Голгофа

3

Доброе утро, Вьетнам! О, Пресвятая Дева Матерь Божья. День Сурка. День Сурка. День Сурка. Найди себя в незнакомой постели среди влажных, скомканных одеяла и простыни. Посмотри вокруг. Обнаружь перевернутые вверх-дном стол и тумбу, разбитое зеркало с темными пятнами среди торчащих зубцов, свои опухшие, запекшиеся до черноты кулаки, мятые огрызки своей одежды. Удивляться таким вещам несподручно. Давно вышло из привычки. Ты удивился бы, проснись ты там, где помнишь, как уснул. Всё происходящее — божий промысел, проси, и тебе воздастся; да, да, пизда. На полу у кровати лежит Алви — это не удивляет. Пояс чемпиона наполовину свисает на улицу с разъебанного подоконника — конечно. На Небеса не похоже. Не похоже на Чистилище. Ты застрял на Земле. Тут главное — не реветь. — И побеждает… но-о-овый чемпион в полулегком весе! Приветствуйте чемпиона, дамы и господа! В тридцать можно схватить инфаркт, когда Херб резко вскидывает твою руку. Особенно, если ты с отходов сидишь в постели, потный и еле дышащий. Тут главное — зубоскалить. Господи, дай мне бурных оваций! Публика ликует. Парадное настроение. Хрусталь с виски и шампанским, серьги, ожерелья, рога, крылья отражаются в твоем оскале на тридцать два. Мир поделен на куски и полнится зловещими предзнаменованиями. Испанскими карнавалами. Богоявлением. В темной Вселенной, в темном доме, в темном углу темной спальни Господь салютует двумя пальцами. Международный знак «мира». Господь ютится во тьме у подоконника и искоса на тебя глядит. — Уж прости, сын мой, — начинает он свою волынку. — Сказал бы, что приложил руку к твоему чудесному пробуждению, но, на деле, у тебя чрезвычайно крепкий организм. Я даюсь диву. Нет, не пойми неправильно — ты не самоубийца… ты, с одной стороны, слишком для этого слаб, и, с другой, слишком ссыклив — но раз за разом такие дозы, да такие богопротивные вещества… ох. По крайней мере, местный центр изучения биологических ресурсов найдет в тебе любопытный экземпляр. Из всей этой хераборы ты разобрал только «чудесное пробуждение». О да. Ты — чудо света. В попытках вернуться в объективную реальность припоминаешь свой график. Через три недели бой с тем парнем, что на пресс-конференции ни слова не сказал по-английски. Три недели пробежек и кроссфита. Кардио и силовых. И свинг-джеб-кросс-хук. Столько спидов, сколько можно сожрать. Ты намажешь этого ублюдка на канвас. Ровным слоем, как масло на хлеб; ты накажешь его за все мирские грехи. У ролика на «Youtube» будет как минимум миллион просмотров. С подачи агента тебя прозовут: СЕКСУАЛЬНЫЙ ДЬЯВОЛ. О да. Отлично. О да. Отлично. Потом ты отправишься в профессиональный реслинг. Возродишь Эру Отношения. Станешь новым Мэнкайндом. Возродишь рейтинг R. Это будет Второе Пришествие Люцифера, хардкорного рока, посреди детского сада. Посреди Ада. Свесься с койки, нащупай сонную артерию на шее Алви. Как почувствуешь стук, выпусти воздух из легких и катись обратно. Катись к хуям. Господь покачивает головой, с выражением, исполненным тяжелого сострадания. Нимб светится над его макушкой, над развевающимися бронзовыми локонами, уложенными один к одному, пасмурно и устало. Белые люди первого мира сотворили Господа по своему образу и подобию. Нет ничего прекраснее его лица, сошедшего с икон. Тебя вдруг пронзает мысль: ему не хватает попкорна. Картонное ведерко появляется у него в руках. — Знаешь, что я думаю? — спрашивает Господь, загребая горсть. Он знает, что ты рот ебал того, что он думает, но его это не волнует. — Я думаю, ты вовсе не хотел покончить с собой. — Он проглатывает и отправляет в рот новую горсть. — Ты… мхм… надеялся, что это случится — безболезненно и случайно, на пике героиновой эйфории, но… — не прожевывая, он заряжает новую горсть. — Это не было твоим серьезным намерением, — его греческий анфас раздут набитыми защечными мешками, но он запихивает туда еще горсть. — Я думаю, ф-то ты ф-се е-шо и-шешь поводы, ф-тобы вмазаться. Истинно гов-форю тебе… Он совершает глотательное движение, ком попкорна преодолевает его верхний сфинктер и едет вниз в лифте пищевода. Он внятно говорит: — Пока удовольствие от наркотиков сильнее страха и душевной боли, путь к очищению перед тобой даже не маячит, сын мой. Ты смотришь на него, как на полного идиота. Клинического дебила. Говоришь: — Жри. Пропущенный лоу-блоу. Но Господь зла не держит. На самом деле, удовольствия нет. Это инерция, вышибающая не пристегнутого водителя сквозь лобовое стекло на скорости, в пару раз превышающей допустимую. Правилами дорожного движения. Автомобилестроительными компаниями. Здравым смыслом. Это физика, закон Ньютона — с ним нихера не сделаешь. Самоубийство в замедленной съемке, как сцена из тупого ситкома. Отсчет до соприкосновения с камнем: три, два… пауза. В ней ты и застрял. — Не лги мне, — говорит Господь, — ты просто трус. — Шел бы ты… — Трус! — Господь швыряет ведерко в стену. Попкорн разлетается фейерверком. — Признайся же! — вопит он. — Признайся и попроси! Моли о спасении, и я сохраню тебя от всякого зла, буду охранять выхождение твое и вхождение… Гремит гром. Зигзаги молний бьют с потолка. Ты вздрагиваешь всем телом. Из глаз Господа бьет прожекторный белый свет. Ты морщишься и накрываешь лицо ладонью. — Седьмой стих… — кашляешь. — И ты это, бля, серьезно. Господь жмет плечами. Мол: «Ну а что?» Тихий голос Алви доносится с пола: — Я за тебя возьмусь, Джей. Хватит. Отец дал тебе имя. Джей. Джей Я Всех Переживу Кулина. Джей Когда Я Наконец Сдохну.

4

Джей едва не переебывает себе лодыжку, скатываясь с кровати. Когда он дерьмо-мешком валится на пол, Алви приподнимается, затаскивает его обратно и устраивается сзади, со спины взяв в захват такой, что не дернешься. Его тело температурой градусов в сто пятьдесят, как нагретый солнцестоянием песок Сахары. — Я устал, — Алви изъясняется с трудом. — Можешь орать, но ты не уйдешь. — Ты мне хером в жопу уперся. — Заткнись нахуй. Спи. Псалтырь тридцать три — девятнадцать: Господь близок к тем, чья гордость утрачена, и к тем, чей подавлен дух. Покорись, и будет тебе благодать Господня, и позаботится он о тебе, и манною напоит. Интересно, есть ли у него плетка. Вся эта схема отдает стандартным набором правил БДСМ. — Поосторожнее с ассоциациями, — предупреждает Господь, скрещивая на груди руки: пальцы пианиста, ногти поблескивают френч-маникюром. — Да я не всерьез про плетку. — А я и не про нее. Не сравнивай меня, — Господь кивает на уткнувшегося в подушку Алви, — со своим отцом. Ты уже не ребенок, чтобы допускать такие ошибки. — Ты и сам не всепрощающий магический герой из самого древнего… бля… фольклора. Если дети и верят в святость и всесилие родителей, — говорит Джей, — то они думают про Капитана Америку. Алви дышит ему в затылок. Джей чувствует жопой его вялый хуй. Если это не девятый круг Ада, то Джей не знает, что это. В своем познании он преисполнился достаточно, чтобы принять что угодно. Алви, проявляющего заботу. Как он умеет. Как он не умеет. «Не сравнивай меня со своим отцом», говорит. Сказал так сказал. Джей вырубается.

5

Он врубается, чтобы увидеть, как Алви приносит бумажные пакеты с едой из ближайшей жральни и упаковки с банками пива. Ставит на тумбу телевизор, но отключает интернет. Роняет на стол плейстешн и несколько дисков с херней вроде «Killzone». Устанавливает на дверь замки. В соседней комнате смартфон Джея разрывается до тех пор, пока Алви не отключает его. Звонок не стихает. — Ладно, — Алви кладет смартфон на плед рядом с Джеем. — Вот так. Никто не звонит — я вытащил батарею. Включи телевизор. Джею хватает телевизора в голове. — У меня бой скоро… ты прикалываешься, если думаешь, что я охуенно тут подготовлюсь. — Какой еще бой? «Какой еще бой». Алви выглядит спокойным, как танк. Как когда сказал: «Да видел он, видел». — Бой за титул был в мае. Сейчас сентябрь. Если ты не подписался на какую-нибудь чернуху в Вест Адамсе или, не знаю, сраном Бруклине, в чем, учитывая твою форму, я сомневаюсь, боев у тебя не предвидится. — А… — Пояс? Что, не помнишь нихуя? — Алви выгибает левую бровь. — Реальности спутались, сынок? Джей закладывает руки за голову. — После титульного боя ты забрал пояс и исчез, — говорит Алви. — Нам пришлось выкручиваться. По официальной версии, ты сломал ногу. Перелом похоронил твою карьеру. Никаких обещаний «вернуться в лучшей форме, чем когда-либо» — ничего вообще. Хорошо, что без скандала, — он потирает лицо и, сам того не зная, стирает непробиваемую маску, оставляя усталость. — Я уж не говорю, что ты кинул Лизу — хер с ней, но теперь ты проебал всё. Джей морщится: — Чё… — Хуй через плечо. Я звонил тебе каждую неделю. Ты взял трубку один раз. Ко мне приехал Мак, сказал, что ты в Вест Адамсе, но где конкретно — он не знает, знакомых у него там нет. Слышишь? Даже у Мака в этой дыре… похуй. Он дал несколько адресов. Мы с Райаном объездили шесть притонов, — Алви умолкает и подавляет выдох. — Джей, это пиздец. Тебе нужна помощь. Джей нацепляет усмешку. — Походим к твоему психологу вместе? — Да хоть бы и так, твою мать. Ты, полагаю, охуенно удивишься, но терапия порой помогает людям. — Знаешь, что я думаю? — Джей подкручивает усы. — Чтобы сидеть и сорок минут распинаться о своем дерьме, наблюдая, как проплаченный эскулап за тобой записывает, как будто не клал на это с прибором… надо быть охуенным дерьмолюбом, Алви. Ебаные офисные акулы, клерки, домохозяйки, любой уважающий себя хуесос платит сто тридцать баксов за сеанс, да это новый способ самоутвердиться — вот так дохуя я значу, парень окончил Хопкинса, чтоб обкашлять мои пиздострадания… Видел когда-нибудь, чтобы наркоманы и самоубийцы ходили на эту хуйню не по решению суда? Чтоб жаловались на занятое место на парковке, или, бля… — Джей, — Алви приподнимает ладонь, — завали ебло. — Есть два типа людей — ты же помнишь ебаных греков — «сильный делает, что может, слабый терпит, что должен»… есть еще третий — «пиздло треплется о том, с чем нихуя никогда не сде…» — В жопу эту философию малолетнего нигилиста, — перебивает Алви. — Тебе тридцать, у тебя есть дочь. У тебя есть — была — работа и ты… — Эми встречается с финансистом из их элиты счетоводов, у него в Висконсине свой филиал, — говорить Джею становится трудно. Челюсть сводит немилосердно. — Слышал, он спускает ползарплаты на «барби» и плюшевых мишек. Я открыл накопительный счет для Майи, доступ к нему она получит, когда ей исполнится двадцать один, — он возводит руки к потолку. — Да здравствует новая ячейка общества! — Ну да. Ты не безответственное хуйло, ты обо всем позаботился. Алви смотрит на затонувший пиратский корабль, проплывая мимо на своей белой яхте. Джей посмеивается. — Пособие… пособие по потере кормильца в наши славные социально ориентированные времена — это неплохая прибавка к семейному бюджету, позволь заметить. — «Потеря кормильца»? Возьми себя в руки. Докажи ей, что… — Я бился в эту стену, как баран, и бился бы дальше, но сперва надо где-то достать бронекостюм… в последний раз отец Эми встретил меня с ружьем. Он пальнул по ограде — бля буду, видел, как расхуярило стайку воробьев. Не исключено, что я был не вполне в кондиции, но, знаешь, это был уже третий раз… — Джей вдруг слышит себя и умолкает. «Твой брат звонил мне, — говорит Эми. — Сказал, чтобы я перезвонила тебе. Что ты хотел услышать мой голос». — Да не хотел я слышать твой голос, — вздыхает Джей. Мы вернем этого ребенка. — Я пытался, — Джей разводит руками. — Клянусь, честное слово. Даже больше скажу: я поеду туда снова. Я буду ездить в сраный Висконсин, пока мои ноги ходят! Да, да. Еще ты клялся себя убить, если со мной что-то случится. В затылке простреливает так, что впору вынимать пулю. — Что… — Алви сводит брови и осекается. Он садится на кровать, трет рот и кладет ладонь Джею на бедро. — Ладно. Слушай. Дерьмо случается, это не обязательно должно привести к… Джей прерывает его, подняв указательный палец в жесте, означающем: сейчас будет охуенная китайская мудрость. — «Если кто-то хочет умереть, вам его от этого не отговорить. Это ебаная миссия». — О как. Запоминаешь мои слова. И что? Будешь ставиться грязными иглами по занюханным притонам, пока не подхватишь СПИД или гепатит? Охуенный план, Джей. Джей кладет затылок на подушку и тепло улыбается. Святые угодники, Алви. Нужно было почти сдохнуть, чтобы получить это трогательное: «Мне не насрать на тебя, сынок». Джей бы всплакнул, да сушняк не даст. Алви оглядывается на Господа и возвращается к Джею. Оглядывается еще раз. — Ты куда смотришь? Ты там что-то видишь? Джей всё улыбается. Улыбается так, что деревенеет. — Ладно, — Алви потирает глаза. — Останешься со мной. Все будет хорошо. От Иоанна одиннадцать — двадцать пять: Я — воскресение и жизнь, кто уверует в Меня, тот будет жить, пока не сдохнет. Или как там… — Завтра будет лучше. Джей хмыкает. — Говори себе это почаще.

***

Когда Джей разбивает окно и вываливается наружу, он хромает — в колено воткнулся кусок стекла. Алви догоняет его уже на проезжей части. Скручивает, заламывает руки за спину, будто он солдат SWAT, а на Джее пояс с шестью килограммами тротила, и он вот-вот разразится воплем: «Аллаху акбар». Когда валит его на колени, Алви прикладывает достаточно усилий, чтобы Джей сквозь боль почувствовал себя беспомощным младенцем. Алви тяжелее и сильнее него. Алви — Бог. Джей — Божий сын. Папин бродяга, мамин симпатяга. Джей кричит: «Ладно! Хватит! Харе уже, я сказал!» Алви вздергивает его за скрученные руки и волочет в дом. Джей пытается идти, но спотыкается и падает. Встает, спотыкается и падает. Проезжающий мимо «Renault Duster» тормозит на обочине. Из него вылезает латинос. — Э! — орет он. — Ты что это делаешь, мужик?! — Все нормально, — бросает через плечо Алви. — Это мой сын. Понял? Езжай, бля. — Воздаяние делающему вменяется не по милости, но по долгу! — кричит Джей. — Вы будете благословенны, мистер… неравнодушие вознаграждается — да, сэр! Латинос поправляет кепку и садится обратно. От греха подальше. Чур меня, чур! — Ты что, — спрашивает Алви, — Библию читал? — От корки до корки, — склабится Джей. — Экклезиаст, Иова, Новый Завет. Я прочел все… но не по порядку. — И как оно? — Ебаная многовековая конспирация, Алви… святоша все спиздел. — Иди, — Алви толкает его в спину. Хмурится. Или щурится — солнце поутру ослепительное. Сентябрь до него еще не добрался. — Какой, в жопу, «святоша»? В «Нирване», в Вест-Адамсе — недостроенном духовно-просветительском центре, облюбованном пропащими хуесосами — пахло дешевыми блантами, отсыревшей штукатуркой и застарелым потом, и ночами дальше собственного носа нихера было не увидеть. Из засаленного окна долбил единственный луч, пробивался сквозь веками не мытое стекло — падал на участок страницы. Джей двигал книгу, чтобы читать. Как-то ночью отправился к праотцам Рэнди. Утром Джей выволок его тушу в центр подвала и сидел на ней, как ебаный Аристотель. Обучая вставших в круг дармоедов, он декларировал: — Я — всё: всё выходит из Меня и все приходит в Меня! Расколи дерево, Я — там! Подними камень — ты найдешь Меня там! Библию ему посоветовал почитать один священник из Епископального собора Святого Иоанна. Джей уснул под церковью и послал его, когда тот его разбудил — и этот парень в сутане с сияющей колораткой так и сказал: «Слушай, я не буду вызывать копов, а ты попробуй почитать Библию. Это поможет». Но до того, как он это сказал, и до того, как Джей уснул около той облупленной лавки под Епископальным собором, они встретились на пересечении Фэйрфакс авеню и Венецианского бульвара: Клык и Роллс Ройс волокли тушу Рэнди в сторону временного обиталища, Сет и Дафна, взвинченные, в обнимку волокли друг друга; в рюкзаках — героин на три дня и чистые шприцы. Именно тогда этому придурку потребовалось подойти и рассказать им о спасении. Когда Клык и Роллс Ройс, свалив Рэнди на обочине, вышли поприветствовать служителя Господа и объяснить, что распятий не носят, Джею пришлось вырубить обоих, чтобы спасти долбоебу жизнь. — Пиздуй отсюда, — пропыхтел он, пока Клык, мордой в асфальт, брызгал слюной и выл от боли в вывихнутой руке. — Я не… я… я только хотел… — ПИЗДУЙ ОТСЮДА НАХУЙ! Позже, возле Собора, задрав голову и щурясь на солнце за спиной Джея, священник спросил: — Твой брат, он был хорошим человеком? — Кто говорил про брата? — Ты говорил, сын мой. — «Сын мой», — Джей расплылся в улыбке. — Нет, подожди. — Он опустил голову и поработал над тем, чтобы не засмеяться. Вскинул взгляд вновь. — Тебе хоть двадцать один есть? — Послушай… вот, — священник стал копаться в сумке. — Попробуй почитать Библию. Это поможет. Если смерть брата гложет тебя… — Посмотри сюда, — Джей склонился к его лицу и обхватил за плечи, лучезарно улыбаясь. — Похоже, что меня что-то гложет? Кроме героина. М? Я тебе сам отвечу: нихуя экзистенциального, о чем написано в твоих книжках, отец. — Там написано многое, — священник неловко улыбнулся. Щеки его налились румянцем, как херовы помидоры. — Там можно найти ответы на многие вопросы. Держи. Глядя в эти чистые, искренние, озерно-голубые глаза, излучающие какую-то зубодробильную доброту, Джей понимал Роллс Ройса. Он понимал Клыка. Он понимал каждого пропащего хуесоса, жаждущего уничтожить все хорошее, что есть в мире. В мускулы было будто жидкого металла залито, ультрамариновое небо раскинулось на миллиард квадратных километров и прицельно хуярило ему в глаза, сквозь них добираясь до потрохов и подпаливая кишки. У этого уебка была почти под ноль бритая башка. Европейская рожа без единой царапины. Пухлые губы, как у дорогой соски. Он был вроде как не отсюда. Он был из мира, где подобные Джею не удостоились бы чести и чистить ему ботинки. Красивенький, — вдумчиво окрестил его Джей. Святоша. От других подобных ему Джея отличала выдержка. Звериная. Невозможная. Он бы не ударил этого парня. Вместо этого он замахнулся и зашвырнул книгу до самой церковной парковки. — Я дам другую, — сказал этот полудурок. — Только ее не выбрасывай. Ладно? — Ладно. Джея дернуло, когда в левом ухе раздался звон. Небо стало рушиться на землю. Он прикрыл глаза и переступил с ноги на ногу, кашляя в кулак. — Приходи в церковь, пожалуйста. В любое время. Мы будем рады. — Мх-м. — Слушай, я… — священник потоптался на месте, будто не зная, куда себя деть. — Пока ты лежал здесь, я занес свой номер в твой телефон… теперь и твой номер у меня есть. «Скорую» вызывать не стал, но буду рад, если ты меня наберешь. Если тебе понадобится поговорить. Или помощь какая… Священник сделал полшага назад, сцепляя руки за спиной. Джею запомнилось его испуганное лицо. Может, парнишка просто уловил эфир с прямой трансляцией из Ада. На одном из каналов в глазах Джея. — Я ничего такого не имею в виду. Просто, если тебе понадобится что-нибудь… поговорить или… ты же мне помог тогда, помнишь? Праведник тщательно вникает в тяжбу бедных. Он и дьявола пустит на порог церкви, если тому хуево — даже не сомневайся. Не выдерживая прямого взгляда, священник уставился в нагретый грунт. Ему явно было некомфортно. — Вали, — Джей услышал себя и моргнул. Отступил, потирая веки, и тяжело вздохнул. Уходя, священник сказал себе под нос: — Церковь принимает всех. Еще бы. — Аминь, — помахал ему Джей. Он стоял с этой хуйней в руках. Смотрел вслед священнику: дурак пошел подбирать брошенную книгу. Достал носовой платок. Протер ее от грязи — недавно шел дождь. Убрал в сумку. Джей поморгал еще. Когда святоша скрылся, он встряхнул башкой и пошел в другую сторону. Эту Библию он прочел. Остальные докупил сам, по десять, по двадцать баксов. Даже в Библии короля Иакова за сорок девять девяносто девять ответов не было. Сегодня совсем другой день — разве что небо вверху все то же. Алви давит на затылок всем весом, обрушивая на колени, пока не вжимает щекой в порог. Боль в спине, перерубленное дыхание — не иначе, так чувствуют себя ссаные говяжьи стейки промеж золотистых кунжутных булок. Медиум-рер. Родное чувство. Хоть плачь. Сквозь полотно слез Джей смотрит в коврик для обуви, под которым засел Господь. Алви шипит и предостерегающе заламывает ему руку, коллатеральная связка трещит по швам. В ней тоже сидит Господь и пищит: «Сука, больно!» — Ну-ну. Спокойно. Спокойно, блядь! Ты никуда больше не съебешься. Понял? Понял меня, сука? О да. Понял-понял. — Это пройдет, — цедит он. — Переломаешься пару дней, и пройдет. Санитарами в психбольницах и клиниках, специализирующихся на лечении наркозависимости, работают крепкие мужики — Рэнди знал не понаслышке. Говорил, псих или нарик в ломке, весящий килограммов шестьдесят, на раз-два раскидает медперсонал целого отделения, и перед тем, как вкатить ему бутирофенона, его требуется каким-то образом обезвредить. Джей раскидал бы футбольную команду. Но Алви ему не взять. Алви — Бог. От Иоанна, двенадцать — девять: и низвержен был великий дракон, древний змий, называемый дьяволом и сатаной, обольщающий Вселенную. — Тихо, — Алви рычит сквозь зубы. Он сидит на заднице Джея, его ноги — что кандалы. — Я тебя задушу нахрен. Угомонись, сука. Джей подозревает, что древний змий не был низвержен — он был на отходах. Бог сидел у него на заднице. — Вот так, — Алви слегка запыхался. — Спокойно, малыш. Да? Тихо. Джей стискивает зубы. Представляет в своей крови пинту атаракса. Сатанинский хер в своей жопе. Рэнди говорил, в рехабе они такое делали: ты лежишь, слушаешь звук прибоя, и психиатр, нога на ногу сидящий в ротанговом кресле и потягивающий «Эрл Грей» или подобную хуйню, диктует: «Вы освобождаете от напряжения сухожильный шлем. Грудино-щитовидная мышца превращается в жидкость. Ваш трицепс сидит на кости, как ком сладкой ваты. Позвольте себе по-настоящему расслабиться впервые в жизни». О да. Научитесь получать удовольствие. Джей зубоскалит, успокаивая сбившееся дыхание. Принимая ощущение наполовину выбитых локтевых суставов. Завязанных узлом позвоночных артерий. — Молодец. Всё. Пойдем, осмотрю твою ногу. Эй… ты что, плачешь? Алви помогает ему подняться. Заглядывает прямиком в морду. Кладет ладони ему на шею, поднимая башку, утирая пот. — Смотри сюда. Сфокусируйся. Что с тобой такое-то, а? — Ничего, — отвечает тот. Крутит пальцем, глядя вверх. — Светобоязнь. Сраное солнце… оно всегда так хуярит, или это все-таки Армагеддон? В течение секунды что-то светлое затухает в глазах Алви. Он покачивает головой и толкает Джея в проем. По правде говоря, дело тут не в необходимости переломаться. Дело не в героине. И оно явно не нескольких дней. Джей, если серьезно, не хочет умереть. Он хочет прекратить умирать. В замедленной съемке, и конца и края этому не видно. Господь любит такие фильмы — неясно, когда там титры. У главного героя до последнего остается шанс спастись. Как всегда, как Мюнхгаузен, вытягивающий себя за волосы, главный герой спасает себя, как Брюс Уиллис — мир. Как Рики Мартинес отсасывает свой хер. Как хомяк бегает, бегает, бегает, бегает в колесе, а потом ему удается выбраться. И он запрыгивает туда снова. Это кино — дерьмище. Зрителям станет плохо на середине сеанса. А кинопленку зациклило на повтор, на три тысячи миллионов миллиардов оборотов, как новых начал на пути к концу. Ни дать ни взять, цикл Сансары. У тебя светобоязнь, а ты пялишься на солнце. Взлет и падение. Сперва тепло, через миг ты горишь. История жизни. Хотел согреться — сгорел к хуям. В спальне проветрено, но по-прежнему темно. Алви заваливает Джея на кровать, стягивает его «найки», обшаривает с головы до пят резкими, сухими движениями — будто всю жизнь отпахал в полицейском участке — наручником приковывает его запястье к спинке, чтобы Джей не съебался, пока он ищет аптечку. Алви вынимает стекло и обрабатывает рану. Зло бормочет: — Тут зашивать надо. Он зашивает. Накладывает стерильную повязку. Дело долгое, и Джей, наполовину здесь, наполовину под копытом у Минотавра, изучает его. Черная бахрома ресниц на веках. Мускулатура годится для анатомического учебника. Взгляните-ка: медбратик из офисного персонала доктора в UFC. Давал клятву Гиппократа. Спустился с Небес, чтобы исцелять смертных. Джей занят тем, что дышит. С кончика носа падает капля пота. Тело занято процессами детоксикации и борьбы за жизнь — процессор выжимает максимум и справляется. Цикл Карно, ни дать ни взять. — Эй, пап, — в голосе прорезалась приятная певческая хрипотца. — Знаешь, сколько родителей запороли жизнь детям? Алви не ведет бровью. Джей втягивает носом. Сейчас или никогда. Он склоняет голову на одну сторону, потом — на другую. — После Ивана Грозного для этого придумали термин. «Филицид». Их много, таких историй… Алви предупреждает: — Закрой рот. Где-то очень далеко раскатывается удар грома. Джей не моргает и улыбается. — Я плохой отец, потому что ты был плохим отцом — потому что твой отец был плохим отцом. Знаешь… будь у человечества методичка, как воспитывать здоровых членов общества, смертей на парковках перед сраными барами было бы куда ме… Последняя нота скользит в ультразвуковое «си», когда тяжелый вес хоронит под собой Джея. Гроза обваливается на город. Алви стоит над ним на коленях, сжимая бедрами, и мошонка Джея инстинктивно втягивается в брюшную полость — приводящими мышцами Алви расквасил бы мерзлый арбуз, тут к гадалке ходить не надо. Увесистая ладонь сдавила горло, и Алви занимает собой все пространство: сверху, снизу, внутри и со всех сторон. Гнев Божий. От Алви разит яростью. А Джею холодно, будто он в морозильной камере. — Не смей трогать эту тему. Не еби мне мозг. Не открывай ебало, если причина этому не голод, жажда, или тебе нужно поссать. Ты меня понял? Глядя в его зеленые глаза, Джей целиком чувствует себя, как освобожденный от напряжения сухожильный шлем. Открыть рот кажется невозможным. В воображении появляется тот священник. Он усталым жестом проводит ладонью по бритой голове. Он подавляет вздох. — Значит, поговорить тебе все-таки было нужно. Джей замечает поразительное сходство между ним и Господом, стоящим в углу спальни. Еще этот парень напоминает Нейта. Джей на секунду задумывается, засыпал ли он когда-нибудь у Епископального собора Святого Иоанна. Отмудохал ли Клыка за кого-то реального или за призрака. Идет ли снаружи дождь или светит солнце. Действительно ли он здесь, в этой перевернутой вверх дном спальне, прикованный к спинке кровати, пытается запустить у себя инстинкт самосохранения — если Алви решит его задушить к хуям. И думает: «Да». «Да, твою мать, я здесь». Говорят, ради спасения жизни можно наплевать на законы физики. Чудесным образом исцелиться. Все знают эти истории про парализованных людей, усилием воли начинавших ходить и бегавших марафоны под сопливые восторги прессы. Все знают про Лорен Корнаки, поднявшую двухтонный автомобиль, и все знают, что на деле она подняла пару сотен кило, учитывая, что машина стояла на трех колесах и вес ее был распределен как нельзя удобней, — но все-таки это впечатляет. И тут до Джея доходит: Лорен спасала своего отца. Если б она сама лежала под этой херовой машиной, ничего бы у нее не вышло. Как обычно, Джей все делает неправильно. — Твой брат мертв, — подает голос Алви. — Смирись с этим. Мне похеру, как ты будешь жить. Мне насрать, как долго ты будешь приводить свою башку в порядок. Пусть это займет год, два, десять — ничего, Джей, будешь со мной, будешь выходить из этого дома только со мной за руку до тех пор, пока я не решу, что ты в порядке. Пусть на это потребуется вся моя сраная жизнь. Понимаешь? — Топить своих щенков — лучше сразу обоих, — поддевает Джей. — Я чувствую себя брошенным… Алви сжимает сильнее, и говорить не получается. Свет в голове Джея глушится. Кое-как дышать можно, но передавленные артерии грозятся кислородным голоданием секунд через тридцать. — Придурок, — Алви ослабляет хватку. — Никто не будет тебя топить. Я люблю тебя. Ты всё, что у меня есть. — Ну да, — выцеживает Джей, посмеиваясь. — Извини. Он толком не знает, за что извиняется. И почему ржет. Алви отпускает, но с места не двигается. Воздуха в комнате мало. Пахнет «Hugo Boss» и утечкой газа, и Джей дышит тем, что еще осталось. Алви кладет ладонь ему на лоб, широко ведет по башке и клюет сжатыми губами в макушку. Алви включился в работу над своим проектом, он охуительно вдохновлен. Все еще сидя на бедрах Джея, он берет его запястье, висящее в наручнике, и осматривает свежую гематому. Рука у него тяжелая и горячая. Потом Алви уходит, и его нет двенадцать часов. Когда он возвращается и приносит тарелку с едой и стакан воды, он отставляет жратву на тумбу и сдергивает из-под Джея обоссаное одеяло. Алви заботится, как тюремщик на зоне строгого режима. Целенаправленное подавление воли. «Ты будешь ссать, когда я скажу». Джей не против, Джей очень даже «за». Щепотка мученичества никому еще не вредила. Алви отстегивает наручник и взваливает добрую половину его веса на себя, чтобы отвести его в ванную. Джей шатается, как береза на штормовом ветру, когда Алви отпускает его, наклоняется и сдирает с него трусы. Джей чувствует на своем варящемся в адском котле теле его холодные руки и думает: «Боже». «Это наказание или награда?» «Ну, я это заслужил». Господь прислоняется к дверному косяку, жует и кивает в такт его благочестивым мыслям. Становление непорочного агнца с них и начинается. Двенадцатишаговая программа на пути к вознесению. Джей уже где-то в тропосфере. Алви помогает ему забраться в ванну и намывает его мочалкой. Джей пошатывается и пялится в потолок. Там сношаются две мухи. Запах геля для душа и чистой кожи дурманит Джею мозги. Когда мухи исчезают, и колени его подкашиваются, Алви хватает его за пояс и удерживает на месте. Джей опирается на его плечи и склабится: «Миль пардон». Три недели сушки, и пятерни Алви сойдутся на его талии. Будет классно. Кроме шуток, нахуй кругосветку. Когда тебе тридцать, и тебя моет родной отец — считай, побывал везде. Алви оборачивает его полотенцем и помогает вылезти. — Осторожно. Стоишь? Алви придерживает полотенце. Джей не двигается и смотрит в его лицо рыбьим взглядом, поэтому тот, коротко глянув в ответ, обтирает его сам. Резкие движения. На дворе девяносто по Фаренгейту, вода на теле сохнет в секунду, но Джея слегка колотит. — Больно, — голос его севший и хрипловатый. — Ты мог бы натирать меня… понежнее. Хотя бы в чувствительных зонах, — он кивает на свой прибор. Алви шарит по его спине и бокам, и Джей поднимает руки. — Смотрел гейпорно? — он сцепляет пальцы за головой. — Знаешь, как это бывает… Передернул на видео, где блондиночку порют в догги-стайл, а рядом маячит баннер с намасленным качком, сидящим на другом качке, и от нехуй делать ты по нему кликаешь. Да и ладно. Неизвестно, какие навыки пригодятся в жизни. Даже так скажу: бесполезных навыков не бывает. — Заткнись. — В чем дело? — Джей щурится и присвистывает. — Ты что, прикола не выкупил? — Я «выкупил прикол». — Но осторожней… не перевыкупи. Не переборщи. Просто эта тема… ванная, голый твинк. Бронзовый папочка на стероидах. Знаешь «твинков»? Я-то не «твинк», но могу уронить мы… — Я тебя уроню на голову, если не заткнешь пасть. Джей цокает языком. — Чё ты гавкаешь. Ты что ли… как это называется?.. Гомофоб? И ржет. Алви на него не смотрит. То, что его кулак еще не прилетел Джею в челюсть — заслуга передоза, при котором из-за приступа пароксизмальной аритмии вполне можно откинуться. Заслуга Господа, воздающего всем по деяниям. Потому что Алви не смешно. Потому что Алви ненавидит пидорасню, но больше никогда об этом не заикнется. Потому что у них по жизни отношения сложились какие угодно, но не нормальные ни для отца и сына, ни для Святого Духа. Что это за отношения? Тренер и один из его парней. Духовный учитель и один из его духовных учеников. Алви и духовность, как Алви и отцовство, как Алви и «не проебаться». Как Алви и семья. Да у них имена — как собачьи клички. Алви делает медленный, глубокий вдох и выдох. — Ты долбоеб. Михей семь — восемнадцать: Кто Бог, как Ты, прощающий беззаконие и не вменяющий преступления наследию Твоему? Джей разводит руками. — Нормальных нормальным, меня — тебе. Алви меняет постельное белье и втаскивает его на кровать. Застегивает наручник. Набрасывает одеяло и отворачивается, но Джей ухватывает его за ворот футболки. Ловит момент замешательства, чтобы свободной ладонью обхватить его затылок и потащить. Раньше, чем нейроны в мозгу Алви складываются в информацию, Джей вписывает его морду в свою. Режет губы о щетину. Языком ощупывает кромку разжатых зубов. Голову накрывает жаром палящего солнца, выжженной пустыни. Сухим и плотным. Как по доброй воле облизать горящую конфорку. Богоявление. Эндогенный шок разносится внутри ядерным взрывом, как десять помноженных друг на друга панических атак. Не делая вдоха, Джей проходится ртом по колючей челюсти Алви и съезжает на шею, собирая во рту вкус плоти и пота. И вгрызается со всей дури. Алви возвращает контроль над когнитивными функциями и дергается. Толкает всей рукой, от плеча, так, что Джея отшвыривает, и он только успевает напрячь шею, чтобы не разъебать затылок. Нокдаун. — Ты что творишь? — тембр хриплого голоса Алви на уровне восприятия китов. — Ты, бля, в своем уме? Джей жует губами, сглатывая терпкий, горьковатый вкус, и фыркает на какой-то совсем клоунской ноте. «Что там по воде? — хочется спросить. — Она мокрая, или как?» Ощущение раскаленной пустыни — эффект близости с Алви. В спарринге от этого даже душно — как будто тебя целиком запихнули в микроволновку. Ебаться с ним предпочтительней было бы на открытом воздухе, под ледяной садовой поливалкой. Джей даже думает, как это было бы: умереть от гипертермии и асфиксии. Под ебаной поливалкой. Апостол Петр пропустил бы его в рай, зачитывая молитвы бодрее «Rap God». Во рту у него филиал Ада, и это, конечно, вполне заслуженно. Справиться с тошнотой трудно. — М-м… нотка «Wild Turkey», — хмыкает он. — Заправляешься средь бела дня. Как бензином? Алви стоит на ногах, дышит, как после марафона. Рукой зажимает горло. Другой тянет по лицу: утирает невидимое говно. У него за плечом Господь отвлекается нахмуриться и стряхнуть крошки попкорна с выглаженного хитона. Это «Марк Джейкобс». «Гуччи». «Оскар де ла Рента». Он достает салфетку и промокает бороду, подстриженную так аккуратно, что Джею становится интересно, в какой барбершоп он ходит. — Блядь, боже… — шепчет Алви. — Что я в этой жизни такого сделал… Джей вскидывает взгляд, и ебаное-переебаное сердце пропускает пару ударов. Алви под машиной. Джей не Лорен Корнаки: он бы поднял комбайн. Будешь помирать от Альцгеймера, последней мыслью вспомнишь имена родных. Как-то это совсем грустно. Джей кривится, сплевывая замаринованные в виски частички кожи. — Лучше б ты задался вопросом, чего ты не сделал, — он зубоскалит, закладывая руку за голову. — Нихуя ты не сделал. У Алви лицо оттенка свежей говяжьей вырезки. Взгляд такой, что фура въехала бы в Джея с меньшим удельным давлением. Он молчит. И молчит. И молчит. Спросите Джея про кару Господню. Спросите про Божий замысел. Джей скажет: ток-шоу, где мудак за свои дела получает ушат за ушатом дерьма на голову — интереснее. Еще интереснее — где не получает. Штука не в том, что Джею хотелось порвать Алви зубами глотку, штука в том, что за долгое время он подустал быть добрым. Алви выглядит растерянным, даже немного раненым, но Джей не обманывается этой херней. Алви только дай поупиваться тем, какой он, блядская его морда, несчастный, как у него все, ты подумай, хуево, какой он протагонист, а кругом злодеи. Так жить гораздо проще, Джей сам это недавно понял. Нейт был единственным, кто стоил усилий. И Нейт был куда умнее, он давным-давно просек, что эти люди — пустынные миражи. Нейт знал: в конечном итоге, ты всегда одинок, посему ты единственный, о ком стоит заботиться. Джей был к социуму не особо приспособлен, зато был львом, вечным огнем, черпающим силу из сил природы, в мире, полном красивых девок и наркоты. Джея хватало. Нейт не покупался. Сложилось так, что Джей заботился обо всех, а он — о Джее. И когда Нейт перестал приходить домой и слушать про его день, миражи рассеялись. Когда Нейт перестал улыбаться его туповатым шуткам, оказалось, что в смехе нет смысла. Когда Нейт перестал поднимать трубку, выяснилось, что звонить некому. И Джея не хватило. Алви отворачивается и подцепляет пальцами грязную рубашку, мокрую наволочку и скомканную простынь. Собирает все это в кучу и зажимает под мышкой. — Хорошо, сынок, — он берет другой рукой пустую тарелку. — Мсти мне, как хочешь. Может, я и заслужил это. Но я тебя не потеряю. Алви думает, что любая история — про него. Джей улыбается. Тянет: — Славно. И Алви кивает: — Славно. Славься, о Господи, воля добрая людей, Мир земле да будет всей. Обшаривая мутным зрением спальню от угла к углу, Джей вдруг замечает, что Господь ввинчивает ему в голову взгляд, и глаза у него пронзительные и серьезные. Никаких крошек от попкорна, и одет он не в выстиранный гиматий, а в оборванные лохмотья, измазанные в крови, и сам с тернового венка и пыльных клоков волос до обломанных ногтей на ступнях покрыт слоем грязи. Лицо у него уродливое и мятое, как пережеванная бумага, а глаза ясные и светлые — такие, что аж страшно становится. Глядят тебе прямо в душу: две заледенелые лужицы на загаженной земле, как всмотришься в них — там мертвые океаны с вековыми залежами потопленных кораблей. Ну его нахуй, думает Джей. Голгофа. Не такая уж это и шутка. Белые люди первого мира, или кто там придумал Господа, — они кое-что понимали. И говорит себе, как заведенный: отходняк. Отходняк. Патогенез. Никого в спальне нет, кроме Алви, и пятого измерения нет. У Господа много дел, и ему не до сук, будет он к тебе приходить — разбежался. От конца к концу, от бэд трипа до бэд трипа! От ниоткуда до вникуда — ты появляешься на свет в одиночестве, и в гробу у тебя не будет соседа. Алви мнется на пороге с минуту, глядя на Джея откуда-то сверху, откуда-то издалека. Джею даже кажется, что сейчас-то его божественным просветлением и пришпилит, как насекомое к музейной доске, он сорвется и на всех парах подлетит, сгребет его в охапку и прижмет к груди, и Джей силится это представить. Понадобилась бы музыка из «Титаника». Понадобилась бы Киноакадемия. Когда Алви уходит, спустя некоторое время Джей высвобождает руку, сдергивает брезентовую заплатку с оконной рамы и съебывает, пока Алви спит. Такие дела. Заход номер три тысячи миллионов миллиардов — один. Такие дела. Эпический финал. Такие дела. Триумфальный последний выход! «Тут главное» — выстрелить первым, даже себе в башку. Мол, смотрите, Я, Я — Повелитель мира! Это не Арктические Кордильеры и не пик Тор, а ты встал столбом. Стыдоба! Что хорошие девочки любят плохих парней, ты понял еще в детстве, когда приходил в школу с подбитым глазом, и когда ныкался с пацанами за футбольным полем, с самокруткой и связкой «Blue Ribbon». Что хорошие девочки легко портятся, ты понял немного позже. Со временем это постигает всех, а кого минует, тот ломает сим-карту или перестает брать трубку и отправляется на Голгофу; такие, как ты, только, остаются. Тут главное — широко улыбаться. И не думать о хорошем. Посмотри прогноз погоды, там нихуя хорошего. Посмотри свой гороскоп. Кто ты? Самопровозглашенная инкарнация Дьявола? Квинтэссенция неправильного понимания «искупления»? Сбитый пес? — Высоси, бля, — отвечаешь ты. — Я лев. Я — вечный огонь!