Веера и чувства

- Капитан, это уже слишком. Привычная, можно сказать, обыденная фраза в устах отца Германа. Вот только на этот раз Арамоне было от нее не по себе. Прямо-таки мурашки по коже бегали. То ли от странного, слишком пристального взгляда отца Германа, то ли всё-таки от того, что кожа эта в данный момент была ничем не прикрыта. Начальник Лаик лежал в чём мать родила на собственной кровати, без возможности прикрыться - веревки, привязанные к изголовью, держали крепко. - Это недопустимо, - взгляд священника, полный праведного гнева, скользнул по внушительной темной поросли на груди Арамоны. - Просто лес какой-то! Вы же, в конце концов, мужчина! Как можно было настолько запустить себя! Но ничего, - на этих словах губы отца Германа тронула предвкушающая улыбка. - Мы это исправим. - Что вы делаете? Прекратите... Прекратите немедленно! - Арамона дернулся, почувствовав прикосновение горячего воска к своей коже. Вернее, к волосяной поросли на груди. - Успокойтесь, капитан, лежите спокойно, и больно не будет. Ну, по крайней мере, не больше, чем нужно, - заверил священник, и этот голос в сочетании жара воска на груди заставил вспомнить ходящие среди юных унаров байки о древних временах, когда мужчины верховодили над женщинами, а церковь добивалась покаяния в грехах не только молитвами и проповедями, но и другими способами, от которых волосы вставали дыбом. Впрочем, воск отец Герман накладывал весьма умело - ни одной капли мимо, на не покрытую растительностью кожу! - Вот так, - отец Герман ловко прилаживал поверх воска полосы ткани. - Не беспокойтесь, несколько минут и вы будете гладким как младенец. - Вы не посмеете! - обреченно выдохнул капитан. - Еще как посмею, - с благостной улыбкой отозвался священник. - Ни один мужчина не смеет забывать об уходе за собой! Конечно, эта работа требует некоторых усилий. Будет больно, не скрою. Но вы же мужчина, потерпите. И, я вас очень прошу, постарайтесь не кричать в полный голос. Унаров разбудите. Мгновение спустя в стенах Лаик разнесся вопль, от которого Ричард торопливо зашептал молитву, братья Катершванц поперхнулись украденным с кухни вином, а Валентин заговорщицки шепнул вздрогнувшему Арно, каким-то образом оказавшемуся здесь в совершенно неурочный час: - Ну вот, я же тебе говорил! В Лаик точно водятся привидения! Арамона смаргивал слезы и старался перевести дыхание. Впрочем, даже это, казалось, причиняло боль. Растительность на груди изрядно поредела, но мучителю и этого было мало. С остатками волос безжалостно расправлялось тонкое, причудливого вида лезвие - явно багряноземельское. И откуда такая штучка у священника? - Красота требует жертв, капитан, - проповедническим тоном вещал Герман. - Разве вы сами не знаете, что кожа любого мужчины должна быть гладкой, как шелк, чтобы руки эреа мечтали прикоснуться к ней? Поверьте, грубости и грязи доблестным дамам Талига и на полях сражений хватает! - Вот именно, что хватает, - проворчал Арамона. - Во всяком случае, моей дражайшей супруге точно. Госпожа Первый Маршал побеждает во славу Талига, ей просто не до того, чтобы растрачивать своё внимание на меня! - Неужели? - Герман приподнял брови, во взгляде как будто мелькнуло сочувствие, но тон голоса меняться не спешил. - И вы сочли, что это повод позволить себе вот так распуститься? - С чего вы так этим озабочены? - Арамона скосил глаза на собственную грудь, которую лезвие в руках Германа вычищало до зеркального блеска. - Вы священник, вам подобает уделять больше внимания душе, чем грешной плоти. - И плотью пренебрегать не стоит, - Герман и бровью не повел. - Создатель сотворил нас по своему образу и подобию, и не держать этот образ в должном порядке - поистине преступление! Арамона впервые подумал о том, что кожа самого священника на удивление гладкая, что на руках, что на лице. Неужели у него так везде, неужели себя самого, не щадя, обкладывает воском, и... На странном желании узнать, так ли гладка кожа под темной рясой, мысль задержаться не успела. - О! - Не вздрагивайте вы так, боли больше не будет. Это всего лишь смягчит кожу, - на мгновение показалось, что голос отца Германа обернулся густым маслом с легким цветочным запахом. Оно растеклось по груди, унимая жжение в несчастной, лишенной привычной защиты коже. - Арнольд... Капитан вздрогнул снова. То ли от того, что проповеднический тон вдруг бесследно исчез, то ли от того, как странно - и, похоже, впервые! - прозвучало его имя в устах отца Германа. - Если вы решили, что, кроме госпожи Первого Маршала в Талиге больше не найдется рук, мечтающих к вам прикоснуться, вы заблуждаетесь. - И чьи же это руки? - хмыкнул Арамона. - Ваши? - А если и так - неужели вы будете против? Да не то чтобы, подумал про себя капитан. Руки у отца Германа совсем неплохие. Ухоженные, изящные, нежные. Так легко прикасаются, растирая масло, и ухитряясь при этом не задевать саднящую кожу, что снова хочется стонать - и уже не от боли. Но признаться в этом... Арамона прикусил губу. - И какова же будет цена, отец Герман? Какие еще жертвы я должен буду принести во имя красоты? Заставите меня похудеть? - Похудеть? - пальцы священника удивленно замерли. - Луиза твердит только об этом. Что расплылся, как свинья. Конечно, когда приходилось заботиться о пятерых детях я выглядел несколько стройнее, но... Арамона осекся, чувствуя, что пальцы Германа вдруг скользнули с груди на тот самый "расплывшийся" по выражению Луизы живот. - На мой взгляд, Арнольд, вам следовало бы бросить пить, - произнес он. - Неумеренность в вине тоже дурно сказывается на талии. А что до прочего... - Да вы что, издеваетесь? - вспылил Арамона, но нежные прикосновения к животу никуда не делись. - Вовсе нет. Я говорю правду. Некоторое обилие плоти на мой взгляд - вовсе не грех, напротив. Гораздо приятнее прикасаться, когда есть к чему прикоснуться. А у вас, Арнольд, этого в избытке. И если госпожа Первый Маршал так захвачена победами на поле боя - пусть. Талиг должен процветать и побеждать. Но вам, Арнольд, совсем не стоит забывать, что значит быть мужчиной. Арамона моргнул, пытаясь прогнать прочь что-то вроде сладкой дымки, наползшей на глаза. Дымки, в которой улыбка отца Германа казалась полной удовольствия, взгляд страстным, а руки...О, его руки! - Неужели вам всё еще больно, Арнольд? - в голосе отца Германа мелькнуло беспокойство. - Нет, - хрипло прошептал Арамона. - Уже нет. Да, было не больно. И его руки, кажется, были наконец-то свободны. Что этот невозможный священник еще задумал? Ричард Окделл тихо выскользнул из кельи и, прижимаясь к стенам и поминутно озираясь, чтобы не наткнуться на слуг, направился в сторону кельи Валентина. В воздухе смутно мерещились уже не вопли боли, а стоны и вздохи. И это не то чтобы пугало. И вовсе Ричард не утратил веры в святую силу Эсператии. Но сейчас компания Валентина казалась почему-то особенно уместной. Тем более, учитывая предприимчивость Валентина, рассказывать об услышанном на пустой желудок точно не придется.