Веера и чувства

- Кэнналийская роза, - протянула Катари, окидывая фаворита взглядом. Рокэ отлично понял звучащую в ее голосе довольную усмешку - его спина, а особенно то, что находилось ниже, сейчас розовели так ярко, что, пожалуй, и впрямь не уступали знаменитым кэнналийским цветам. Королева любила видеть их в волосах своего фаворита, но порой ее королевская воля менялась, и она желала видеть этот самый цвет несколько в другом месте. Воле своей королевы Рокэ Алва не противоречил никогда. - Итак, Рокэ, - кожаные хвосты плетки лениво скользят по горящей коже, то ли дразня, то ли причудливо лаская, извиваются змеями по груди, задевая напряженные соски, по бокам, по бедрам, и по тем нежнейшим запретными местам, которых плетка никогда не касается ударом, но заставляет всю горячую кэнналийскую кровь прихлынуть именно к ним. - Итак, Рокэ, я сказала, что сегодня ты сам назначаешь себе наказание. Как по-твоему, тебе этого достаточно? А если нет - сколько ударов еще ты заслужил? - Столько, сколько необходимо, чтобы цвет ласкал взор Вашего Величества, - Рокэ перевел дыхание, стараясь не застонать в голос. Катари не слишком часто снисходила до таких забав, однако же, явно совершенствовалась. Жар от ее ударов становился сильнее, тогда как отметин на коже практически не осталось. Вернее, они не будут видны и исчезнуть окончательно после пары применений кое-каких морисских снадобий. И даже Ричард не сможет угадать, почувствовать, где они были, а ведь его руки, уже избавившиеся от надорской загрубелости, так нежны и чутки... Нет, не думать об этом. Сейчас не время. Пара новых ударов - коротких, небрежных, как два штриха, завершающие очередной шедевр - и рукоять плетки обводит подбородок, оказывается у самых губ, пересохших и приоткрытых в жаркой истоме. Рокэ послушно приник губами сначала к ней, а потом и к сжимавшим ее пальцам Катари. На них задержался чуть дольше, зная, как обожает королева этот жест покорности и почтения. - Твой цвет прекрасен. Но я хочу как следует полюбоваться им. Рокэ чувствует, как ослабевают цепочки, сжимавшие его лодыжки и запястья. Ручные и ножные кольца обтянуты бархатом, цвет которого сочетается с обстановкой комнаты. Рокэ невольно подумал о том, что сейчас он сам - еще одно украшение королевского будуара. И многие ли знают о том, здесь так удобно закрепить цепи, а среди кружев и шелка таятся такие штучки, что позавидовали бы не только гайифки, но, пожалуй, и дознавательницы из дриксенской Тайной Канцелярии? - Давай. Покажи мне себя, - во властном тоне Катари - величайшее нетерпение. Рокэ повиновался. Сейчас хотелось лечь, но даже стоять на четвереньках на мягкости королевских перин было несравнимо приятнее чем полувисеть в цепях. Он прогнулся, выставляя на обозрение Катари результат ее трудов - розовеющую спину и горящий зад. О другом результате, пульсирующем возбуждением и влажно жмущемся к животу, она, разумеется, и так знает. - Прекрасно. Ты прекрасен, Рокэ. Твоя красота туманит разум... Ее Преосвященство говорит, что это грех, - Катари снова усмехнулась. - Но еще больший грех - неповиновение, Рокэ. Женщина должна управлять, мужчина - подчиняться. А тех, кто нарушает это правило, приходится наказывать. Ты согласен, Рокэ? Рокэ опустил голову, будто бы покаянно, но на самом деле свесившиеся черные пряди волос скрывали улыбку. Наказывала его Катари нечасто, но, когда ей этого хотелось, она легко находила повод. Мнимая ревность, краткое опоздание или же и вовсе отказ - тот самый, что, как считали они оба, порой необходим. Катари разрешала Рокэ отказывать - для того, чтобы сильнее разгорячить собственную кровь. Но и для наказаний тоже. - Да, Ваше Величество. Умоляю, позвольте мне искупить вину. Позвольте снова стать достойным вас... - О, Рокэ, - тихий смех. - Чтобы получить прощение, тебе нужно искренне и глубоко, весьма глубоко раскаяться! Ее тон заставил Рокэ слегка приподнять голову. О да, насчет глубины королева не шутила. На ее бедрах красовался пояс, поддерживающий тайный подарок гайифской императрицы - внушительного вида искусственный фаллос, поблескивающий от обилия масла. Окинув взглядом длину, Рокэ честно постарался расслабиться. В отличие от многих других придворных красавцев, принимающей стороной он бывал редко, тело не успевало привыкнуть к этой роли. Катари каждый раз будто лишала его невинности. Но именно это ей и нравилось. - Я молю вас о прощении... Душой и телом, - он прогнулся сильнее, провожая ее взглядом. Улыбается. Довольна. Так будет и дальше - или он не Рокэ Алва. Расслабиться. Впустить в себя. Сдержать первый стон, выждать полмгновения, податься навстречу - и лишь тогда позволить стону сорваться. Туго, тесно, скользко - и волнующе. Тело почти не отзывается болью на вторжение, скорее, напротив... Катари определенно совершенствует своё мастерство, но как, когда? Неужели... Рокэ вспомнил гуляющие по дворцу шепотки о том, что некоторые придворные дамы тайно тоже предаются подобным развлечениям, в которых, разумеется, нужен наставник. Вернее, наставница. - Ааааххх... Сильнее, умоляю! Почти весь. Еще немного... Бедра Катари касаются его горячей от порки кожи, а гайифская игрушка внутри, кажется, вот-вот выйдет наружу с другой стороны, между его собственных бедер. Он уже не сдерживается, да Катари это и не нужно. Он рвано дышит, стонет, сбивчиво умоляет, пока его берут сзади, пока он изгибается, как необъезженный мориск, пока тонкие пальчики властно сжимают длинные благоуханные пряди, треплют, тянут в такт ускоряющимся движениям. Быстрее, быстрее. Внутри бесстыдно хлюпает масло, Катари сама срывается на стоны, особые, низкие, торжествующие. Он чувствует, что сегодня ее наслаждение особое - не просто влажная сладость между бедер. И знает - почему. - Ты прощен, Рокэ. Эти слова - разрешение. Наслаждение подобное выстрелу - оглушает, пробивает насквозь. Рокэ изливался долго и мучительно-сладко, чувствуя, кажется, не только капли испарины на лбу, но и слезы в глазах. Сморгнул их и растекся по постели, зная, что Катари не рассердится за такую вольность. Всё снова так, как должно быть. Он - тот, кому королева позволит и простит всё. Даже чужую вину. - Ваше Величество, если мне позволено будет сказать... Ваши наказания весьма действенны. - О, неужели? - голос Катари растекается желанной прохладой морисского целебного масла по горящей коже. - Есть те, на кого они подействовали бы значительно лучше, нежели кнут палача. Если мужчина забыл о том, что должен повиноваться женщинам, пусть сами женщины и напомнят ему об этом. Так, чтобы память об этом не сошла, как могут сойти следы ударов палача. - И кого же ты имеешь в виду, Рокэ? - Хотя бы тот несчастный мечтатель. Оскар Феншо. Да, он молод, в голове ветер, но, я уверен, некоторые из благородных эреа заставили бы его вспомнить о долге и осознать вину. Так же, как я сейчас опознал свою. Разве этого было бы недостаточно? - Я понимаю, о чём ты говоришь, - голос Катари чуть похолодел. - Но Феншо - весьма опасный мечтатель, Рокэ. Он - всход семян, посеянных Эгмонтом Окделлом. Возможно, в чём-то ты прав, Феншо из благородного рода, и небольшой урок от опытных эреа пошел бы ему на пользу. Но я не могу, не имею права скрывать его проступок молчанием. Он будет наказан публично. Так, чтобы видели все, чтобы каждый мужчина смотрел и помнил, где его место. Сперва один мечтатель пожелает сбежать в армию, а что потом? Новый бунт? Прости, мой милый, но еще одну дуэль я не смогу простить даже тебе. Рокэ выдохнул. - Да. Несомненно, вы правы. Ничто не должно расшатывать устои государства. Простите мою дерзость, если я... "Прости, Ричард. Я сделал, что мог." - Ты сегодня уже достаточно просил прощения. К тому же, твоя мысль мне нравится. Думаю, я воспользуюсь ей в будущем. В конце концов, не все поступки мужчин бывают столь серьезны, а женщины должны совершенствовать своё мастерство... - Наказывать и прощать? - с лукавым смешком продолжил Рокэ оборванную фразу. Катари поцеловала его. - Верно, Рокэ. Похоже, не одному провинившемуся красавцу предстояло в скором времени быть наказанными за мнимые или явные прегрешения в покоях дворца руками королевских фрейлин. Впрочем, о них Рокэ особенно не сожалел. Как и об Оскаре Феншо, которому предстояло получить своё. Вполне заслуженно. Но Ричард, Ричард... Он не просил эра ни о чём, но как не увидеть отчаянную надежду в этих серых глазах? "Прости меня, Дикон", - снова подумал он, понимая, что этого прощения он жаждет куда больше, чем недавних слов королевы, вызванных не столько его проступком, сколько раздражением от своеволия Оскара Феншо. И Рокэ знал - чтобы получить прощение Ричарда Окделла, он сделает всё, что угодно.