Сто тысяч рисунков

— А что ты рисуешь? В игровой мягкий ковер, и чужих шагов не слышно. Сережа вздрагивает и сжимается на потертом диванчике, закрывая рисунок собой. Пружины протяжно скрипят. Сквозь упавшие на лицо волосы он смотрит на нахмурившегося Олега и заставляет себя расслабиться и протянуть потрепанный альбом. Олег — друг. Птица, конечно, каждую ночь шепчет, что это не так, он — единственный друг, а все остальные ждут, когда получится ударить больнее. Но ведь Олег неделю назад вернул альбом! Помятый, с вырванными страницами и уродливым коричневым пятном, пропитавшим несколько листов, но вернул и извинялся так, словно это он украл. Олег садится рядом и рассматривает рисунок, пока Сережа рассматривает уже его. Волкову тоже семь, но темные, почти черные глаза, совсем взрослые. Да и ведет он себя не как остальные. Когда воспитатели вечером сгоняют в игровую, Олег сидит в самом уголке и смотрит не в телевизор, а на других детей. А еще он ни разу не пытался задирать Сережу! Наоборот, заступался: не только за него, но и за девочек, и за совсем малышей. Птица старше и умнее, но он ведь тоже может ошибаться. Может же?.. Приятно, что наконец-то появился друг, — настоящий! — который всегда с интересом слушает и даже защищает, но а если Олегу надоест? Если он поймет, какой Сережа скучный, мерзкий, уродливый и бездушный? Последнее слово, которым обзывают подростки, непонятное, но вряд ли хорошее. Олег молчит, и Сережа чувствует зуд, проходящийся по рукам. Чешет их, а сам, прикрыв лицо волосами, смотрит на рисунок. Его лисенок такой некрасивый? Ну да, серый, а не рыжий, лапы кривые, хвост не пушистый… Разумеется, Олегу не нравится! Как вообще эту стыдобу додумался показать? Сейчас точно друга потеряет! — Прости, я, — щекам уже жарко-жарко, а в горле больно и дышать тяжело, — я перерисую и… — Ты чего? — Олег только сейчас поднимает голову и хлопает ресницами. Смотрит то на занавешенное волосами лицо, то на расцарапанные руки — они красные, Вера Николаевна снова будет ругаться — и сжимает в своих ладошках сережины. — Красиво же! — Красиво? — Конечно! Такой лис, прям, ух! Как живой. Ему еще Принца нужно — нарисуешь? Сережа часто-часто кивает. И Принца, и Розу, и Короля — всех нарисует! Только бы Олег продолжал хвалить и держать за руки. — Слушай, — Олег смотрит на окно за облезлыми белыми решетками. Крупными хлопьями падает снег. Сережа ерзает на диванчике под тихий скрип, но не торопит. Когда Олег продолжает говорить, то тихо, почти шепотом: — Нарисуешь мне кое-что? Сережа еще плохо рисует: люди и животные совсем непохожие получаются. Но все равно кивает и убирает волосы за ухо, чтобы не мешались. Олег широко улыбается и прикрывает глаза, наклоняясь ближе. — Я у бабушки часто на озеро ходил. И там здорово было: лес на берегу, елки огромные и колючие, камни прямо в воде, а еще камыш и лягушки! Квакали громко, смешные, — в детском доме негласное правило: не вспоминать о прошлом. Олег его нарушает легко, впускает Сережу в свой маленький мирок, где остались семья, любовь и забота. Делится ими. — Нарисуй, пожалуйста? Я тебе цветные карандаши достану! Где-нибудь. — Я никогда не был на озере, — Сережа прикусывает губу. Как выглядят лягушки он знает, а картинки камыша поищет в библиотеке. Осталось совместить их на одном рисунке. — Никогда-никогда? — красивые глаза Олега грустнеют. Сережа кивает. Он в детском доме уже ни один год и почти не помнит жизнь до. Только иногда во снах мелькают размытые очертания и голоса, из-за которых сдержать слезы не получается. — Давай тогда я буду рассказывать, а ты рисовать? — Будет коряво, наверное. — Неправда! У тебя — не будет. Олег замечательный, чудесный и самый настоящий друг, что бы ни говорил Птица. Сейчас, когда он держит чужие чуть влажные ладошки в своих, слегка сжимая, и смотрит прямо в глаза, Сережа обещает, что сделает все-все-все, чтобы Олег не отпускал его. Никогда. Он нарисует тысячу, нет, сто тысяч озер, а еще рек, морей и даже океанов! Вот прямо сейчас и начнет! Сережа нехотя высвобождает одну руку, переворачивает альбомный лист и уверенно берется за карандаш: — Описывай. Только подробно. Через полчаса игровая заполняется стягивающимися к телевизору детьми, а у Сережи готов первый набросок. Он грубый и некрасивый, потому что некоторые линии не получается стереть ластиком, а Олег путается в воспоминаниях и не может сказать, сгнившее дерево стояло перед камнем, на котором загорали лягушки, или позади. Или с какой стороны светило солнце. — Так, мелкотня, — перед диванчиком встает Васька — ему уже двенадцать и, наверное, он самый хороший из старших. По-крайней мере, задирает реже всех и обзывает не так обидно. — А ну брысь с места взрослых. — Мы его первые заняли! — Сережа видит, как Олег сжимает кулаки и вскидывает вверх подбородок. — Пойдем, правда. Шумно, чтобы рисовать, — Сережа тянет его за рукав и смотрит прямо в глаза, умоляя. Несколько ребят уже пялятся. Руки начинают чесаться. — Вот-вот, слушай рыжика, — Васька кивает и падает на диван, толкая Олега. Раскидывает руки и ноги и подзывает Маришу — свою новую подружку. Под улюлюканье остальных — то ли из-за них, то ли из-за Мариши — Сережа тянет Олега из игровой. — Если каждый раз терпеть, то это никогда не прекратится, — пыхтит Олег, когда они подходят к своей комнате. Хмурится до морщинки на лбу и стискивает кулаки еще сильнее, а губы сжимает в тонкую бледную линию. Сережа вздыхает и прижимает к груди альбом. Да, ходить возле стенок и прятаться, едва завидев того же Тоху с компанией, надоело, но против него ничего нельзя сделать. Разве только перестать существовать. И даже потрясающий, смелый и храбрый Олег — настоящий волк! — с ним не справится. — А что делать? Драться? Они уже взрослые, сильные. За волосы потаскают, — Сережа тянется открыть дверь, но Олег перехватывает его руку. Воровато оглядывается и, убедившись, что в коридоре никого нет, наклоняется так близко, что теплое дыхание щекочет ухо. — Никто больше не потаскает. И не обидит. Я не дам, — голос серьезный и решительный. Почти как у Веры Николаевны, когда она обещает лишить ужина за плохое поведение. Только сейчас в животе крутит не от страха, а от чего-то… Приятного. Сережа верит так, как не верил даже Птице. В следующую же секунду Олег улыбается: — И я вспомнил, где это дерево стояло. Давай дальше рисовать! Через два дня на тумбочке лежат карандаши: голубой и зеленый. Черно-белое озеро наконец-то обретает цвета.