Something Special About Us

— Повизжи, свинка! Сколько удалось сохранить моей памяти, я никогда не чувствовал ничего от этого: ни от их надменного взглядов, ни от обзывательств — порой слишком грубых, переходящих любые границы публичного общества, порой пошлых, оскверняющих мою честь и достоинство. Сколько себя помню, я даже не понимал, почему девочки поджимают дрожащие губы и стискивают в руках подолы юбок, а мальчики сразу рвутся в бой с красными, как небо по вечерам, лицами. Это сейчас я знаю, что тем самым девочкам было обидно до желания причинить им ответную боль (да ударить они не могли, у нас так не принято), и тем мальчикам тоже, потому они и не жалели своих кулаков. А что я? Как быть мне, если ничто из их слов меня не трогает? Должен я поджимать губы и бить что есть силы? Никогда этого не понимал, но пришлось подчиниться таковым правилам, пока еще больше народу не стало покидать меня и жаловаться взрослым о том, какой «Хосок странный и пугающий», или становиться главным изгоем, ведь «какой Хосок тряпка». Нет, мне все еще не было ни обидно, ни горестно от всего этого, но я чертовски хотел со всеми ними дружить. Ходить на ночевки, гулять дни напролет и вместе со смехом петь песни поздним вечером и под крики уже ложившихся старушек. Без этого ведь я и счастья почувствовать не могу, моя жизнь становится абсолютно сырой. А я, может, этого не хочу. — Прекрати! — руку пронзает невыносимая, жгучая боль. Я все пытаюсь выдернуть свое запястье, прижать его обратно к груди и сжимать с такой силой, только бы не чувствовать, как натягивается кожа в месте ожога. — Мне больно, отпусти! — А голосок-то прорезался, — их смех будто ковыряет новую горячую отметку на моей руке. Я правда старался быть нормальным. Плакал из-за несправедливых двоек, дрался за такое банальное «урод». Правда мне после сказал учитель: «Не обращай на это внимание, они и отстанут». Как это… «не обращай»? Разве не из-за этого они и кидались. Нет, не именно они, которые жгут сейчас мои руки, а те, из ранних воспоминаний? Но я и его послушал, внимание обращать перестал. Это было и легко, но в тоже время так трудно. Будто показываешь все на половину. И им будто стало скучно через время, они перестали кричать мне из далека и прочее. Но от ударов мне по-настоящему больно. Им нравится мой крик, мои слезы на горячих щеках и глупые мольбы о пощаде. Они нашли способ добиться этого от меня, и эта игра началась на новых условиях. Руку вновь жжет, уже ближе ко сгибу в локте. Боль настолько сильная, что я сгибаюсь в немом крике и рыдании. А им это нравится. Запястье сжимают сильнее, как я и хотел сначала, впиваются криво остриженными ногтями прямо под кожу, а крошащаяся сигарета наоборот приподнимается и ударяет в тоже самое место. Они вдавливают ее, и, честно, мне уже настолько плохо, что я перестаю ловить свои мысли. А они так нужны мне, чтобы отвлечься от всего этого. — Отпусти! Прекрати! Пожалуйста, помогите! Помогите, мне больно! Больно! Кажется, будто кожа моя сжигается до мяса, оттуда и к венам. И я не могу заставить себя подумать иначе, ведь рука тихонько онемевает, и я перестаю ее чувствовать. Совершенно. Осталась ли она вообще, есть ли в ней та глубокая дыра, что представлял я все это время или нет — видеть не хочется, сил нет и желания. — Смотрите, смотрите! Плачет, как девчонка! — Он специально, он притворяется! Ему ведь не так больно, ему не больно — Эй, свинка, посмотри сюда! — Мы сумасшедшие, — мне и рот лишний раз раскрыть теперь страшно. Нет, мне до безумия страшно даже пошевелиться, когда он приставляет все ближе к моему лицу мятую, тлеющую красным огоньком где-то внутри сигарету. Кажется, сегодня все кончится. — Эй, вы! Да, вы, трусливые козлы! — я никогда не слышал этот голос раньше. — Так нравится издеваться над беззащитным ребенком? Ха-ха-ха, вы правда самые настоящие трусы! Честно, я настолько испугался, что они все же выжгут мне глаз — может по случайности, из-за неожиданного появления того парня, может намеренно ускорят процесс, а потом еще обозлятся, что все закончилось так быстро, — и от этого страха я вовсе зажмурился и не смотрел вокруг. От ужаса, только что пережитого, в ушах била импульсами кровь, и услышать я ничего не смог. А очнулся только тогда, когда незнакомец устало скатился на пол рядом со мной. — Вот бляди, — вздыхает парень, проверяя свои пальцы. Неосознанно и я смотрю на них, даже не замечаю, когда он обращается ко мне. — Ты как? Живой? Он выглядит пыльным, наверное, успел прокатиться с кем-то из НИХ по асфальту. Щека краснеет, но не как у меня от злости и страха, а в будущий синяк. На его бледной коже он особенно будет выделяться, и мне даже немного стыдно из-за всей этой ситуации. — С ушами сделали что ли что-то? — белобрысый незнакомец наклоняется ближе. Признаюсь, в его карих глазах я видел искреннее волнение вперемешку с неподдельным интересом. — Ничего они не успели с ними… — на лице парня расползается кошачья улыбка, глаза как-то особо сужаются. Будто не он только что кинулся на кучку хулиганов, они ведь наверняка и ему дали почувствовать вкус крови в своем рту. — Прости, из-за меня тебя… избили — Пфф!. Я похож на того, кому нужны эти извинения? — он указывает на себя, а параллельно с этим взгляд от меня не отводит, будто в душу заползти пытается, а это даже и пугает. И только кажется, расценивает он это иначе. — Ладно, ты это… Не думай о их словах, ОуКей? — Что? — И на руки не смотри! Именно после этого я и вспомнил всю ту боль, а кожу будто снова затянуло. Сейчас мне хочется самому увидеть, что стало с моей кожей, правда ли там страшная дырка до самой кости и сколько раз он касался меня. — Я кому сказал? — пальцы его холодные, пускают мурашки по мне. — Не смо-три. Ты мне соврал или всегда был глуховат? — Я не. Не… Да кто ты вообще такой? — я же так должен реагировать, правда? Он смотрит растерянно, я начинаю отсчитывать секунды его непонимания. Одна, две, три-четыре. Я поспешил и немного сбился, отвлекся от него всего на мгновенье, пытаясь сейчас же вернуть себе власть над временем. — Да кто ты вообще такой, ба-ба-ба! — его голос будто обрушивается на меня с этой незатейливой полуулыбкой, и передразнивает он меня, но выходит у него это до забавного нелепо. Честно, он совсем не попал ни в одну из частиц моих эмоций. У «моего спасителя» (бр-р-р, звучит даже странно, слащаво) выходило это с нотками дерзкого высокомерия и предвзятости, тогда как я старался сохранять все еще мягкий тембр. Интересно, он просто играет плохо или же видит меня такой «неблагодарной свинкой»? — Забей кто я, главное — я здесь, ага Он берет мою ладонь в свою, не отводя взгляда от моего лица и будто удерживая в таком положении. Или время мне кажется невероятно долгим с того момента, как я упустил секунды? Я даже не сразу заметил, как он перетащил повязку откуда-то со своего запястья мне к локтю и перевернул кисть вместе с предплечьем, чтоб я и другие ожоги увидеть не мог. Почему-то мне чувствуется, что он бы и куртку свою отдал, только бы скрыть меня от меня же. Хотя на самом деле, не стоит мне думать о нем так хорошо, да? Кто решит спасать кого-то просто так в нашей современности? Мне помогают подняться. — Где ты живешь? — интересуется незнакомец, поглядывая на закатное солнце. — Дойдем туда, пока оно не село, и я домой побегу, а ты… — блондин встряхивает свои пыльные волосы и с интересом поглядывает на меня. Нет, даже не столько с ним, сколько с непонятной искренней радостью. — А ты попросишь маму помочь тебе, только сам не смотри на руки, хорошо? Это так странно. Хотя, на самом деле, мне всегда нравились открытые и громкие люди. Они казались мне теми, кто делает и живет счастьем, своим солнечным моментом. Это вдохновляло меня и помогало двигаться дальше, только вот все они погасли в моей жизни уже давно. И этот парень теперь кажется непривычным и совсем пугающим. Но даже так… Внутри, я чувствую, я хочу верить ему. Только ему и слепо открыть все свои шкафы. Я надеюсь, что смогу добиться от него хотя бы имени, но вместо этого спрашиваю: — Ты под чем-то? Слова вырвались первее, чем я успел о них подумать. И мне даже немножко стыдно за свои мысли, наверное, щеки еще покраснели: не могу их потрогать, да и если сделаю это, то вряд ли пойму — лицо, кажется, еще горит от недавнего. Но, правда, я просто хочу убедиться, что он настоящий, а не смесь какой-то синтетики. Блондин притягивает меня к себе ближе, и хоть он держит меня за запястье, удивительным образом пальцы давят его только на здоровую, ровную и мягкую кожу. Парень не может сдержать улыбки, тем не менее намеренно поднимает выше брови и оттягивает нижнее веко левого глаза. — Не-а, я чистый. Видишь зрачки? — Вижу… У тебя глаза очень красивые, — я затыкаю себе рот свободной ладонью, только еще бы чего не ляпнуть. Совсем неловко выйдет, да и первым встречным такого не говорят. Но я ведь уже упоминал, что не могу сдержать искренности рядом с ним, поэтому не вини меня. — Ты за этим, что ли, спросил? — посмеивается парень. — Спасибо, этого мне еще не говорили. Он тихонько выводит меня из глубинки меж домов к открытой улице, а я как-то и не задумываюсь, куда он меня ведет. В мыслях все его глаза: зеленые, близко к желтоватому оттенку, которого я ни разу не встречал, с карим ободком у зрачка и, знаете, это те глаза, что на солнце чистым золотом отольют. — Так где ты живешь? — Что? — Ну… к маме тебя отвести, ранки обработать, — пожимает плечами блондин, заменяя такое ржущее «ожоги и волдыри» на детское «ранки». Мне нравится, называть это теперь так. С одним словом будто все перевернулось об этих ранках. — Загноятся, мало ли — Я к маме не могу — Почему? — Расстраивать ее сильнее не хочу, на нее столько навалилось в последнее время, — обычно бы я опустил взгляд пол, но сегодня хочется рассматривать желтеющее небо, прямо как глаза его. — От работы устала она очень, бабушки. А моя старшая сестра Давон недавно заявила, что хочет сменить имя и уехать куда-то в Аргентину с каким-то Николасом. — И зачем ей эта Аргентина…? — Сам не знаю, но говорит: «хочется». — А имя чем не нравится? — Джиу быть хочет, — мы идем уже какое-то время. — А куда мы идем? — В аптеку, к маме же ты не хочешь — Не «не хочу», а не стоит», — на самом деле, это несколько обижает. Так нагло перевирать мои слова! Хотя кажется, все-таки делает он это намеренно, потому что уши его дергаются как мои, когда я улыбаюсь. — Это разные вещи! — Ага, нам сюда — Да ты меня не слушаешь! — Не «не слушаю»! — блондин толкает дверь аптеки своей спиной, оборачиваясь полностью ко мне. — А осмотрительно опуская подробности И меня вновь пробивает на особую легкость от этого нашего разговора. Обычно я очень переживаю, когда делюсь подробностями семьи, особенно печальными — все боюсь отыграть неверно. Сейчас же как-то не задумываюсь. Он просит у аптекарши бинт, какой-то еще препарат. Только приносит она его, как блондин тут же захватывает его и со знанием знатока крутит туда-сюда. Коробочка самая обычная, неприметная, внутри катается тюбик с мазью. Он довольно кладет ее обратно на выступ для товара. — Дайте еще пластыри — Вам какие? Эластичные, антибактериальные, водостойкие? — А-а-а… — растерянно тянет он, и я верю, что он правда думает, какие бы мне подошли. Это мило и немного забавно. Не знаю отчего забавно, может даже и самая нелепая отмазка подойдет, мне не особо уже важно. Кому какая разница, правда? — С рисунками — Тебе нравятся такие? — блондин удивленно оборачивается, оплачивая покупки. — С детства люблю. И если с животными, то со львенком больше всех, а вот слона терпеть не мог. — Почему? — Он фиолетовый… — н-да, если и производить первое впечатление на человека, который тебе интересен, то только такое. Но ему вроде понравилась это мое ребячество, а я за всеми этими мыслями забыл о ноющей руке. Блондин выводит меня к остановке, раскладывает все нужное на лавочке и просит вновь не смотреть. Вот я и не смотрю ни на него, ни на себя. Только на проходящих мимо людей в деловых костюмах: даже всю эту скуку некоторые могут развеять, дополнить образ как-либо. Я люблю такое, мне оно нравится. — А со львом тебе нравятся, потому что он оранжевый? — парень аккуратно стягивает свою повязку с моей руки. Она была такой теплой, а теперь так холодно. И разговоры его ни о чем будто смягчают прикосновения мазью к свежим ожогам. — Ага, — я шиплю и стараюсь сдержать вновь подступающие к глазам слезы. — Мой самый… любимф.бимый цвет из всех ярких цветов. — Хмф, а я зеленый люблю — У тебя и глаза зеленые, — с отливом в желтый, почти оранжевый. — У тебя, так-то, тоже, — я стараюсь повернуться и поинтересоваться, когда он все-таки рассмотрел мои глаза и почему запомнил, но он упирается своей пахнущей мазью рукой мне прямо в щеку, перебивая и отворачивая. — Не смотри. Его руки умело затягивают бинты на моем локте. Видно, что делает это он не впервые, и мне бы похвалить его, но на душе становится беспокойно. Раз умеет, значит уже делал. Раз хорошо, значит не раз. Это, к сожалению, не то, чему можно научиться по одному ролику на Youtube. Мне сейчас не хочется отдаваться в руки меланхолии, не время и как-то и без того было хорошо. — Как тебя зовут? — решаю я попытать удачу еще раз под звуки трескучей коробки с пластырями. Он решил заклеить ими те ранки, что пониже, ближе к запястью. Он молчит слишком долго, и я снова пытаюсь заглянуть в его лицо. — Не смо-три, — вновь отрубает блондин вместо ответа. — Я почти закончил и… Вуаля! — Ты специально выбирал со львом, — я смотрю на свою руку и меня пробивает на смех. — Ничего подобного, чистая случайность — Правда? — А вот и мой автобус… Так где ты живешь? Я знал этот маршрут. Он был длинным, с редкими остановками. А еще по нему ходило всего две машины туда и обратно на протяжении дня. Если я правильно посчитал, а табло с расписанием не врет, то это последний. Он останавливается перед нами и приглашающе открывает свои двери, а блондин даже не двигается. — Он же последний — И что? — Едь домой, мне недалеко — Не хочу, мне и с тобой нравится. Дома я оказался, когда солнце уже село. Все шел и думал об этом парне, время не заметил. После него остался какой-то приятный осадок, а внутри было так спокойно и радостно, будто и не случалось со мной ничего. Я даже забыл, кто я есть на самом деле. Но и о домашних проблемах я запамятовал, они вылетели у меня из головы, потому только спустя тридцать минут, как я переступил порог дома, то смог упасть на мягкую, любимую постель. Мама заметила мою руку и выпытывала все: «Кто это был? Сколько? Что они делали?». Дошло до того, что она позвонила директору школы, в которой я учусь и получила список всех учащихся моего класса по факсу. Там были и их адреса, и телефоны, и фамилии. Она не отстала, пока я не указал пальцем на своих обидчиков. Не знаю, чем занята она сейчас: может обзванивает их родителей, пытаясь уладить конфликт мирно, может просто с ними ругается и предупреждает, что пойдет завтра в полицию. Давон все рядом со мной вертелась тоже, но расспрашивала она не о «них», а о моем «чудном спасителе». А я его и имени не знаю. Все, что осталось мне — это его повязка на моем локте. Я пока лежал, все рассматривал ее и крутил, и нашел две буквы, вышитые белыми тонкими нитками: «ЮМ». Наверняка это инициалы, но что выйдет фамилией, а что именем? На «М» самая популярная — ну или та, которую знаю я, — фамилия: Мин. А если это имя? Минхо, Минги, Ми… что там еще есть на «М»? Никогда не задумывался, насколько скуден мой именной запас. А «Ю»? Фамилия или имя? Думать уже не хотелось, я свернулся на боку, натягивая повязку обратно на локоть и все вспоминая это выговоренное по слогам «не смо-три». И не буду. Правда не буду… Так «Он» стал в моем сознании «ЮМ». Надеюсь, мы еще встретимся, «ЮМ». Нет, мы точно встретимся, потому что я сам найду с тобой встречи, мое счастье.

***

Утро оказалось самым обычным, и ясно болезненным — все тело ныло. А я ждал чего-то большего. Хотя чего я мог ждать, если даже имени его не знаю? Ждал, что он внезапно окажется на той остановке, где мы разошлись прошлым вечером? Или, что он напишет мне в соцсетях? А разве были они у меня? Руки сами тянутся к телефону через боль и мое шипение. И все же пальцы касаются дисплея и открывают экран с парочкой скачанных приложений. Ими я, конечно, давно не пользуюсь, потому совсем не уверен, сохранились ли аккаунты. Да и стоит ли их сохранять? В них нет ничего важного и полно ненужного хлама, по которому я даже скучать не буду. Все мои друзья из них давно не пишут мне, да и в жизни мы не общаемся. Может сохраню несколько своих фотографий из профиля: там я был совсем ребенком, лицо еще круглое и волосы в абсолютном беспорядке, хотя утром мама их причесывала, как надо! А после каждый вечер устало вздыхала, видя меня перед собой. «Ну что ты за ребенок, Сок-а» — я уверен, она, хах, на самом деле не злилась. Может ей было забавно или еще что. А вот на следующей фотографии я уже постарше: это селфи с одним из моих тогдашних приятелей — хотя я бы его и так сейчас не назвал, но в ту пору считал прям другом! Ну, в общем, на ней я уже намеренно придавал себе неряшливый вид. Есть еще две фотографии, их меня заставила выложить Давон. Или стоит оставить все это нетронутым? Странно, но у меня не поднимается палец все удалить. Я лишь имя с фамилией меняю на свое, «друзей» тоже всех оставляю: мало ли через них меня будет легче найти. «Но ведь и он моего имени не знает, как же тогда…» — я прекращаю листать списки знакомых и открываю камеру. Я так давно не смотрел на себя, что будто забыл. Лицо подвытянулось, с возрастом на нем даже появились веснушки — когда только — волосы все такие же растрепанные разлетелись по подушке, а взгляд немного заспанный. Камера щелкает, немного тормозит, а я случайно дергаюсь. — Нормально ли это? — с фотографии на меня смотрит немного испуганный мальчишка, с легкими синичками под глазами. Он настолько не похож на все те фотографии, что я видел. Не знаю даже, грустно ли мне от этого. — Хм, или лучше переделать? — я вглядываюсь в себя вновь. — Сок-а, ты проснулся? — Да, мам! — телефон падает мне на домашнюю толстовку, и взгляд бегает из стороны в сторону. Сердце еще так бьется, а я не знаю отчего. Я же не делал ничего противозаконного и глупостей еще не натворил. На сделанное фото мне больше не хочется. Ну а в школе на первом уроке математики я все сидел и думал, зачем я это сделал. Вроде тогда мне казалось это разумным, сейчас я считаю это той самой глупостью. И все же потягивающие кожу ранки на руках заставляют вспомнить мою первоначальную цель. Учителя слушать становится совсем прескучно, а за окном такая ясная погода. Почему мы должны тухнуть в этом месте? И в чем проблема разрешить позаниматься на улице, вместо душных классов? От изумления я случайно роняю ручку, и та скатывается на пол к окну. У ворот, все в той же пыльной куртке и светлой макушкой появляется мой «ЮМ». Неужели мы учимся в одной школе? Ему было ко второму уроку? Каким классам сегодня ко второму уроку? Я ведь смогу поймать его в коридорах! Я не мог дождаться конца урока, чтобы поговорить с ним, а внутри появилось ощущение, что сегодня что-то хорошее случится со мной. Но сколько бы я не старался, насколько бы не оставался в коридорах — попытки мои были тщетны и странны. Даже парочка девочек из моего класса поинтересовались, все ли у меня хорошо (стоит заметить, до этого мы с ними вовсе не общались). Другие же смотрели с молчаливым удивлением и будто подвоха от меня ожидали. Да, теперь все думают, что я могу выкинуть что-то неожиданное и неприятное, а все спасибо маме. Я не виню ее, да вот все думаю, что можно было бы быть помягче в своих выражениях и решениях. Я даже сказал ей об этом за завтраком, однако она была непреклонна. Ну, а остальное дело слухов, которые разлетелись раньше, чем я переступил порог школы. (Или они видели ту фотографию?) Но знаете, и от этого есть польза: мои вчерашние обидчики держат со мной дистанцию ровно в пять шагов. Нет, один пытался подойти поближе. Он мямлил что-то себе под нос, кажется… не давать показания против него и «вообще, меня заставили, я бы никогда!» … но я, честно, не особо расслышал и попросил его повторить. Тогда я поздно вспомнил, что к нему у меня должно быть отвращение и обида за те глупые прозвища, да отыгрывать уже было поздно — его как ветром сдуло. Интересно, может «ЮМ» меня избегает? Я буквально вижу его блондинистую макушку, но не могу дотянуться. Хотя с чего бы ему меня избегать? Пусть я и не чувствую моральной боли и обиды, которая обычно должна присутствовать с ней, у меня все равно ощущение, что что-то такое внутри у меня незаметно происходит. Неосознанно я все чаще и чаще трогаю его повязку на своей руке, до этого я как-то даже забыл о ней, на самом деле. В общем, так и тянулся этот нескончаемый и утомительный день, пока за мной не явилась мама. Она отказывалась отпускать меня одного идти домой. Считала, что пока «им» весомое доказательство своих слов не предъявишь, по-настоящему они бояться не станут, поэтому она и забирает меня после уроков сразу в полицейскую часть. Это место было шумным, но по-своему. Люди, вроде видевшие за день не мало дерьма, весело переговариваются за чашечкой чая. Здесь, на самом деле, в некоторой степени уютно. — Мам, я отойду в туалет. — А? Да-да, я пока подожду, пока нас примут. Даже одному в коридорах оказывается не страшно… — О, какая встреча, пластыри со львенком! — я оборачиваюсь и совсем теряюсь в мыслях, это же он. — Что ты здесь делаешь? — Я? Я к папе на работу пришел, а ты… — блондин тряхнул головой и выглянул мне за спину. Видимо мы были одни конкретно в этих стенах, ведь все происходящее за мной быстро потеряло его внимание. — … Шел в туалет? Он прямо и налево — Да, спасибо… — он пожимает плечами и было уже разворачивается на пятках, но я хватаю его руку. Опять поступаю необдуманно. — Мы можем поговорить? Это было неловко, потому что он согласился. И сейчас неловко, так-то! Еще масла в огонь подливает то, что почему-то именно сейчас, пока я нахожусь в этой тесной туалетной комнате, ему захотелось заговорить. Конечно, это были всякие мелочи, некоторые даже не требовали моего ответа. — Так зачем ты сюда пришел? — слышно, как блондин ударяется спиной о дверь. — Мама захотела написать заявление, и я должен дать показания. — Ты назвал всех тех трусливых козлят? — в его приглушенном голосе можно уловить удивленные нотки. Неужто он думал, что я буду молчать, будто тряпочка? Раковины в помещении, к сожалению, не оказывается, потому я поспешно отворяю дверь. «ЮМ» правда все это время стоял к ней спиной. — А не должен был? — Еще не один из тех, кого я знаю, такого не сделал, — на его лице расползается эта ехидная улыбочка, и от нее, почему-то, день будто становится иным. Мне дышать тяжелее становится, а все вокруг приобретает какой-то правильности. Рука парня совершенно без спросу разгребается в мои волосы и будто прочесывает их, приятно потягивая у корней. Я прямо-таки млею. — Ты знал, что ты большая умница? — Слушай, — я не могу сдержать себя: запрокидываю голову и вздыхаю. — Как тебя все же зовут? — Меня? Хм-м-м, — он вновь покачивает головой, отпуская меня. — Ми-… — Сок-а! Вот ты где, — черт, мам, ты так не вовремя! — Пойдем, наш очередь. И я не могу противиться, хотя сначала порывался отмахнуться и остаться. И без меня пока разберутся, а упускать шанса побыть рядом с блондином я не хочу. Но он сам толкает меня в спину, заставляя идти. Когда я обернулся на него посмотреть в последний раз, он отсалютовал мне двумя пальцами от виска, и одними губами прошептал, как мне показалось: «Мы еще встретимся». И мне так хотелось в это верить. В то, что мы встретимся еще раз вот так, наедине и «на подольше». Я, лежа на кровати только об этом и думал. Как бы мне хотелось еще с ним побыть рядом, ведь только так я начинаю чувствовать себя настоящим. На телефон приходит уведомление на тот самый аккаунт: заявка в друзья. А следом прилетает короткое сообщение «Привет» от аккаунта «Мин Юнги». В животе точно бабочки порхают, его скручивает до странного волнения. Мне кажется, что я выгляжу так нелепо со стороны, когда вижу от него сообщение, но не могу ничего с собой поделать. Пусть плечи мои поднимаются, а взгляд по-детски сияет, пусть щеки краснеют и ладошки потеют — его сообщения самые счастливы минуты моих дней. Я даже не знаю, с чего так. Юнги много писал о себе и не меньше того расспрашивал меня о всякой всячине. «Как прошел твой день, Хось?» «Сегодня видел орла в небе, это точно был он! К вам не прилетал? Нет? Но я его сфотографировал, хочешь посмотреть?» А я тогда хотел. Очень. Прошло, наверное, дня три с его первого сообщения, а наш чат стал самой длинной моей перепиской когда-либо. Нет, правда, верьте мне! Я не мог оторваться от собственного телефона, и даже моя мама начала беспокоиться. Но она быстро остыла, узнав, что у меня просто появился очень хороший друг. В тот вечер, когда еще Юнги писал об орле, он предложил встретиться. Да, та птица не прилетала к нам, но он напрочь отказывался отправлять мне фотографию так. Говорил, что она на фотоаппарате, а переносить долго и муторно. «Еще сожрет качество, лучше так покажу». И не сказать, что я был против. Очень даже рад. Ты не представляешь насколько! Тогда мне казалось, что пригласи он меня даже ночью, не важно по какой причине, я бы все равно пришел. Пусть это будет далеко, пусть на улице будет темно и холодно. Мне просто хотелось еще раз его увидеть… Но он отменил встречу в самый последний момент. Даже не знаю почему, и причины я сразу начал искать в себе. Может его испугала моя реакция? Слишком быстрая, с случайно включившимся капслоком и большим количеством восклицательных знаков? Нет, эту мысль я отмел сразу: до этого Юнги писал, что было бы круто, если бы я больше выражал свои эмоции через сообщения, а то ему совсем трудно меня понимать. А может, ему все показалось наигранным? Нет, счастье я не играл, оно неподдельное. И все же долго мучить себя пустыми мыслями и предположениями я не стал. Какой в этом смысл, я могу ведь неправильно сам все понять! Потому честно и откровенно спросил самого Мина об этом. «Мама повредила руку, и я должен остаться ей помочь» — такой ответ меня более чем устраивал. Юнги как-то упоминал, что ему чертовски беспокойно за близких ему людей, и оставить он их просто так не может в беде. В первый раз, конечно, мне это показалось несколько натянутым, сквозь идентичные всем до этого буквы так и искрились будто напряженностью. Мне не нравятся такие недомолвки между нами, но с этим сообщением (о маме, конечно же) мне стало легче. Я даже допустил в своей голове вопрос, а важен ли ему я! Спустя неделю общения он написал: «Ты видел свою руку?» Я сначала не понял, уже и забыл о ранках, которые он так прозвал. Мы все еще заклеивали их пластырями, а самую болезненную и, судя по испуганным вздохом Давон (обычно именно она помогала мне с рукой), просто отвратительную! я прятал под повязкой Юнги. Хотя можно сказать, что она уже стала моей, родной — я просто не представляю, что будет, когда мне придется ее отдать обратно. В общем, не видел я ничего, о чем тут же и написал: «Я не смотрел на нее». А пару секунд спустя прибавил: «Как ты и просил». «Ха-хах, это заставляет чувствовать мне себя особенным >: D» — я тогда раскраснелся весь и спрятался в подушку до следующего уведомление. Это ведь правда, Юнги на самом деле особенный для меня… — «Ты ее хотя бы обрабатываешь» «Давон делает это, поэтому я вообще ничего не видел» «Это которая хотела улететь в Аргентину?» — мне было так приятно, что он помнит! Хотя я считал тот разговор невероятно бесполезным, но поверить не могу, что он нашел местечко в своей голове для этого. И еще всю следующую неделю поверить не мог, Юнги продолжал меня удивлять, и, наконец, вновь пригласил меня погулять. На этот раз парк, недалеко как от его дома, так и от моего. Нейтральная территория, скажем так. Мы все не можем встретиться в школе, а я настолько соскучился за ним, что не смог отказаться: бросил всю домашку и подлетел к шкафу. Я выбирал долго и муторно, как никогда до этого. «Наверное, стоит надеть самое новое», — думал я перегребая очередную полку гардероба. Но даже то было не то! Что-то слишком детское, другое чересчур официальное, про третье вообще лучше молчать. По итогу выбрать пришлось около школьной формы: без пиджака, манжетов тик в тик к моей руке и, мне за это не стыдно, слегка мяту; штаны, однако, я нашел те, которые еще ни разу не надевал — светлые, в клетку -, но долго упрашивал маму купить. В комнате моей зеркала больше не было — его перенесли недавно, и единственная возможность прямо сейчас взглянуть на себя — через экран телефона. Как только камера открылась, я сам себе удивился: по моему мнению до этого, образ был еще не полностью готов, но стоило сейчас взглянуть на себя, как знаете, эти заколки очень даже хорошо вписываются. Ах да! Я не сказал, но теперь мне приходится закреплять передние пряди заколками сестры, они крайне мешаются, а отрезать смогу я их только в пятницу через неделю. Я еще раз оглядываю себя, поправляю воротник и подкатываю рукава до локтей, рука как-то неосознанно тянется к таймеру и кнопки начала съемки. «Ты никогда не думал выкладывать больше своих фотографий?» — однажды спросил меня Юнги. — «Мне так нравится твоя с аватарки. Ты очень красивый» Я выкладываю ее с этой мыслью. Выкладываю только для него и даже не задумываюсь, насколько четкой, эстетичной или еще что она получилась. И все же спустя время меня затягивает интерес, и я заглядываю в галерею. Лицо все такое же странное: воодушевленное, взгляд полон детской надежды и изумления. Хах, но я совсем забыл про таймер — думал, что времени у меня больше, — и по итогу Хосок с фотографии легко заправляет полосы за ухо, другой рукой поправляя воротник, а взгляд устремлен ровно в камеру. Неплохо, на самом деле. Я бы сказал лучше, чем прошлая, хотя меня немного смущает открывшаяся ключица из-за незастёгивающихся первых пуговиц (рубашка старая, и вполне ожидаемо было, что что-то да отвалится). Но разве это критично? Будто у Юнги своих нет. И когда я уже собирался выходить, то получаю новое сообщение. Я уверен, я был похож на влюбленного мальчишку, а все из-за того, с какой скоростью и радостью я полез к телефону. Но Юнги вновь отменил встречу. Не сказать, что я ощутил боль, я все еще ее не чувствую. Но чувство приземления крайне сильно ощущалось, после того моего нетерпеливого состояния. Будто все эмоции вновь отключили. «Не хочешь поболтать по телефону?» — честно, больше сегодня сообщений я от него не ждал, не знаю причины, но телефон просто хотелось одиноко оставить на тумбочке. Вместо этого я отвечаю на входящий вызов: — Алло? — Прости за сегодня, — у Мина голос с хрипцой, из мягкого шепота плавно становится громче. Что это со мной? Живот опять крутит. — На фотографии ты великолепен. — Разве? Я забыл о таймере и совсем не проверил, что точно вышло… Юнги, ты… Все в порядке? — А не должно? Этот вопрос выбил меня из колеи. Я опять сказал «не подумав» и из чувства беспокойства за него. Раньше такого точно не было, но сейчас у меня есть причины. Сам не знаю почему, но Юнги стал мне важен. Настолько, что я готов рассказать ему о своем маленьком секрете, но меня пугает одно: Мин, в принципе, ведет себя странно. И эту самую странность я видел с самого первого дня, но не замечал. Он в первую же встречу подрался с «ними». Их было больше, они превосходили по силе, а Юнги вышел будто невредимым. Ни одного звука боли он не издал, хотя ну не могли они не задеть его, он не супергерой. Юнги наизусть знает название заживляющей мази, как правильно вязать бинты и делает это умело. Сколько мы встречались, он был в куртке, будто прятал что-то на своем теле. Это меня пугало. А его резкие отмены встреч заставили меня пересилить себя и выпросить у него правду. — Ты ведешь себя странно — В плане? — Ну… — а как правильно уместить все свои подозрения в одну мысль? — Тебе было больно, когда ты дрался за меня? — Ну было, а что? — мне кажется, что Мин по ту сторону вновь встряхивает своей блондинистой макушкой и добавляет. — Если ты хочешь сказать, как тебе жаль и бла-бла-бла, то прибереги эти слова для кого-нибудь другого. — Насколько сильно? — я даже не буду притворяться, будто мне обидно из-за его грубости. Я не хочу ему лгать. — Достаточно — Но... это не было похоже на то — Хось, чего ты пытаешься добиться от меня? — Давай я расскажу тебе свой секрет, а ты мне — свой. Об этой «достаточной боли», где ты так научился мотать бинты и… — Я понял, понял! Не продолжай, — в конце его голос стал звучать тише и куда более заинтересованно, он будто уступал мне место вот так, на расстоянии в несколько километров, и мне это нравилось. — Я… — на секунду в горле встает ком. Наверное, от нервов. — Обещай, что не отвернешься от меня — Клянусь на мизинчиках, — в трубку слышен его смех, и мне становится вновь легче. — У меня есть особенность. Она врожденная и не лечится. Я не чувствую боли… Не всей! Только моральной. — То есть… тебе… не обидно? Ну… например, тогда, когда я помог тебе? Они обзывали тебя, да блять! — я вздрагиваю. — Эти твари гнобили тебя и издевались! А тебе… тебе было все равно?! — Не кричи… пожалуйста… — Я слышу, как он переводит дыхание по ту сторону трубки, успокаивается с каждым вздохом. Почему он отреагировал так резко? Я представлял это себе иначе. — А любовь? — он быстро себя поправляет. — В смысле, радость и всякое такое? Ты этого тоже на самом деле не чувствуешь? — Чувствую. Это ведь приятные ощущения, а не боль — Тоже верно… — Теперь твоя очередь? — А? — Я рассказал тебе о себе правду, теперь твоя очередь — А, да… Это… Как думаешь, почему у людей такая скучная жизнь? — он не дожидается ответа от меня. Но это, наверное, и к лучшему. Я понятия не имею, что сказать. — Это потому что они боятся. А больше всего — боли. Они боятся боли, поэтому и не думают о чем-то новом. А без боли веселья не бывает. Даже крохотной! Понимаешь? Это тоже врожденное и не лечится. Я ее не чувствую. Мое удивление тогда было не передать словами. Я будто бы наконец увидел то, что столько времени было перед моим носом, и это так… Обескураживает? Юнги мое такое замешательство и задумчивость не нравились, и он постарался меня отвлечь. — У меня есть гитара, хочешь послушать мою игру? — А я могу ее записать? — Ага — С удовольствием. Он сказал, что написал эту песню сам под вдохновением, и назвал ее в честь своей «музы» — «Живи быстро, умри молодым». Юнги сказал, что увидел эту фразу, когда интересовался неким «Клубом 27». Не знаю, что это такое, но музыка звучала красиво. И его голос просто прекрасно сливался с мелодией в одну единую песню. Ты просто представить не можешь, сколько раз я прослушивал запись вечерами и сколько раз… Мне на самом деле начало казаться, что я чем-то заболел, и прогуглить симптому труда мне не составило. Сколько бы я не читал, все было или не то, или подходило лишь по одному критерию. И так до тех пор, пока я не наткнулся на один старинный форум. Ты и представить не можешь, сколько раз я влюблялся в голос Юнги. И я… представить себе не мог. Это утро было таким же обычном, как и все. Я вновь поднялся с кровати, наскоро приготовился, умылся, позавтракал и ушел на учебу. Первым уроком была математика. «Это что? Дежавю?» — я чувствую, что однажды это уже со мной случалось. Не прям это, может быть, но очень похоже. Странно как. И только взглянув в окно, я понимаю, что к чему. Чувства меня не обманули, это уже было. И урок математики, очень скучный, к слову. И такое же утро. И Юнги все в той же куртке у ворот. От одного его вида мое сердце начинает биться сильнее, щеки будто пылать, а взгляд я уже оторвать не могу. Мы так долго не виделись и сейчас я просто не могу упустить его. — Учитель, можно выйти? Как только меня отпускают, я со всех ног несусь к выходу из школы, а там и воротам. Что, если он ждет меня? Что, если пришел туда, только чтобы я заметил его? Я сам не понимаю, как налетаю на него со спины и стискиваю в объятьях. — Ой ё, доброе утро, солнышко, — на его лице расползается улыбка. Я видел ее от силы день, но мне так ее не хватало все это время. — Я так соскучился.

***

Когда Юнги приглашал меня сбежать с уроков и погулять вместе, я совсем не думал, что мы зайдем так далеко от дома, что придется остановиться в отеле на ночь. И знаете, я что-то нервничаю. Вчера вечером я понял, что влюблен в него. И когда мне стало это ясно, я начал чувствовать неимоверное смущение рядом с ним. Мне казалось, что вот он должен выйти из ванны, обнять меня и поцеловать, как это принято у парочек, а я буду восхвалять нашу любовь. Но ведь влюблен здесь только я, и все остальное лишь мои фантазии. Даже хуже, узнай их Юнги, он мог бы меня попросту… Оттолкнуть… И от этого мне становится страшно. Еще страшно, что сегодня нам придется спать в одной кровати в одном белье, ведь кто спит в уличной? А если я сделаю что-то не так, он узнает о моих мечтах и чувствах и оттолкнет! Еще и его долгое задерживание в ванной меня напрягает, с каждой секундой я все ближе и ближе к срыву, я чувствую, как он подкатывает к моему горлу. Но тут дверь открывается и выходит Мин. — Не пугайся только. — Господи! — Блять… — его тело покрыто огромными синяками. Где-то есть ссадины, где-то зажившие вот совсем недавно: кожа вокруг них еще белая и влажноватая. Если приглядеться, то внутри бедра можно заметить стяжки от шва. Теперь я понимаю, почему он задерживался в душе: не чувствуя боли, легко пораниться и истечь кровью. Мин это тоже понимает, а также знает, что тема это никогда приятной ни для меня, ни для него не станет. Юнги ложится рядом со мной на кровати и старается перевести тему, я и не против. — Твоя мама не будет волноваться? — Я написал ей, что у друга. А твои родители? Папа не начнет поиски? — О не-е-ет, — тянет он, посмеиваясь. — Я заноза в его заднице, всегда вляпываюсь в какое-то дерьмо, что он даже перестал беспокоиться, где именно я пропадаю. Если ему еще не позвонили из ближайшей больницы… Да и он считает, что я все это перерос и нашел новое себе увлечение… Он называет это «шататься по юбкам» — Это ужасно — Именно! За кого он меня принимает? — Юнги сердится, а мне хочется взять его за руку, погладить по мышцам, чтобы успокоить. Но вместо этого я лежу неподвижно на своей части кровати, мало ли напортачу. — Да и мне, вообще-то, мальчики нравятся. — Что?.. — я оборачиваюсь на него, ища хоть тень шутки во взгляде, улыбке, да в чем угодно! Но нет. Ничего нет. Неужели не шутит? — Да ты не боись, к тебе я приставать не буду! — он так задорно об этом говорит, будто ничего такого не произошло. Хм… Может это правда не так страшно? Да и… теперь я знаю, что он точно не пошлет меня, верно? — А если я хочу, чтоб ты приставал ко мне? Юнги меняется в лице и, я даже не заметил, как он навис надо мной. Его глаза смотрят растерянно, с немой надеждой — точно той же, что у меня была секунду назад. — Если это шутка… То она дерьмовая Я заношу руки ему за голову, зарываюсь пальцами в пряди волос на затылке. (О боже, неужели я осмелился?!) Они у него такие мягкие, что мне хочется трогать их вечно. И кожа у него бархатная, ее тоже. Всего его хочу. Впервые кого-то! А он все смотрит и ищет на моем лице ответ. Нет, это не «дерьмовая шутка». Я отрицательно трясу головой как своим мыслям, так и ему. И в эту минуту он будто… оживает. Его губы касаются моих в нетерпении. Юнги посасывает то нижнюю, то верхнюю. То просто их мнет, а я немного теряюсь. Никогда ни с кем не целовался, тем более так. И что мне делать? Как делали это в фильмах? Я ведь всегда закрывал глаза на «этих» моментах. Он касается языком моих губ, руками моих бедер, приподнимая мои ноги к себе на бока и жмется ближе, ближе и еще! В животе опять это нелепое ощущение, но только куда острее и сильнее, и теперь я понимаю его природу. Это не только любовь, это еще и желание: быть ближе к Юнги, быть рядом с Юнги, целовать Юнги. Мне стыдно от реакции своего тела и неопытности, я совсем ничего не знаю. Но его это даже не смущает. Юнги отстраняется, когда нам перестает хватать воздуха и влюбленно, с вожделением смотрит на мое раскрасневшееся лицо (я уверен, что оно такое, просто уверен!). Рукой он гладит мою щеку, от нее спускается к шее, ключицам и пробегает по груди. Мне так неловко думать, где по итогу она оказалась, но это чертовски приятно. — Ты тоже чувствуешь это? — Я люблю тебя, — вырывается у меня на эмоциях, но Юнги успокаивающе целует меня во взмокший висок. — Я говорил, что ты красивый? — он мило смущается, ну а я киваю, ведь правда говорил. — А что ты мне нравишься? — кажется, и такое было. — Я, видимо, соврал, — Юнги поднимает на меня мокрый взгляд. — Потому что я, блять, тоже люблю тебя.