Голгофа

0

…солнце превратится во тьму и луна — в кровь, прежде нежели наступит день Господень, великий и страшный; …и глады, и моры, и ужасные явления, и великие знамения с неба; …пролился дождь огненный и серный и истребил всех; …ад следовал за ним; и дана ему была власть над четвертою частью земли — умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными; …претерпевший же до конца спасется.

7

— Не дышит… ваще не дышит. А башка целая? — Да целая башка… блядь… отойди, Клык, дай-ка попробую… — Сдурел?! А если у него там ребра нахуй переломаны? — А что ты мне предлагаешь делать, твою мать?! — Предлагаю вернуться в ебаную машину… врачи как-нибудь сами справятся, чтоб отвезти его в прозекторскую. М? Ты «Клиники» пересмотрел, педрила… — А ты чё, все еще за тот раз говнишься? Как он тебя за того бритоголового мудака раскатал, да? — …лев! Чего, бля? — Лев! Чё?.. — Вечный огонь!

6

Говорят, все люди — сыны божьи. Господь хранит их. Ходят даже такие слухи, мол, он ходил по воде — делал из нее вино и так и ходил. Он, значит, шел по винному озеру, направо и налево воскрешая умерших и исцеляя больных; как-то раз потопил тысячу ни в чем не повинных свиней, чтобы вправить мозги парню по имени Легион. Господь был милостив. Он сказал: «Да будет свет». Ходят слухи, ничего он не говорил, это мифология, обдолбанный ты дегенерат. Проспись. Точно уже не упомнить — давно дело было — но, вроде, Господь сказал: «Прижми руки к своему еблу, и шестой позвонок не свинтит от тебя». Или это был Анджело Данди… еще он говорил: «Важно только то, как ты выглядишь». Не Данди — Стефано Габбана. Или Господь… Ну, поехали. Представь, что ты на его аудиенции. Уникальная возможность задать несколько вопросов. Обдумай их тщательно. Когда засыпаешь, куда ты деваешься? Если намешать бензодиазепинов с опиоидами, посидев перед этим десяток лет на стимуляторах, и шлифануть это герычем, свет в конце тоннеля увидишь? Или что увидишь? Почуешь?.. Или так, упадет давление, остановится сердце, рвотные массы забьют дыхательные пути… говорят, агональное состояние может и пару часов длиться — хрен знает, чего ждать. Реинкарнации кота Шредингера, запертой в центре сверхмассивной черной дыры. Апостол Петр с госпел-хором фигуристых афроамериканок будет петь «Happy Day» на входе в райские врата. Ну, знаешь.

Oh happy day! Oh happy day! When Jesus washed When Jesus washed When Jesus washed Washed my sins away!

Шоколадные малышки на вид самую малость мертвые. Меццо-сопрано посередке явным образом норовит прихватить тебя за жопу. Видал ее челюсти? Отойди-ка за занавес… подальше, с-с-сука, подальше! И держись на ногах, пока тебе не поотгрызали пятки. Главное, друже — дыши. Дыши! В ворохе голосов так и слышно: «Детка». «Сладкий». Что-то, что рифмуется с «Эй». Беги, беги, ну их к ебене матери. Ох, не райские это врата… Представь себе самоубийство в замедленной съемке: ты падаешь с пика Тор на крутые камни. Ты знаешь, что разобьешься — так уж работает гравитация. Летишь день, два, наслаждаясь полетом, пытаясь наслаждаться ветром, хлещущим тебя со всех сторон, облаками и солнечным светом, и вот уже виднеются далеко внизу холодные, молчаливые серые глыбы, которые становятся все больше и больше, медленно занимая собой Вселенную. Все твое существо вдруг обращается в жалкий, напуганный комок дерьма. Дни превращаются в часы, а часы — в минуты, а те — в секунды, а те — в мегасекугды, а те — в терасекунды, а те — в… и тут на тебя снисходит ослепительное прозрение: в следующее мгновение ты погибнешь. Не погибнешь. Издохнешь! Ты гнался за машиной, помнишь? Альцгеймер. Помнишь? Или чё там. Чё там? Детка, эй… сладкий. Не пугайся! Считай. Три. Два… — Мы это уже проходили, — раздается подобный грому, всеобъемлющий и беспощадный глас Господа. — Напомнить, сколько раз? Миллиарды! Ты стоял на этом же самом месте. Вот на этом же, прямо тут. Через перила перебрался еще — угу-у — а потом обратно. И так три тысячи миллионов миллиардов раз! Душа твоя хлипка и труслива, — неумолимый глас трансформируется в певческий тенор, Господь стоит прямо у тебя за спиной. Ты чуть не срываешься — реальность (точно?) окатывает из ведра: сыростью, серым небом, промозглым ветром, с концами обесточившим пальцы ног. Вот он ты: балансируешь между двускатным парапетом и пропастью автомагистрали, в рубашке, хлопающей драными крыльями по спине. А Господь покашливает и шепчет на ухо заговорщицки: — Хотя, если так подумать… сегодня-то ты с отходо́в не так уж и подсел на измену. Может, снимешь это кино с «паузы». Или как ты там говоришь… ведь — не пойми превратно — но две пятьсот героина… Ты думаешь, как бы это не наступить ему на гиматий. Замарать тело Его презренной кровью. Как знать, может, он обидится. Или, чем черт не шутит, умрет. И ты виноват будешь. А пусти эту гниль по водопроводу, глядишь, выкосит полстраны — вот прикол был бы… Думаешь: две пятьсот героина — не главная проблема в жизни. Есть вещи и поважнее. — Это ж не… не золотая доза. И у меня все как в больничной па… па… лате. Земли полыхают. — Да ладно. Сегодня хороший день! От земель пахнет «Hugo Boss». — Только глянь! Благодать… Ветерок прохладный. Чудный рассвет! Ничем чудным здесь и не пахнет. Господь же стоит во весь рост, глядит вдаль — наслаждается жизнью. Шелковый хитон, холодная укладка. Удачная подтяжка лица. Вуаль-то с него ты снял, но слои многовековой грязи его не портят. Сутулясь, деликатно прокашливаешься (зубы стучат, как на морозе): — Проточная, блядь, водичка… а-аскорбиновая… бля… кислота… — Да, да. — Я ж живой еще, а?.. — Да. Пизда. — Нейт был живой, — хмыкает Господь. — Все были живые. Ходят слухи, Господь никого не спас. — Начинается. Господь то, Господь сё. Нашли козла отпущения и пользуются, по поводу и без! Ты реабилитацию пройти мог? Мог. — Как мама? — Ну, тебя-то Джейсон вряд ли стал бы насиловать. Смешно! — А йогой заняться? Благотворительностью! Отправиться в кругосветку, в конце концов. Представь себе Землю Франца-Иосифа, ледоколы, Африку, Мыс Доброй Надежды… но теперь-то поздно. Есть у вас такое выражение — «точка невозврата», — Господь причмокивает губами. — Ты ее миновал классе в шестом! — Он прыскает. — Теперь спасения искать поздно. Избрал свой путь — следуй ему до конца. Путь грешника и отступника. В свободном падении на пару десятков метров. Кругосветка по всем девяти… — Только вот, слушай. Об Алви думал? Как жить-то ему теперь… Тугое и мягкое бьет под дых. Падает давление. Закатываются глаза. Ты не Лорен Корнаки. Будь Алви под машиной, ты бы поднял комбайн. Поднял комбайн. Поднял? — М-м, — Господь мило улыбается. — К слову, сын мой. Ты ведь оказался прав по поводу своей последней мысли. Трижды прав! — Я вспомнил только маму. — Ну да, ну да. Это я, — Господь поднимает изящную кисть, глядит на подпиленные ногти и вздыхает. — На всё моя воля. Внизу машины — как километровые двухзвенные цепи, тянущиеся вокруг Земли, охваченные пламенем. Огонь все поднимается, сжигая полимеры за полимерами, измерение за измерением, одну реальность вслед за другой. Водители не замечают пламени под колесами, калейдоскопа цветов и лиц на обочинах, и пятого измерения не слышат — один ты ловишь все радиоволны. Высишься над ними, как мессия. Как громоотвод. Господь моргает, и улыбка сползает с его лица. — Проснись, сын мой, — говорит он тихо. — Ты уже прыгнул. О. Да? Перед распахнувшимися глазами — обратная сторона моста. Где-то совсем далеко вверху. Под спиной грунт. Секундный ужас вымывает облегчением, будто с шеи сняло удавку. Небесная громада стелется наполненным воздухом куполом, и дышится хорошо. На секунду мир погружается в полную тишину, уходит под воду, как Антарктида, — а в следующую гул автомагистрали заполняет слух. В него врезается движение воздуха. Вплетается пение птиц. Звуковой ряд знакомый и незнакомый, пробивает под дых, двоечку в селезенку. Глотку скручивает и отпускает. А птицы все поют. В кармане вибрирует смартфон. Святоша, — приходит на ум, даже губы двигаются в такт. Святоша и его святошье чутье. По-детски наивная увлеченность трудом на людское благо. На вдохе резь такая, будто из солнечного сплетения торчит арматурина или целая лобовуха, и, поднимая грудь, ты себя на нее насаживаешь, как на кол. Шаришь по бедру. Тащишь по боку. — М-хм. — Привет, — голос на том конце приглушен помехами, фоновым шумом. Неловкостью — звонящего застали врасплох ответом. — Эм… Я тебе столько раз звонил. Оставил, наверное, восемьсот сообщений… — посмеивается. — Не подумай — не тебе одному, я их вроде как рассылаю… ну да вряд ли ты слушал. Хотел сказать, в это воскресенье будет утренняя месса ко дню Воздвижения Креста… ждем ураган — говорят, хуже Айрин в одиннадцатом году — так что народу не будет… Ты не хотел бы… Ухмылка змеей наползает на череп. На мега-, или микро-, или терасекунду тебе охота послушать те восемьсот сообщений. Как этот паренек — в сутане, с сияющей колораткой — как он перечисляет христианские праздники по календарным датам и говорит что-то вроде: «Ты не хотел бы». «Ты не хотел бы к нам присоединиться». Башку поверни, чтоб в горло не затекало. Вдохни еще разок. — Заведи, — шепотом, — собаку себе. Отец. Утреннее солнце выныривает из мглы, воцаряется на востоке и пропаливает до костей, обеззараживая, стерилизуя, приводя к первозданному, давно похеренному виду. Дистиллированное счастье. Ты в это бездонное небо не зубоскалишь, а улыбаешься. Господа рядом нет. Госпел-хор не скандирует: «Аллиллуйя».