Сто тысяч рисунков

— Снова рисуешь? Олег падает прямо на горячий песок рядом с Сережей, отряхивается и брызгается, словно собака, а не волк. Сережа закатывает глаза и ладонью прикрывает альбом от капель воды. — Не пытайся заставить меня лезть туда, — Сережа щурится от солнца — но принципиально игнорирует кепку — и кивает в сторону мутной воды, в которой плещутся остальные подростки. Смех и голоса долетают до берега притихшими, но звонкими. На Олега он старается не смотреть. Загорелый, с уже начавшими проявляться после долгих тренировок мышцами, весь мокрый и в одних плавках он вызывает совсем не те мысли. Лучше представлять задачи по информатике, а не… Весьма вольную интерпретацию «Венеры». Для детдомовца шанс попасть на теплое южное море даже меньше, чем вероятность усыновления в пятнадцать. Но хочется отдохнуть летом не в душном городе с незаконными вылазками на залив и без людей, которых приходится терпеть. Поэтому совсем немного махинаций — и Сережа с Олегом призерами всероссийской олимпиады по информатике едут на три недели в Сочи. Олег, конечно, долго возмущался, ругался и рассказывал, как Сережа лишит себя будущего, если попадется. Даже в поезде, когда они жались друг к другу на верхней полке и обливались потом из-за жары, не мог поверить, что все действительно получилось, и боялся, что их раскроют. Сережа осознавал риски. Так же четко, как и то, что рискнул бы еще десять раз, лишь бы глаза Олега снова зажглись безграничным счастьем и восторгом, как когда он в первый раз с визгом забежал в теплую воду. Все же разница между питерскими переполненными пляжами, куда нужно сбегать и ехать часа полтора в лучшем случае, надеясь, что от воспиталок влетит не сильно, и солнечным песчаным уголком только для отдыхающих детей огромна. — Серый, ты сколько сил вбухал, чтобы и здесь сидеть в альбомах и книжках? Смысл тогда? — Олег дергает за полу легкой распахнутой рубашки и прикасается кончиками пальцев к коже. Разумеется, случайно, но по телу словно проходит разряд. Сережа мог бы объяснить: смысл в том, что на море хотел Олег. Это он мечтал о лагере, песнях под гитару у костра, вечеринках и танцах с девочками, настоящем южном вине тайком от воспитателей… Смысл в его радости и пьяненьких рассказах, в объятиях, которые теперь можно позволить себе в комнате на двоих. Вот только они друзья. Друзья не смотрят тайком на медляках и не мечтают тоже прижиматься к этому сильному, потрясающе красивому телу. Друзья не забывают слова песни, потому что пламя ночного костра так чудесно ложится на лицо и играет на нем тенями и бликами. И уж точно друзья не рыдают в подушку, когда уходят на свидание с девочкой и будят утром, торопливо и пьяно рассказывая про первый поцелуй. Поэтому Сережа не может объяснить. — В отличие от некоторых, для меня этот лагерь — возможность позаниматься в тишине и пообщаться с умными людьми. Плюхаться в грязной луже я не собираюсь. — Поэтому ты рисуешь эту грязную лужу? Серёжа вспыхивает до корней волос и резко захлопывает альбом. Остается надеяться, что Олег увидел только наброски берега и волн, а не двух парней в воде. Он, конечно, до осуждения голубизны не скатывался даже в компании и под градусом, но попасться на своих грязных мыслях не хочется. — Что я рисую — мое личное дело. Иди, тебя там Любаша ждет. Сережа встает, отряхивая рубашку и шорты от песка, прижимает альбом с карандашами к груди и кивает в сторону моря. Рыжая девочка в компании других ребят машет ему рукой. Любаша… неплохая. Она умная и добрая, без проблем поделилась с Сережей своими учебниками по программированию и объяснила ему пару непонятных штук. Пытается подружиться с ним, как с мрачной олеговой тенью. Не виснет, не ведет себя вызывающе и вообще не делает ровным счетом ничего плохого. Но раздражает. Раздражает так сильно, что хочется скрипеть зубами при одном взгляде на эту милую улыбку. Они же похожи! Одинаково противно рыжие волосы, веснушки везде, только у Любаши глаза зеленые. И она ведь понравилась настолько, чтобы поцеловаться. Неужели так важно, что между ног? Сережа разворачивается и быстрым шагом уходит в сторону корпуса. Глаза противно щиплет, если Олег увидит… — Серый, ты чего? — Олег догоняет и хватает за руку, чтобы не сорвался на бег. Заставляет идти в ногу с собой. — Злишься, что с тобой мало времени провожу? Так ты сам постоянно говоришь, что занят и чтобы я не мешался. — Всё нормально. Правда. Иди развлекайся с ребятами, — ничего не нормально. Эти дурацкие чувства! Они заставляют краснеть и заикаться, дрожать и сбегать, ночами зажимать в зубах подушку, чтобы ни звука не вырвалось, и просыпаться в мокром белье. Даже сейчас Олег просто держит за мерзко потную ладошку, а в животе бесятся пресловутые бабочки. Если бы их можно было вырвать и дружить как раньше! — Ты точно не обижаешься? — Олег не обращает внимания на счастливые визги новых друзей, сжимает руку крепче и заставляет посмотреть прямо в глаза. — Точно, — Олег еще пару мгновений внимательно всматривается в лицо напротив. Но Серёжа во лжи хорош — столько времени убеждать и себя, и всех остальных, что его не интересуют отношения. — Иди уже. Мне задачи за двоих на завтра решить нужно. Олег кивает. Желает удачи и возвращается обратно в воду. К Любаше.

***

В последний день в лагере устраивают огромный, раза в три больше, чем обычно, костер. Сережа залипает на высокие языки пламени. Говорят, огонь очищает. Если зайти в него, получится ли избавиться от чувств, которых не должно быть к лучшему другу? Жаль, что это всего лишь мечты и придется обойтись рисунком. Он красивый. Пустующий берег моря в лучах закатного солнца и двое целующихся парней в воде, прямо под огненными разводами. Романтично. Сереже редко нравятся его рисунки, но этот получился слишком… похожим. Живым. Выцепляющим то, что так долго и тщательно скрывалось даже от самого себя. Сережа хотел бы сохранить его. Чтобы потом, когда Олег будет на свиданках, смотреть на нарисованный несуществующий момент только их счастья. Но нельзя, чтобы об этом хоть кто-нибудь узнал. И травить душу, если даже при взгляде на рисунок внутри все скручивается, а глаза предательски щиплет, тоже нельзя. Поэтому Сережа сжимает скомканный лист в кармане и пытается понять, как его незаметно кинуть в огонь. Бутылку с вином передают по кругу. Оно терпкое, слишком сладкое и совсем не такое, как старшики изредка приносят в детдоме. Химия не чувствуется, только ягоды, кружащие голову. Все рассказывают, что они узнали или чему научились в лагере. Это не официальное мероприятие с воспитателями, тут только вожатые, которые прекрасно понимают подростков и сами приносили им сигареты и алкоголь. Поэтому «выучил новый язык программирования» никто не вспоминает, а про курение говорит каждый третий. Когда очередь доходит до Олега, он опускает глаза и как будто сжимается весь. Крутит пальцами пластиковый стаканчик с остатками вина. И наконец признается: — Я понял, что влюблен. Сильно. Сережа давится вином. Некоторые девочки краснеют и хихикают, а пацаны гудят. Один из вожатых — Артем, ободряюще улыбается Олегу и почему-то смотрит на Сережу. — Я пойду, перед поездом хочу выспаться, — Сережа вскакивает с бревна, приглаживает волосы и выдавливает из себя подобие улыбки. — Всем спасибо, было круто, в следующем году постараюсь снова попасть. Он позорно сбегает и признает это. Даже не слышит, как с ним прощаются и желают успехов. Как Олег зовет по имени. Сережа не надеялся на взаимность или понимание. Олег же нормальный парень, куда ему до извращений, творящихся в одной бедовой рыжей голове. У него новые друзья и первая любовь — сильная, причем. У Сережи тоже первая любовь и тоже сильная, но скажи о ней — в лучшем случае засмеют. Сережа вытирает непрошенные слезы кулаком и бежит к корпусу. Он же знал, что так и все получится. Что Олег в конце-концов найдет себе хорошую девочку, через несколько лет женится на ней, заведет семью и будет жить нормально. Знал, но не смог вырвать из себя глупое сердце. Хорошо, что ушел рано: пьяный язык точно сболтнул бы лишнего. Например, что Сережа окончательно пропал в своей неправильной, грязной любви и не знает, куда от нее деваться. Если только прямо в костер. Или что те самые сны стали еще хуже, потому что больше не нужно представлять, теперь точно известно, какое тело Олег прячет под любимыми черными футболками и мешковатыми джинсами. Ничего. Пока все прощаются, Сережа успеет и порыдать, и в комфорте передернуть на этого «сильного влюбленного»: в детдоме снова придется успевать, пока в комнате или душевых никого нет. Сережа почти добегает до ступенек корпуса, когда его хватают за руку и останавливают. Олег запыхавшийся и шумно дышит, но держит крепко и вырваться не дает. Пусть Сережа и пытается только ради приличия. Олег переводит дыхание и встряхивает головой. Протягивает вторую руку с аккуратно сложенным листом. Альбомным. Смятым, но сейчас бережно разглаженным. С тем самым рисунком, который Сережа планировал сжечь. — Ты посмотрел, да? Сережа мог бы возмутиться: Олег лезет, куда нельзя. Или оправдаться, что рисовал Олега с Любашей: рыжая же, пусть и без груди. Или послать и больше не разговаривать — даже в поезде! Но он устал бегать, прятаться и скрываться. Тем более, уже наверняка все понятно. Горло сдавливает комом. Да, в детстве они клялись, что никогда не оставят друг друга, но тогда речь шла о дружбе, а не о чем-то… гейском. — Ты нарисовал нас? Скажи честно, пожалуйста, — Олег подходит еще ближе, заставляет упереться в стену корпуса, а предплечье сжимает почти до боли. Сережа даже не морщится. — Да. Что, ударишь меня? — он спрашивает устало и смотрит из-под упавших на лицо волос. Побьет — и пусть, так и надо, может, хоть избавит от дурацких чувств. — Вообще-то хотел поцеловать. — Что?.. Теперь Сережа цепляется за чужую руку и заставляет смотреть в глаза, пока Олег пытается отвести взгляд в сторону и переминается с ноги на ногу. Ночи на юге черные, но под тусклым светом фонаря видно, как щеки заливает румянцем. Стрекочут сверчки. От берега долетают отголоски смеха и шума пьяных и веселых детей. Олег молчит и смотрит на свои старые кеды. — Ну, — наконец-то он начинает говорить, потирая шею. — Артем голубой, ты знаешь? — Причем здесь он? — Я когда все понял, начал расспрашивать его. Типа, знаешь, проходит ли, что делать, если нравится лучший друг, много ли вообще голубых и как они живут, становишься ли похож на девчонку… У Сережи в голове — синий экран. Тот самый, который он поставил на заставку учительского компьютера в школе, чтобы сорвать урок и решить олимпиаду за Олега. Только теперь точно ни одна команда не обрабатывается и ни одна горячая клавиша не работает. — Я тебе нравлюсь? — он цепляется за единственное, что удается уловить во всем потоке. Не верит, даже когда Олег часто кивает. — Очень. Давно на самом деле, но не хотел говорить. А тут Артем убедил, что ты должен знать, а потом еще рисунок твой… Я не хотел смотреть, но, ну… Не смог удержаться. Он красивый. Мы красивые. Я бы также хотел. — А Любаша?.. — Она на тебя похожа. Я сначала думал, что мне просто рыжие и умные нравятся, но это только на одном человеке работает, — Олег опускает глаза и робко берет Сережу за руку — не за предплечье и даже не дружески хватает за ладонь, а переплетает их пальцы и сжимает. Поднимает взгляд, будто спрашивая разрешения. Хочет сказать что-то ещё, но перезагрузка системы заканчивается, и Сережа отмирает. Не дает себе и секунды на раздумья и прижимается к олеговым губам. Сережа не умеет целоваться, поэтому просто прикасается губами к губам и сначала не понимает, где обещанное «вау». Олег тихо стонет, зарывается в волосы и прижимает ближе, так, чтобы грудью с бешено стучащими сердцами соприкоснуться. Он посасывает нижнюю губу, лижет ее, языком проводит по зубам — и вот это вау. Настолько, что продолжают держать только сильные обнимающие руки, а мысленный процессор не справляется с таким количеством новой информации и снова отключается. У Олега губы обветренные и шершавые, с привкусом недавно выпитого вина. Ладони горячие и крепкие. Надежные. Олег точно знает, что делать, пока Сережа пытается повторять и не стекать к его ногам скулящим недоразумением. Олег умудряется гладить по лицу и спине, вызывая волны мурашек. Олег ласкает своим языком сережин. Олег уже возбужден. Олеголеголег… — Сереж, пожалуйста, пойдем в комнату. Я не могу больше, — он тычется носом в щеку и оставляет там совсем крохотные поцелуи. Сережа кивает, но не делает и шага — сил нет. Только виснет на Олеге, льнет к его губам, в его руки снова и снова, пытается утянуть обратно в глубокие поцелуи. — Лисенок, — Сережа всхлипывает. Его не называли так с одиннадцати, потому что уже взрослые, хватит детских прозвищ, но как хотелось! Как было нужно, — хороший мой, надо уйти. Увидят. И на кровати удобнее, — даже сквозь пелену перед глазами и ночную темноту видно, какой Олег красный и какие у него широкие, полностью залившие радужку зрачки. Он поддерживает за поясницу, не дает упасть и ведет в комнату. Осторожно и медленно, не забывая целовать лицо и шептать глупости о том, как сильно любит. — Ты не помогаешь, — скулит Сережа. Им еще подниматься два этажа! — Мне перестать? — Олег улыбается прямо в губы, когда Сережа отчаянно мотает головой и цепляется за плечи. На кровати действительно удобнее. Теперь можно не пытаться устоять, а полностью обвить друг друга и слипнуться телами. Можно стонать в поцелуи, гладить руками по разгоряченной коже и тереться через одежду. Можно сходить с ума от мысли, что все это не очередной сон, а реальность. К утру от поцелуев болят губы, в штанах мокро и липко, в мыслях блаженная пустота, а в сердце не море — океан любви. Олег прячет рисунок в самом толстом учебнике и обещает хранить его всю жизнь. Совсем немного обидно, что повесить в комнате не получится.