт — и в Кванджу, где никак не могли обойтись без его драгоценной консультации по очередному проекту. Хён смотрел на него так растерянно, узил глаза и несмело улыбался, озаряя лицо ямочкой… Джисон никогда не мог устоять перед ним — таким. Да, старший разрушает его планы, да, Джисон не уверен, что делает это Чан не нарочно. Может, он испугался, что всё идёт слишком быстро, может, и впрямь так получилось — неважно. Сейчас надо было следовать тому пути, который он сам начал прокладывать. И не отступать. Не в этом ли проявляется взрослость и самодостаточность? Джисон шагнул к Чану, невольно отступившему под его напором и прижавшемуся спиной к двери, и тот вскинул на него беззащитный взгляд. Крепко взявшись за гладкий подбородок хёна, Джисон чуть приподнял его голову. Кажется, он даже подрос за это время — стал чуть выше Чана? — Я жду тебя, хён, — тихо и внушительно сказал Джисон, наклоняясь почти к самым Чановым губам, которые тут же чуть приоткрылись, заставляя его сердце сделать счастливый кульбит. — Я очень буду тебя ждать, мой сладкий… хён… И он нежно и мягко припал к губам Чана, а тот лишь хрипло выдохнул ему в рот и ответил на поцелуй, хотя и не обнял. Зато Джисон обнял его, прижал к себе и углубил поцелуй: настырно толкнулся несколько раз ему в рот, показательно трахнув языком, и отстранился, любуясь заалевшими, как всегда, губами хёна. Эти губы дрогнули, словно Чан хотел что-то сказать, но потом закрылись плотно, и Джисон удовлетворённо улыбнулся. Чан не упрекнул его, хотя когда в прошлый раз Джисон вот так «поимел» его языком, старший потребовал, чтобы он больше так не делал, так как это чёрт знает, что значит. — А мне нравится, — дерзко ответил Джисон. — И мы оба знаем, что это значит, хён. Дело было после ссоры, и опять виноват был Чан, который заснул за своим компом, делая какие-то там документы для поездки в Японию, насчёт которой Джисон и так был в обиде: она пришлась на каникулы, когда он планировал быть с Чаном всё время. Заснул — и не пришёл на диван к Джисону, который проворочался большую часть ночи, думая о несчастном работающем хёне, а тот дрых и в ус не дул! — Ты по-прежнему такой эгоист! — крикнул ему Чан, когда Джисон разбудил его рассерженными упрёками, а потом почти силой обнял и стал охаживать языком. Чан оттолкнул, отчитал, а потом хлопнул дверью в свою комнату. После Джисон просил прощения, нажарил тарелку хвороста, который у него очень хорошо получался и Чану безумно нравился. Он действительно осознал, что слишком давит и что Чан не виноват в том, что у него пригорает внутри от нетерпения, а фантазии бегут далеко впереди их неспешного паровоза. Они помирились, но для себя Джисон отметил, что трахать рот Чана невероятно приятно: его дрожь, его сладкое дыхание, рваное, запыхавшееся после этого, его глаза, помимо его собственной воли мутившиеся возбуждением, — всё это дарило почти эйфорию. Так что Джисон знал уже тогда, что повторит, как только выдастся случай. Случай выдался — он повторил. Однако никаких упрёков не услышал: Чан молчал, чуть потерянно бродя взглядом по его лицу, а потом быстро опустил глаза и… облизнулся. Джисон едва не застонал, снова обнял хёна и прошептал ему на ухо: — Я очень буду ждать, хён. Возвращайся сразу, как сможешь. Только сразу. Я… Я очень буду ждать. — Я не буду задерживаться, обещаю, — торопливо отозвался Чан и вдруг засуетился, выдираясь из его рук. — Погоди, я… Ты тут это… Давай, давай, я опаздываю. Джисон испытывал почти физическое наслаждение, рассматривая во время этой Чановой суетни, как румянец заливал тому щёки, как подрагивали длинные ресницы хёна и как его белоснежные зубы прикусывали пылающие алым светом губы. Хён явно был донельзя смущён — и просто прекрасен и безбожно соблазнителен в этом своём смущении. Отлично. Да, планы придётся корректировать, но разве это не есть сама жизнь? Непредсказуемая, суетливая и нелепая, но совершенно точно открывающая дверь перед ищущим выход. Чан смущён не только из-за поцелуя. Он чувствует себя виноватым. Он пытался избежать трудного для себя праздника, когда надо было бы признать своё поражение и дать ответ Джисону. Он надеялся, что тот не придаёт значение этому дню, и только что понял, что ошибся. Он увидел искреннее разочарование и обиду Джисона, понял, что был излишне жесток с ним. А значит… Джисон прищурился, оглядывая склонившегося над сумкой Чана, проверяющего, на месте ли документы. А значит, эта вина будет точить его все три дня отсутствия. Это же Чан, это же гиперответственный человек. И он точно неравнодушен к Джисону. Так что когда он вернётся, он постарается искупить свою вину. А Джисон не будет тормозить. Хёну давно пора показать, где его истинное место в этой жизни. Оно не только в сердце и душе Джисона — оно в его объятиях.

***

Рейс Чана задержали на три часа. Январь в этом году был беспокойный, злой, больной. Погода всё время менялась, солнца почти не было. И февраль оказался не лучше. Вечером тринадцатого он обрушил на Сеул злую метель, яростно хлестал одиноких прохожих по головам и спинам и выл, словно хотел подпеть изнывающему от дурного предчувствия Джисону. Оправдались худшие его ожидания: Чан не прилетел вовремя. И едва смог дозвониться, чтобы предупредить: он приедет поздно вечером, где-то около одиннадцати, так что его лучше не ждать и… ну… очень жаль… — Очень жаль, — едва сдерживаясь от того, чтобы выматериться прямо глядя в несчастные глаза хёна, смотревшие на него с экрана смартфона, повторил Джисон — тут ты прав. — Так получилось. — Губы Чана сложились в виноватую печальную улыбку. — Ну, ничего. Зато я привезу тебе подарок, Сонни. Купил тут… — Он неловко махнул рукой. — То есть там. Тебе понравится. «Себя привези! — зло и жадно глядя на него, подумал Джисон. — Ничего мне больше не надо! Просто притащи сюда свою задницу — и мне будет довольно!» — Всё в порядке, хён. — Он постарался улыбнуться бодро и тепло. — Ты просто прилетай, ладно? Я очень тебя жду. — Да, да, я стараюсь, сонбэ Мин взял билеты, мы тут все как на иголках, не только я в таком положении, у всех есть любимые люди, для которых важен этот день, так что все рассчитывали быть… — Он растерянно заморгал, глядя на широко распахнувшего глаза Джисона, а потом до него дошло. И он медленно покраснел, опустив глаза. — …в этом… ну… Сеуле… — Понимаю, — заставил себя сказать Джисон. Получилось глухо и тихо. — Я… Я тоже очень тебя люблю, хён. И мечтаю повторить тебе это, глядя на тебя здесь… дома. Чан кивнул и сжал губы. Сожалеет? Сорвалось нечаянно и ничего не значит? Уже думает, как взять слова назад? Нет! Нельзя этого допустить! — Я жду тебя, хён, — торопливо сказал Джисон. — У меня там это… в кухне. Ты прилетай, ладно? Просто прилетай! Хорошо? — Хорошо, да… хорошо. Они встретились взглядами, зацепились ими, потянулись друг другу через проклятое стекло экрана, и тут что-то стали громко объявлять в аэропорту, Чан вздрогнул — и связь прервалась. Но Джисон ещё несколько мгновений пялился в посеревшее окно экрана, пытаясь в нём высмотреть, увидеть, почувствовать своего хёна. Своего любимого хёна. — Прилетай, — прошептали его губы. — Ты просто… прилетай ко мне, Чан. Я жду. Я очень тебя жду.

***

Пиликанье дверного замка застало Джисона посреди мутного и томительно-сладкого сна, в котором он целовал губы Чана. Поцелуй был бесконечен, хён не противился, Джисон чувствовал лишь его губы, а сам он был как в тумане. Но точно знал: это Чан. Потому что никого рядом с собой не мог и не хотел видеть. Не зря же Ликс сочувственно твердил ему, что Джисон словно ослеп и ни на кого не смотрит. — Это ненормально, — убеждённо говорил он. — Я — ладно, человек определившийся. И мне, кроме Лиссы, никого не надо. Во-первых, в принципе, во-вторых, я хочу жить, а она умеет убивать. И иногда мне кажется, что не только словом. Но ты! Тебе эта твоя загадочная любовь все мозги сделала, ты же весь извёлся из-за неё, это же не нормально, Сонни. — А мне наплевать, Ликси, — раздражённо отвечал Джисон. — Никто не интересен — и всё. Забей. И оставь меня моим богам. Так что сон был весьма приятным и знакомым: что-то такое всё это время становилось причиной того, что он просыпался с мощнейшим стояком. Это всегда был Чан. Это всегда было больно и сладко одновременно. Услышав сквозь этот сон милое пиликанье, он содрогнулся всем телом, вскочил, моргая, и понёсся в прихожую. Чан был весь покрыт серебром подтаявших и ещё целых снежинок, его чёрное пальто — новое, кстати, видно, прибарахлился в Японии — блестело под электричеством. Капли были и на его висках, и на его бровях и ресницах — и даже счастливо улыбающиеся навстречу Джисону губы были тоже влажными. И вкусными… свежими, холодными и вкусными, как мороженое!.. — Погоди, ну, ты же теперь… — Чан бормотал недовольно, но не вырывался из крепких объятий младшего, который тискал его и целовал ему лицо. — Мокрый же, ну… Сонни, хватит… Но Джисону было мало. Он смеялся, тормошил своего хёна, с наслаждением ловил его дыхание, грел в ладонях холодные пальцы и перецеловывал их по одному. Чан тоже смущённо смеялся, толкал его, стараясь аккуратно снять пальто, чтобы не забрызгать всё вокруг, а потом, когда он наклонился, чтобы снять сапоги, Джисон обнял его сзади и навалился ему на спину. Чан запыхтел и снова засмеялся. — Слезь! Тяжёлый, как кабан! Ты мне поясницу сорвёшь! Они шутливо боролись, и Джисон под это дело оглаживал, целовал и тискал своего хёна без стыда. Какой стыд? Он соскучился! Он страшно соскучился за эти три дня! Если Чана мучила совесть (мучила ли?), то Джисона мучило всё: ожидание, сомнения, подозрения, страх… Он был безумно рад видеть своего хёна — здорового и счастливо ему улыбающегося, а значит — довольного возвращением домой к нему, к Джисону. Это немного успокаивало и умиряло его сердце. — Сначала в душ или есть? — спросил он, преданно глядя Чану в глаза. Тот задумался на пару мгновений. — Есть. Жуть как хочу. А потом в душ — и спать. Он вскинул на Джисона мгновенно ставший настороженным взгляд, но Джисон лишь снова широко улыбнулся и кивнул: — Иди, мой руки, сейчас я всё разогрею. Сказано же: мальчик повзрослел и научился играть во все эти взрослые игры. Есть и спать? Конечно, хён, конечно. Как скажешь, сладкий хён. Чан рассказывал о Японии с восторгом, ему всегда нравилась эта страна, организованность и быт японцев, красота их городов и сдержанность общей стилистики жизни. Джисон слушал его внимательно, подкладывал поджаренное мясо и кимчи и наливал воды. По всему выходило, что командировка, хотя и затянулась неприятным образом из-за снегопада, была очень удачной, проект Чану понравился, внимательность, вежливость и благодарность японских коллег — тоже. — Ах, да! — вдруг воскликнул он. — Я же тебе подарок привёз! И он сорвался с места. Джисон с замиранием сердца ждал, что же он принесёт. В руках старшего была небольшая коробка, которую он торжественно вручил Джисону. — Открой, — попросил он. Джисон быстро справился с коробкой, а потом и с пупырчатой упаковкой, и бережно достал из неё небольшую стеклянную полусферу, тонко украшенную алыми и лазоревыми цветами. Из центра её свешивалась длинная алая ленточка, к которой был прикреплён прямоугольный кусочек отличной глянцевой бумаги с цветным узором. Поверх него был написан текст на японском. — Что это? — с каким-то странным благоговением спросил Джисон, бережно осматривая подарок. — Это называется фурин, — улыбаясь, ответил Чан. — Этот колокольчик мы повесим над окном твоей комнаты. Японцы говорят, что он помогает чувствовать сладость прохлады в жаркий день. Ну, и вообще, сладость жизни. — Он вдруг смутился. — Красиво же. Мне показалось, что тебе понравится. — Мне очень нравится… — Негромко отозвался Джисон, зачарованно глядя на роспись колокольчика. — Но всё равно я хочу повесить его в твоей комнате, хён. — Он повёл пальцами по ленте язычка и осторожно попробовал на ощупь плотную бумагу. — Это ведь тебе всегда так жарко летом. — Но ведь я тебе его подарил, зачем же в мою комнату?.. — Чан осёкся и рвано выдохнул. — Хорошо, это твой подарок, делай, что хочешь. А я в душ. Джисон пристально глядел на него. Он видел, как румяны щёки Чана, хотя они не пили, как суетится он, быстро собирая посуду в раковину, как подрагивают его музыкальные пальцы… — Иди в душ, хён, — тихо сказал Джисон, — иди. Я уберусь. Ты ведь так устал, мой… хён. Чан пробормотал, что всё верно, и быстро улизнул из кухни. А когда за ним закрылась дверь душа, Джисон, проведя последний раз пальцами по тонкому стеклу фурина, отложил его на стол, прямо к стене, чтобы, не дай бог, не упал. Он быстро вымыл посуду, протёр столы и пошёл в свою комнату. Что надо было делать дальше? Он прекрасно знал, чего хочет от Чана, но вот как было к нему подступиться? Хён на самом деле ведь устал. Да и День влюблённых уже подошёл к концу: на дворе была ночь, заполночь. Поэтому Джисон, тяжко вздохнув, решил не давить. Он остался в своей комнате до того момента, как Чан вышел из ванной, давая ему возможность просто уйти в свою комнату. Но у старшего тоже, видимо, были какие-то свои планы. — Эй, Сонни, я всё. Пойдёшь в душ? — Да, — отозвался Джисон, не вставая на постели, на которую лёг, чтобы не соблазниться мыслью встретить Чана из душа объятиями. — Ты это… я сейчас. Ты иди… — Я буду в гостиной, — неожиданно быстро и как-то слишком громко сказал Чан. У Джисона трепыхнулось в груди, и он привстал, щурясь на дверь. — В гостиной? Ты спать не идёшь? — Хочу посмотреть что-нибудь. — Голос Чана был тусклым, но говорил он торопливо. — Ты, если хочешь, присоединяйся после душа. Джисон забегал глазами по комнате, потом вскочил с постели и, схватив первое попавшееся полотенце и боксеры из шкафа, быстро вышел из комнаты. В гостиной уже работал телевизор, шла какая-то передача. По дороге в ванную Джисон кинул взгляд туда: Чан сидел на диване и сушил полотенцем голову. Поймав взгляд Джисона, он улыбнулся и похлопал на место рядом с собой. — Приходи. Поболтаем ещё. Джисон кивнул и развернулся в душ. «О, я приду, — ликовало всё у него в груди, — и только попробуй скажи мне, что просто хочешь полежать рядом. Чани, мой Чани! Поверь мне: я обязательно приду!» Он мылся быстро, но тщательно, выбрал гель с мелиссой и лемонграссом — запахом, который так нравился Чану. И краем сознания тронул мысль о том, что, когда он вошёл в ванную, здесь пахло цитрусами и корицей: Чан выбрал его, Джисона, любимый гель. Это снова всполохнуло сладкой, замирающей от восторга надеждой где-то внизу, и он почувствовал, как у него встаёт — встаёт от одной мысли о том, что здесь, в душе, будучи полностью обнажённым и отданным во власть воды и своих истинных желаний, Чан думал о нём! Может, и случайно, конечно, он потянулся на Джисонову полку за его гелем — кто знает? Но Джисон хотел, страстно хотел, чтобы это было НЕ случайно. Он быстро и ловко побрился, вглядываясь в своё лицо и отмечая, каким неспокойным огнём горят его глаза, а потом замер с бритвенным станком в руках. Может… Губы нетерпеливо дрогнули — что за глупость! Нет! Чан, если захочет получить его, получит таким, каким он был всегда. А потом — если опять же захочет — скажет, каким надо стать Джисону, чтобы ему было приятнее делать с ним… что-нибудь. Мысли были сумбурны, всё больше крепнущие член и отчаянность мешали думать вовсе, так что Джисон снова тщательно обтёрся мочалкой с чарующе тонким кисловатым ароматом и решительно полез из ванны. Он готов. Он готов ко всему. Надо будет — он просто полежит рядом с Чаном, гладя его влажные волосы и ловя приступы острой нежности, как было не раз. Надо будет — просто поможет сонному старшему добраться до постели — и оставит в покое, прикрыв за собой дверь. Но если Чан захочет… если готов, если… если хотя бы одно из этих десятка умоляющих «если» осуществится — он будет самым лучшим, самым осторожным, самым страстным и обжигающим для него, для своего хёна. Потому что он любит Чана. Любит так, что… что… что это невозможно сказать словами. И ни к чему.

***

Чан полулежал на спине, вытянув ноги и опираясь затылком и плечами на высокую подушку, лежавшую в углу дивана. Глаза его были прикрыты, а руки безвольно лежали на животе. Голом животе. На Чане были лишь боксеры, и только бёдра его были прикрыты влажным полотенцем, которое ему, видимо, было лень нести на сушку. Джисон замер в дверях гостиной, не веря своим глазам и чувствуя, как всё внутри него загорается, как рвутся к чертям все цепи, на которые он сажал свои желания, как благоразумие и честные намерения отступают под наплывом опаляющего и начинающего звенеть во всём теле растревоженными струнами возбуждения. Колени Чана были чуть согнуты и приподняты и полотенце немного сползло, обнажая его литые стройные бёдра. А торс бугрился небольшими, но крепкими кубиками. Этот парень… этот мужчина был великолепен! И он весь — весь! — был для Джисона. Чан не мог не понимать, что будет, когда Джисон придёт и увидит его таким. Он не мог быть настолько глупым или безответственным, чтобы не осознавать, что сделает с младшим такой его вид, выставленный, как на витрине, ему на обозрение. — Сонни? — тихий голос Чана заставил Джисона дрогнуть, он испуганно вскинул взгляд на лицо Чана, отрывая глаза от его бёдер и коленей. — А? — Вышло хрипло. Джисон сглотнул и сделал шаг к дивану. — Чан? Ты… Чан не открывал глаз, они были всё так же приоткрыты. Он просто протянул к Джисону руки и тихо сказал: — Иди сюда, Сонни… Иди ко мне. Джисон накрыл его тело своим ещё до того, как последний звук сорвался с Чановых губ. Он напал на старшего со всей страстью, что накопил за такое долгое, такое мучительное время ожидания, он рвано, с хриплым рыком сорвал с себя футболку и стал с наслаждением тереться о прохладное и тугое тело Чана. Тот гладил ему плечи и спину, горячо дышал у него над ухом, пока Джисон выцеловывал узоры ему на шее, прикусывал ему челюсть и впивался в его плотные, вкусные губы жадными поцелуями. Джисон гладил и тискал его грудь и бока, опускался наглыми пальцами ему на задницу и прихватывал её — а Чан лишь потерянно и тихо постанывал, дышал сорванно, жмурил глаза — и послушно отзывался на каждое его движение. — Хён… — выдыхал Джисон и снова и снова сосал ему губы и вылизывал рот. — Мой хён… Хорошо как… Ты такой… такой… Чан стискивал ему плечи и откидывал голову, отдавая свою шею во власть его воспалённых губ. Джисон тёрся о его живот и с диким, подкатывающим к горлу победным рыком ощущал, что член у Чана налит железом — хёну всё, что с ними сейчас делалось, нравилось так же сильно, как и ему. ...Поцелуи становятся всё откровеннее, развязнее, стоны — всё громче и отчаяннее, а руки — увереннее и наглее. Джисон задыхается от ощущения вседозволенности, от того, что можно Чана — так! Там, где хочется, так, как давно снится в мокрых несбыточных снах. И он приникает теснее, волной обтирается о горячее отзывчивое тело, едва не кончая, едва не крича от счастья. …Хён не противится, хён приподнимается, давая Джисону стянуть с себя боксеры. Он покорно выгибается и ахает, когда Джисон берёт у него в рот. Это приятно — ощущать Чана под руками, во рту, всем телом. Джисон берёт глубже, отодвигается и нащупывает пальцами… тёплый латекс пробки… От восторга у него вспыхивает всё перед глазами, он выпускает изо рта член Чана, лижет ему яйца, а сам чуть вдавливает пробку внутрь. Чан громко и потерянно стонет, его пальцы прихватывают плечи Джисона ощутимее, но тот лишь ухмыляется про себя. Ах, хён… Ты мой. И я буду делать с тобой теперь, что захочу… Я сведу тебя с ума, мой прекрасный, я тебя… Он играет с пробкой и берёт глубоко, жадно, давится — но не оставляет своих ласк. Медленно, наслаждаясь дрожью послушного тела, вынимает игрушку — и заменяет её своими пальцами. Внутри у хёна горячо и мокро, там смазка, это Джисон понимает сразу. От этого у него самого молнии по всему телу и ощущение, что он сейчас кончит. Он берёт Чана пальцами, толкается глубоко и с наслаждением чувствует, как податлив и мягок хён внутри. Чан готовился, он точно готовился к тому, чтобы отдаться, наконец, своему неотступному преследователю. Чан сжимает его внутри, ёрзает и, выгибаясь, сладко стонет, он робко шепчет его имя, прося о чём-то… но Джисон не слышит его. Он отрывается от члена Чана и снова ныряет в его рот языком, лижет ему щёки и виски, а потом шепчет в горячее ухо: — Я буду трахать тебя сейчас, трахать, слышишь, хён?.. Не бойся меня… я буду с тобой… нежен… — и поднимается, чтобы заглянуть Чану в лицо. Чан смотрит на него влажными глазами, его ресницы слиплись, но во взгляде нет страха, лишь туман лёгкой тревоги и — возбуждение. Он медленно кивает и закрывает глаза. Джисон снова приникает к его губам, втискивается между его ног плотнее и приподнимает его бёдра, заставляя обхватить себя тесней. Направляет себя — и входит. Медленно и осторожно, зажмурившись от накативших ощущений, от того, что всё внутри звенит натянутой струной, от неверия в то, что это происходит с ним на самом деле. Он вжимается лицом в сгиб плеча Чана, рычит отчаянно и толкается до основания. Чан стискивает ему плечи и мычит болезненно и тихо. Джисон толкается снова, и снова, и снова, он перехватывает Чана выше, двигает бёдрами быстрее, зажимая голову старшего у своей шеи, Чан покорно гладит ему бока, а потом стискивает двумя ладонями его задницу и начинает толкать, словно трахает себя им. Дыхание Чана срывается, оно хриплое, он коротко мычит на каждый толчок и тискает задницу Джисона всё крепче. Это невероятно возбуждает, это ново и странно, но Джисон поддаётся этому, выгибается в его руках и старательно сдерживается, чтобы не кончить тут же. Однако это трудно, член звенит, разрядка неминуема — и Джисон ныряет к шее Чана, всасывает его кожу и, зажмурившись сильно и яростно войдя в самую глубь, со страстным рычанием кончает внутрь. Дёргается от пробивающей его дрожи, сжимает старшего в руках так, что тот тихо стонет, и ещё насколько раз толкается, чтобы излиться полностью. А потом замирает на Чане, ещё не выйдя, обхватив его, укрыв его собой, спрятав его ото всех своим умиротворённым и наконец-то счастливым телом.

***

— Сонни… — Шёпот разбудил Джисона, он вздрогнул и тут же коротко простонал от звенящей судороги, что пронзила ему руку. — Сонни? Что? — Погоди, — тихо ответил он, завозился, осторожно вынимая онемевшую руку из-под шеи Чана. — Сейчас, хён, я… Ммм! Бля… Больно… — Говорил я тебе, пойдём в постель! Минуточку, ещё минуточку!.. Чан явно был недоволен — но не так чтобы сильно. Голос его был разморенным, ленивым, сам он тоже возился — но не пытался встать, лишь мостился в руках Джисона, который, растерев руку до чувствительности, обнял его со спины и прижал к себе. — Полежим ещё, хён, — прошептал он. — Так хорошо… Хорошо рядом с тобой. Я так долго мечтал вот так — просыпаться рядом с тобой и… лежать. Чан хмыкнул, вздохнул, а потом вдруг согласился: — Хорошо. Полежим. Джисон довольно ухмыльнулся про себя, закрыл глаза, нырнул ему под футболку наглой рукой, блаженно улыбаясь, вспомнил: когда они очнулись после оргазма, накрывшего их одновременно, был сонный душ, который они приняли вместе, засыпая на ходу и лишь лениво друг друга лапая под видом обмывания. Несмотря на протесты Джисона, отказавшегося даже боксеры надевать, Чан на выходе из ванной натянул и трусы, и футболку. Это не мешало, однако, Джисону, засыпая, тискать и гладить его — вяло и неубедительно протестующего — везде, где хотелось. Он и заснул, кажется, с рукой на Чановом члене. Но сейчас футболка мешала. Надо бы попросить снять… но… Джисон нащупал сосок Чана и мягко его огладил, а потом чуть сдавил. — Нет, не смей, — пробухтел Чан. — Спать… Всё завтра. — Ммм… — протянул Джисон. — Ну, как скажешь. Завтра — значит завтра. Я тебя за язык не тянул. Завтра… — Он снова погладил грудь Чану и повёл ладонью по его животу, а потом снова сунул руку ему в трусы, нащупал мягкую, очень-очень нежную плоть и бережно накрыл её. — Завтра я тоже буду здесь, хён… — Необязательно вести себя как озабоченный щенок, — пробормотал Чан, попытался оттолкнуть его руку, вынуть её, но потерпел фиаско и лишь тихо вздохнул. — Ты такой бесстыжий. Такой… — И вдруг зевнул громко и сладко. — Отвали… Джисон хохотнул и прижался к нему всем телом. — Нет, — прошептал он в затылок старшему. — Никуда я не отвалю. Ты мой и только мой, сладкий хён. Ты теперь навсегда только мой. Чан промолчал. Да и что он мог сказать? Возражать было глупо, потому что это было чистой правдой — и они оба это понимали. И всё же кое-что не давало Джисону покоя. Он подождал, пока дыхание Чана выровняется, поцеловал его в щёку и быстро встал с дивана. Прошлёпал на кухню, захватив по дороге телефон, и снова взял в руки японский колокольчик. Сейчас его интересовала надпись на плотной и приятной на ощупь ленте бумаги. Он не понимал по-японски, но старательно скопировал первую строчку надписи в переводчик на японской раскладке. На поле фиалок Как преступники Пришли мы вдвоем… Рвано выдыхая, Джисон смотрел на перевод и сжимал крепче лист с каллиграфией. Чан… Любимый, самый прекрасный, такой ранимый, так сильно раненный… Джисон закрыл глаза и сжал губы. «Я сделаю тебя самым счастливым, — пообещал он про себя. — Я сделаю всё, чтобы ты чувствовал себя рядом со мной не преступником, а самым любимым на свете человеком, Чан. Клянусь!» Бережно положив колокольчик, он выключил свет и быстро пошёл обратно в гостиную, где тихо сопело на диване его истинное, самое прекрасное на свете счастье.