Голгофа

1

Мак сидит враскоряку, расставив колени и опустив на них локти. Трет ладонями лицо, но усталость и хмурь не стираются. Он медленно выдыхает, и ты представляешь, как его выдох задувает леса Зондских островов, равняя их с плитой Сунда. Он свешивает руки, и ты представляешь, как они пробивают кору и мантии и добираются до ядра Земли. Он поднимает к миру красное, залапанное лицо, будто только проснулся. Будто лучше б не просыпался. И говорит: — Ищи кого-то другого, братан. Мой номер можешь забыть. «Братан». Как в старые времена. В комнате дымовая завеса, будто рванула шашка. Дальность видимости — полметра. Плотный запах бухла, конденсатом оседающий на коже. Мак говорит: — Заебало всё. Со мной ты хоть чистый продукт потребляешь, но я не хочу брать грех на душу. У меня эта хуйня вот где. — М-хм. — Я не могу не спать по ночам. Помнишь картишки в «Белой лошади» на той неделе? Хотя сомневаюсь, что ты что-то помнишь. Я не знаю, что за парни до тебя доебались, и хорошо, что ты убедил их уйти — до сих пор понять не могу, каким чудом — но, чтоб ты знал, мудаки из УБН с того дня на меня как насели, так и не слезают. — Понимаю… — усмехаешься. — Мак, ты же знаешь, что любит наркоконтроль. Девок и кокаин. Предложи им пару секс-вечеринок, и они отвянут… Он кривится, будто ты жировик на бульдожьих яйцах. Вытаскивает сим-карту и разламывает ее пополам. Уходя, когда ты, растянувшись на диване и закинув руки за голову, тянешь нараспев: «Коне-ец эпохи!», еще и швыряет обломки себе под ноги, и убивает подошвой кеда. Это фарс, драматический акт. Не похоже на Мака, но удивляться нечему. — И смотри — если эти пидоры и до меня доебутся, я и отцу твоему сообщу, и копам, и в ебучий Интерпол. Грозится отцом, как божьим гневом. Тут главное — не расплакаться! — Надеюсь, ты включишь башку, — бормочет Мак. — Не суйся в Вест Адамс. Ты один, и ты не в форме. Ты тушишь сигарету о бедро. — Во-первых, я не собираюсь ни с кем ссориться. Во-вторых, я всегда в форме. В полном порядке. — Ага. В порядке планомерного самоубийства. Сожжение заживо. Блоком «Malboro». Чемпионские пояса хорошо горят! — Чел, — вздыхаешь. — Пиздуй, куда шел… Не порти мне праздник жизни. — Праздник жизни? К доктору сходи, — предлагает Мак. Тон его голоса заставляет тебя приоткрыть глаза. Мак стоит у подножья дивана, вперив тебе в лицо гневный взгляд, как дуло винтовки. — Давно в зеркало смотрел? Ты, может, не замечаешь, но ты не здоров. Проверься на гепатит. Еще и пиздец этот называешь «праздником жизни». — Я беру от нее все. — У нее скоро нихрена не останется. — Чему быть, того не миновать. — И что это, нахер, значит? — Значит: нахуй иди! М-м? Мак шагает к дивану и высится над тобой, как над могилой. Расфокусированный рассудок едва улавливает движения. Не так чтобы ты не в форме, но скорость реакции прихрамывает, если не врубать красный уровень тревоги. А это требует предварительной подготовки. — Что ты сказал? — он берет тебя за ворот борцовки. — Я не расслышал. — Он дергает на себя. — Может, ты и про это забыл, но ты жив еще благодаря мне, хуила. Куда ты собрался, сука, а? Это чё? — он пинает полупустую дорожную сумку. — Думаешь, я за тобой ломанусь? — Не. — Ты, урод, думаешь, я за тобой ломанусь. Думаешь: «Мак — мой верный песик, найдет, прокапает физраствором», сука, удивить тебя? Хочешь сдохнуть — сдохни. — Ладно. — Ноги моей не будет в Вест Адамсе. Подохнешь там — я и на похороны не приду, если тебя найдут. Я по горло сыт, хватит. — Ладно, — ты медленно вдыхаешь и выдыхаешь еще медленнее. На мгновение представляешь, как какие-нибудь ребята из крипсов или латиносы скидывают труп в реку. Склабишься — обветренные, обезвоженные губы трескаются почти со звуком. — Поэтому ты здесь, да? Проторчал тут всю ночь… — Две. — Точно. Две, — ты приподнимаешь руки наподобие белого флага. Пальцы подрагивают — постуральный тремор. Классно смотрится с фиолетовыми тенями под глазами. С фирменной обаятельной полуулыбкой. Ну, ты не можешь не смотреться классно. Базовая база. — Ты уж извини, приятель, но для того, кто уходит, хлопая дверью, ты мальца задерживаешься… что-то мне подсказывает, что, когда я подохну, ты нарыдаешь ебаное море. Восхитительный, как лев, горящий, как вечный огонь. Близко тянуть к тебе руки больно. Бывает даже смертельно! Мак скрипит зубами. Ему и правда это настопиздело. Немая сцена — он стоит и смотрит — враз прерывается, когда кто-то сверху роняет занавес. Мак волочет вверх. Твоя спина отрывается от дивана, и ты цепляешься наполовину парализованной клешней за его плечо, чтоб удержаться в медвежьей хватке и не подать виду — ты слаб. Мак не так уж и не прав, если не сказать, что прав на сто тысяч процентов. Он держит в пригоршне ворот футболки, другой рукой обхватил затылок — и лицо его становится незнакомым, белым, с черными, как у паука, глазами. За спиной клубами дыма раскидываются серые крылья. Аварийные сирены. Колокола. Страх смерти размером с Титаник обрушивается на твою голову. Челюсть сводит, давление кубарем летит вниз, как сосулька с крыши многоэтажки. Кровь отливает от кожных покровов, вся уходит в желудок. Это вряд ли круто смотрится с фирменной улыбкой. Но все равно это круто. — Эй… — хрипишь. — Эй. Страх прорастет, метастазирует, высосет изнутри все соки. Что останется? Сам знаешь. — Хули ты ухмыляешься, сука? — Ты редко слышал, чтобы Мак так четко проговаривал каждый слог. Даже со скидкой на то, что глаза у него горят, и зубы трутся друг о друга. Он хочет до тебя достучаться. — Ты понимаешь, что с тобой будет? Как дохнут сидящие на игле? Когда сознание гибнет, галлюцинации на трезвую башку, и органы, к хуям, отказывают один за другим? — Видал парочку примеров… — голос еле проталкивается из глотки. — Что с тобой происходит — это еще цветочки, — Мак наклоняется к тебе нос к носу. — Ягодки будут позже. Ты себе не представляешь ад, через который планируешь пройти. Аве Ад. Аве Смерть. Венец мироздания, столп, на котором оно стоит, константа — это боль. Все в мире делается для того, чтобы избежать боли. Ну, по крайней мере, ты так полагаешь. Да упокой Господь твою душу. Апокалипсис скукоживается вскипевшим молоком, и в голове воцаряется сладкий туман. Иллюзия облегчения — после того, как тебя прокрутит в металлодробилке, за счастье и то, что по нервным окончаниям не хуярит кувалда. — Слушай, мужик… — ты делаешь тяжелый, порнографически длинный выдох. — Ну ты же знаешь, как я люблю тебя… после всего, что между нами было, я бы по команде тебе в жопу дал. Да? Ты ухмыляешься, а Мак — нет. Он смотрит, как мог бы смотреть на своего умирающего пса, гнавшегося за машиной и угодившего под колеса. Мак слишком часто кричал: «Фу» и дергал на себя поводок, чтобы не ненавидеть теперь весь ебаный свет. — Я бы за тебя пулю поймал, — кладешь трясущуюся, холодную ладонь на его мягкую щеку. Его зубы стиснуты так, что остается под вопросом, сможет ли он разжать челюсть. Ты смотришь с той самой любовью, про которую пишут песни. Ты и правда дал бы ему в жопу. — Но дело такое… ты королева драмы. А я король гребаных джунглей. Съебись, Мак, м? Ты бесполезен… ты тянешь меня назад. Чмокаешь его в губы. Проходит не меньше минуты, или часа, или дня, прежде чем он возвращается к жизни и, наконец, моргает. — Знаешь, — говорит, — я в тебя почему-то верил. И отпускает. Ты валишься на диван. Споткнувшись о сумку, Мак бормочет ругательства и пинает ее. Ты снова закладываешь руки за голову. Мак поступает единственно верным образом, следуя инстинкту самосохранения, как бортовой врач бросает сумасшедшего капитана на его тонущем корабле. Его грузная спина исчезает в темноте коридора. Ты пялишься, не мигая, широко раскрытыми глазами в его лысеющую макушку. На Маке футболка с принтом «Led Zeppelin». Она задралась на боках. На бледной коже рыжие волоски, как пух, и родинки. Крылья у него грязные, но все-таки белые — по ходу, с этого дня никого светлого рядом с тобой не останется. Любой психотерапевт сказал бы: отдохните. Сходите в зал. Оторвите себе ебло и положите его в морозильник. Все в порядке — если в металлодробилку закинуть последнюю мразь на планете Земля, и ей будет несладко. Расслабьтесь немного. Сходите к доктору, кроме шуток. Завтра новый день. Это не то «завтра», то «завтра» давно позади. Миллион завтрашних дней назад было приятно думать, что оно наступит, эта мысль была такой утешительной. Да, сегодня я все просрал, но однажды придет «завтра». Однажды оно не придет. Такие дела.

2

Заход номер два. Заход номер три тысячи миллионов миллиардов. Истинно счастливого человека, гласит Библия, можно определить по трагическому, исполненному одухотворения лицу, ибо он познал гармонию через страдание, смирение и душевную боль. Ты же можешь позволить себе улыбаться, ведь ты несчастен. Зубоскаль отражению в замусоленном зеркале, пока не треснет. Когда треснет, скалься еще шире. Надень солнцезащитные очки. Побрей голову. Купи еще один костюм. Набей еще одну татуировку. «Navy street» навсегда». «Я *сердечко* твою мамашу». Задницу Роми Рейн: по исполинской ягодице на большую грудную мышцу. «Позвони Маку» — и номер Мака. Позвони Райану. Поменяй воду в бассейне. Закажи пиццу, китайскую еду, тайскую еду — что хочешь, то и заказывай, с этим-то ты можешь что-то сделать. Тут-то у тебя есть власть, так уцепись за нее. Алви скажет: «Да ёб твою мать, не бросай трубку». «Где ты?» «Адрес, сука, говори адрес!» Алви на Безумном Юге, в Вест Адамсе, в «Нирване» — только вообрази себе такое. Охуеть не встать. На все есть своя причина, если происходящее — Божий промысел. Проси, и тебе воздастся. Напяль здоровенный презерватив поверх теплой одежды в сорокаградусную жару в этом белозубом, пальмовом океаническом пекле. Орда уборщиков со швабрами будут вытирать лужи пота, которые собираются под тренажером. Превозмогай. Господи, дай мне зубодробильного холода! Ты на полпути к высшей точке. Это будет феноменальное завершение: lasciate ogni speranza, voi ch’entrate. Рельеф — как у греческой статуи. Как у 3D модели. Объем легких — как у насоса. Втягивай. Втягивай. Втягивай. Зубоскаль. — Эй, братан, может, тебе уже хватит? Какой «братан». Какой «хватит». Ты чемпион. — В смысле, это чё? Кровь? Это ж нехорошо, наверно. Ну ху-уй знает. А может и хорошо. За месяц сушки ты скинул килограммов пять подкожного жира. Обезвоживание такое, что Эдди Холл упал бы в обморок. Наркотическим экстазом Господь награждает тебя за усердие, ты уверен. Влажные дорожки плохо втягиваются с влажных загорелых животиков с пирсингами в пупках. Пирсинги подмигивают блеском на солнце, как елочные игрушки. Как бриллианты-зернышки. Хотя тебе-то откуда знать, ты ни в жизнь не видел ни того, ни другого. У тебя по одному животику на каждую руку. Дженнифер пьет «Лонг-Айленд Айс Си». От «Текилы санрайз», которую Пенелопа потягивает из стакана типа «коллинз», за версту несет водкой. Выхлоп изо рта Пенелопы убьет младенца. Пенелопа нравится тебе больше Дженнифер. Но тут ты рушишься, как Боливар. — Оу, уау! Бож-же мой! — кричат они. — Детка?! Детка?! — Э, э!!! — кричит какой-то парень. Вы с ним, вроде, знакомы. Ты со всеми, вроде, знаком. Это, вроде, твоя вечеринка. Вроде, это вечеринка. От Иоанна, четырнадцать — одиннадцать: и пойдут сии в муку вечную, и дым мучения их будет восходить во веки веков, под гангста-рэп Западного побережья. Господи, дай мне бит! Палит солнце. Играет музыка. Пахнет водкой и барбекю. Земли полыхают, и рев тектонических плит заставляет думать о преисподней или преисподняя — о реве тектонических плит. Плиты расступаются, где-то в центре ядра Земли виднеются темные стены, сырые матрасы, и мертвая морда Рэнди на мгновение выныривает лоб в лоб к тебе. Музыку приглушили, теперь слышно только крики. Люди вопят: «Вызывайте девять-один-один», и «Ты чё, дура, он из UFC», и «Блядь, Боже» и «Боже, блядь». — Сука, какого хера?! Дай его телефон, ну его нахуй, я позвоню… — Бля, не могу! Он живой? Он живой, бля? Бля! Ты гладиатор в центре Колизея! Телефон Мака на спине навроде порядкового номера. Прямиком под татуировкой с Диллион Харпер, самозабвенно натягивающей Курта Локвуда на страпон из киберкожи. Вхуячивай кулак в морду Тревора Глиссона, который, между прочим, пришел на титульный бой с перевесом. Это не «Navy street», но да и какая разница — в UFC, если Дана доволен тем, как боец ему отсосал, допустимы вольности. Тут не надо питать иллюзий, Дана — полный мудак. Большой Джо — тот еще обмудок. В рефери «NSAC» направляют засранцев, которым плевать на все, кроме сохранности их собственных задниц, это тебе не «One». Но в UFC есть Херб Дин. Пока еще есть. «Одни» говорят: он тоже теряет хватку. «Другие» говорят: «одни» врут. — Стоп, стоп! — он батерфляем ныряет в спарринг. Комментаторы считают, что это последнее, что он в этой клетке делает — нельзя просто так взять и прервать мейн ивент в прямом эфире. При пересмотре записи комментаторы выясняют, что у Тревора сотрясение и перелом лучевой кости. Да он сам ее сломал. Когда накачиваешься колесами, и не ибупрофеном, что бы ни писали в «ARD» и «Correctiv», так, что можешь лечь под бетоноукладчик и мысленно цитировать Уитмена, какие уж тут цивилизованные бои. Цивилизованные бои… гладиаторы… зверь против зверя… делайте ставки! Кадр с моментом, на котором рука Тревора переламывается, показывают крупным планом в рамке, над которой сияет: «ПОВТОР». Крутят не меньше трех раз. Ролик на «Youtube» набирает просмотры раньше, чем стихает хруст кости. Чем стихает визг Пенелопы. Или это Дженнифер? Или Кристина? Что еще за «Кристина»… Ты стоишь, уперев руки в бока, пока Тревора пакуют на носилки. После ивента агент предложит тебе завести инстаграм и твиттер, ведь теперь ты звезда. Люди хотят, чтобы ты выкладывал фото, рекламировал спортпит, модные трусы и лосьон для тела. Ломал руки другим парням в прямом эфире UFC. Чтобы тебе ломали руки. Ты крутой. Это теперь твоя жизнь. Все, что с тобой происходит — давно не жизнь. Нейту бои не нравятся. Он следует по твоим стопам, по стопам отца, убеждая себя, что это изъявление его воли. Он даже не хорош — куда ему до тебя, он не зверь, он хороший парень. Он, как это говорят, попросту не умеет ничего другого. Не знает лучшей жизни! С-с-сука. Интервьюер спрашивает: — Как вы оцениваете вред MMA для здоровья? И ты отвечаешь притчей про хлеб. — Да, но а в долгосрочной перспективе? У него на бэйдже написано: «Сэмюэль Мэтьюз». И ты отвечаешь: Сэмми, в долгосрочной перспективе не уцелеть никому. Представь себе кладбище, на котором похоронены все, кто когда-либо умирал. Представь эти миллиарды миллиардов кусков унылой трухи. Килотонны и килотонны остеоцитов. Представь себе пятое измерение. — Пятое измерение? — Пятое измерение. — Позвольте, а что за пятое измерение? — Это ебаная перспектива, Сэмми. — Когда вы приняли решение убить себя? — Чё? — Я поинтересовался: как вы справляетесь со стрессом после гибели вашего… — Чё? — Спасибо, мистер Мэтьюз! Следующий вопрос чемпиону? Дама в белом, слева? — Нет-нет-нет, Лиз, подожди с ебаной дамой слева! ЧЁ ТЫ СКАЗАЛ?! — Мам, смотри, это он, это он! Мам! — Извините… можно с вами сфотографироваться? — Конечно! Американская мечта. Если б ты в своей жизни чего-нибудь добивался, больше добиваться было бы нечего. Позвони Маку, скажи, что, если он достанет и тебе этой херни, которой уработался Тревор, ты сделаешь ему предложение. Мак, тринадцатый апостол, позывной «Эфедринова благодать». Он же нахуй тебя послал, если ты все правильно помнишь. Или ты его. Кто-то кого-то послал. — Тихо. Ну, хватит, сынок. Успокойся. Приди в себя, чтобы как следует проблеваться. Унитаз холодный, но в некоторых местах теплый, потому что его сжимают руки. Узловатые пальцы. Здоровенные лопаты. Чьи это, интересно. — Давай, малыш. Все будет хорошо. Давай, малыш! Да! Да! О! Да! Давай, малыш, ложечку за маму. Унитаз падает. Потолок обрушивается в лицо. — Смотри на меня, блядь! — удар. — На меня! — удар. Звук щедрой оплеухи заглушает рев толпы. Перекрикивает громкие вспышки камер. Взрывает гул хлещущего ветра. Подавляет треск, с которым ломается кость в руке Тревора. Звук повторяется. Сквозь разлом в тектонических плитах проступают голые стены, бетонный пол — из-за слоев грязи не понять, какого цвета, — разбитый умывальник; обоняния касается аммиачная вонь. Бедняга там так и валяется… Звук повторяется снова. Может, действительно, открой глаза и смотри на него, блядь? — Где я? — раздается высоковатый баритон малознакомого обдолбанного пидораса. Хнычущего тонкоголосого полудурка. Пальцы мертвой хваткой вцепились в чье-то плечо. — Господи, позови Нейта… он видел бой?.. Видел? А? — Да видел он, видел. Тихо. У кого-то разрывает голосовые связки. Сейчас взорвутся, и будет кровавое конфетти, и слышен один хрип, словно инквизиция изгоняет Дьявола. И как в том фильме с Моникой Белуччи: один парень пиздит другого по голове, пока от головы не остается только половина. Еще и горло болит, как будто в него раскаленный хер воткнули. Господи, дай мне терпения. Господи, дай мне. Ну дай. Залей земли «Hugo Boss» и чиркни спичкой! «Не останется даже углей». Американская мечта… долгосрочная перспектива… Потолок и стены смыкаются наподобие гробовых досок. — Тише, тише. Спокойно. Успокойся. Я с тобой. — Нейт? — Нет, это Алви. Дыши. Понял? Говори со мной. — Где я, пап?.. — В жопе мира, сынок. — Вест Адамс? — Вест Адамс. Алви на Безумном Юге… — Чё происходит? — Ты передознулся, чё. Сука, чем так воняет? — М-м… это Рэнди… — Рэнди? — Р-рэнди. Тоже… передознулся. Алви оглядывается. Замирает. Издает: «Бля». Толща океанских глубин утаскивает тебя внутрь. Где-то у экватора. Где-то у Бермудского треугольника. Ты словно крошечный, миниатюрный белый член, исчезающий в подобной тоннелю метрополитена ниггерской глотке. До самого пищевода. До желудка и кишки. Ты едешь, как в поезде, прямым рейсом из жизни. По нынешним временам никто не удивится, если Морган Фримен — Иисус. Ты просачиваешься в канализационный люк. Смерть разбирает тебя на пазлы, а те — на молекулы, а те — на атомы, а те — на кварки, а те… и что еще за «Нейт». И вот ты на кладбище с килотоннами килотонн. В пятом измерении. С Рэнди и… Пятое измерение — это то самое, до рождения. Такие дела.