Аgro Оpium Рoppies

Скрепя сердце Иво возвращался в родное место – место, где его вырастили, воспитали, а также дали вторую жизнь. Над городским рубежом плыли пышные розовые облака, заслоняя собой закатный небесный свет; трава и кустарники, густо зарастившие собой почти всю территорию бывшего военного лагеря, мягко прогибались под дуновением вечернего ветерка, а солнце, уже почти зашедшее за линию горизонта, все еще выглядывало оттуда, обливая землю своим лучезарным светом. Все в этом месте напоминало Иво его детство: старые разорванные палатки, хаотично валявшиеся на земле и почти уже превратившиеся в перегной, костровая яма с до сих пор не разнесенным по полю пеплом оттуда, откуда еще веяло той незабываемой атмосферой вечерней похлебки из случайно пойманных килек (и это в лучшем случае), недалеко треснутый и ржавый котел, отец-кормилец всех бойцов и помощников, развалившийся со спущенными шинами и заржавелыми деталями фургон, где хранились – или до сих пор хранятся – боеприпасы. Проходя через лагерь и впитывая всю былую энергетику этого места, Иво боялся идти дальше – его глодало чувство стыда и трусости, его глодала совесть, его глодала вина за собственную беспомощность, он не смог защитить самых близких людей... Что дальше? Дальше – мак. Да, тот самый крохотный и беззащитный цветочек, который наверняка давно уже умер и сгнил, покрывшись травой, которая, в свою очередь, сменялась поколениями уже на протяжении пяти лет. Пять лет прошло с тех пор, как война закончилась. И пять лет Иво скитался по миру, не найдя себе нового дома, не найдя даже своего места в мире. Иво закрыл глаза и шел, следуя интуиции. Наконец он вышел на открытое пространство. И, подняв веки, удивился, наблюдая расстилающееся перед ним маковое поле. Он шел сквозь него в попытках отыскать первоисточник этой природной красоты – тот цветочек, который когда-то давно посадил его отец. Иво беспокоили тревожные чувства, которые он всеми силами пытался подавить – но безуспешно. Чем дальше в поле он заходил, тем сильнее его брали переживания. Шаг, другой, маки нежно склонялись под давлением походки Иво, но еще шаг, и… ой, споткнулся о камень. Нет, постойте, не просто камень. Надгробная плита. И рядом другая. Иво пробрало до дрожи. Он упал на колени и начал пытаться подавить свои слезы, с таки усилием рвущиеся наружу. Когда он наклонился над одной из плит, то, сдув пыль с нее, увидел надпись, выцарапанную неаккуратным, но уверенным почерком, гласившую: ‘Beate vivere, Ivo’*. На второй же было написано менее дружелюбное послание: ‘Omnis, qui tetigerit ossa mea erit maledictus’**. ‘Амери и Цеус’ – подумалось Иво. В этот момент мальчика (да, мальчика, на данный момент ему 16 лет), разорвало от чувства вины за смерть своих родных, от чувства беспомощности и даже за свою слабость, трусость, он не вернулся, чтобы попрощаться в последний раз. Он кричал, визжал на всю округу, его слезы не стекали, они лились, капая прямо на могилы, а среди траурного стона и рева едва ли можно было разобрать ‘Mihi ignosce’, ‘Nolui’, ‘Non derelinquat me’***.