Сто тысяч рисунков

— Что рисуешь? Сережа вздрагивает и переводит взгляд с альбома на Олега. Тот садится рядом на скамью и слегка щурится из-за светящего прямо в глаза солнца. В костюме, значит, только вернулся из города. — Берег красивый, — Сережа поворачивает альбом так, чтобы можно было в него заглянуть. Берег действительно красивый: галечный пляж, окруженный еловым лесом, теплое августовское солнце проникает через пушистые разлапистые ветви и падает прямо на озеро, играет золотыми бликами. Пейзаж практически такой же, о котором в далеком детстве рассказывал Олег. Разве что лягушек нет. Но ни в семь, ни в двадцать шесть Сережа не может нарисовать идеально. Раньше мешало отсутствие нужных цветов. Сейчас на столике возле скамьи лежит набор, в котором двести цветных карандашей, а в палате и акриловые, и масляные краски, и гуашь с акварелью. Любые оттенки, тона, полутона — но тремор в руках беспощаден, не дает провести ни одной ровной линии. Не самая высокая цена за возможность быть единственным в своей же голове. — Очень красиво, — Олег возвращает альбом и проводит чуть мозолистыми пальцами по ладони. — Ты молодец. Сережа прячется за тускло-рыжими волосами. Да какой он молодец? Что на рисунке, что в жизни все криво и косо. С самим собой не справился, скинул обязанности на замов и закрылся в клинике! Сережа знает, что поступил правильно и другого выбора нет. Если бы беды с головой ограничивались голосами и галлюцинациями, то можно было бы рискнуть жить и работать дальше. После того, как Птица чуть не всадил в олегово горло нож, а Сережа чудом, не иначе, сумел отвести руку, шанса справиться самому не осталось. Поэтому сейчас для всех Сергей Разумовский в бессрочном отпуске, а на деле — второй месяц на лечении в частной психиатрической клинике. И объективно здесь вполне неплохо, но это не мешает ненавидеть себя. — Так, — Олег держит его ладони в своих и медленно, словно может сломать, разжимает сжатые в кулаки пальцы. — Челюсть тоже расслабь. Выдохни. — Я чуть не убил тебя, а ты… Заботишься обо мне. — Чуть — не считается. Да и не без моей помощи твоя бешеная птичка появилась. Сережа не зажимается еще сильнее только из-за того, что его продолжают держать за руки, обводить каждый палец и слегка щекотать ладонь. Но воспоминания о том годе, когда Олег официально считался погибшим, а Птица прочно засел в голове, едко комментируя все и периодически беря тело под контроль, заставляют сглотнуть слюну с привкусом желчи. Хотя бы не забиться в истерике, как было поначалу на новых таблетках. Сережа правда не понимает, почему первые недели Олег сидел с ним круглосуточно, обнимал и успокаивал, выдерживал скачки настроения от счастья до ярости, уходящей в отчаянье, за секунду. Ладно, будь ему нечем заняться, но обязанности начальника службы безопасности никто не снимал. Если бы не другие люди, которые видели Олега и общались с ним, Сережа продолжил бы считать его своей галлюцинацией. — Как VMeste? — Сережа ежится от слабого порыва ветра и смотрит мимо Олега на воду. Она тихая и спокойная, практически недвижимая. Застывшая. Да и сама клиника словно застывшая во времени. Здесь нет календарей, дни сливаются друг с другом, особенно когда сутками спишь медикаментозным сном. Проснуться, поесть, принять лекарства, побеседовать с одним врачом, вторым, третьим, почитать или порисовать, погулять по тропинке среди елей, снова выпить таблетки и заснуть… Это если хороший день. В плохой нет сил даже дойти до столовой. Тогда Олег отменяет дела в Питере и остается рядом. — Работает, развивается. У тебя хорошие замы. Но желтуха сходит с ума: фриканутый Разумовский пропал со всех радаров и уже два месяца молчит. — Не одному мне сходить с ума, — Сережа слегка улыбается и наклоняется, чтобы уткнуться лбом в чужое плечо. Ткань пиджака грубая и жесткая, но все равно приятная. Олег обнимает и щекой ложится на макушку. Теплое дыхание колышет волосы. Нотки древесного парфюма, смешанные с естественным запахом тела, окутывают и успокаивают приятнее транквилизаторов. Так — хорошо. Так Сережа верит, что он справится, и видит смысл бороться с самим собой. Да, Птицу глушит довольно успешно, но иногда он все же вырывается. Чаще всего во время сеанса у психотерапевта, чтобы кинуться на врача и попытаться разорвать его. Но частная клиника на то и частная, чтобы никаких смирительных рубашек или другой грубости. Тем более, выбирал и общался с администрацией про сохранение анонимности Олег. Даже это Сережа не смог сделать сам. — Ты замерз или тебя трясет? — Олег не дожидается ответа, чуть отстраняется и накидывает на Сережу свой пиджак. — Я… Я такой жалкий, Волч. Ничего не могу, все ты делаешь. И тупой, просто хуже десятилетки. — Ты не тупой. — А какой? Олег, я создал свою соцсеть, написал искусственный интеллект, а сейчас главу твоего дурацкого «Гарри Поттера» час читаю! Если за код возьмусь, то даже калькулятор на Паскале не сделаю! А его в десятом классе проходят, Олег, в десятом! Олег гладит по плечам и спине, и Сережа только сейчас понимает, как сильно дрожит, и зарывается пальцами в волосы. Он только благодаря мозгу добился жизни, о которой не смел мечтать, а сейчас не способен на элементарные вещи. — Сереж, — Олег снова берет за руки и переплетает их пальцы. Улыбается совсем легко: вроде и ободряюще, а вроде с таким смирением на глупых детей смотрят, — ты пьешь коктейль из нейролептиков, транквилизаторов, антидепрессантов и черт знает, чего еще. Разумеется, они не дают думать так, как раньше. Ты не глупый и не жалкий, просто дай себе время вылечиться. — А если… Если я больше никогда не смогу? — Сможешь. Разберешься со своим попугаем и выпустишь обновление, которое изменит весь мир. Я верю в тебя. — Твоя вера — единственное, что меня спасает, — Сережа жмется ближе к нему и утыкается губами в шею прямо над воротником бадлона. Сквозь толстовку и пиджак чувствует горячие и надежные руки на пояснице. Безопасно. Сережа прикрывает глаза. Мысли туманные, размытые и тягучие. Одна задерживается чуть дольше остальных. Сколько им было: семь, восемь, когда Олег пообещал, что будет защищать? И защищает ведь, всю жизнь. Воспоминания о нескольких годах ссоры и «смерти» Сережа гонит из головы. Но и он сам тоже кое-что обещал. — Помнишь, я говорил, что нарисую тебе сто тысяч рек, озер и морей? — Олег угукает в макушку. — Может, пока здесь тухну и начну? — Ты уже рисовал. Не сто тысяч, конечно, но счет будет неровным. — Начнем заново? — Или, — Олег кончиками пальцев проводит по подбородку и заставляет посмотреть глаза в глаза. — Можешь нарисовать нас вместе как тогда, в лагере. Помнишь? — Конечно. — И когда вернемся домой — повесим на стену. Закроем гештальт. За рисунок — уже не на желтоватом альбомном листе, а на дорогой акварельной бумаге — Сережа принимается вечером. Руки все еще дрожат и даже ровный контур удается далеко не с первого раза. Но у него есть сто тысяч попыток добиться идеала.