Обыкновенный преступник

121-й год по календарю Вечного (Верного) Пути

                    Аниса Шелебах была мертва, это уже точно. Ее квартира стала пустой коробкой с голыми стенами, «постобработанное вторжилье» — со скидкой на госаукционе. Комнаты очистили, обеззаразили от нее, как больничные палаты, хлоркой, будто кто-то там наверху боялся, что в них могла выжить частичка ее ужасных преступлений.              Как он относился к ее смерти? Ирвен до сих пор не понял. Она была хорошим человеком, явно лучшим, чем он сам. Она была нужна кому-то, важна для кого-то. Она помогала им, старалась, рисковала собой ради других.              И… подписывала чужую смерть. Подписала их смерть. Без нее подписывал бы кто-нибудь другой — она не играла в этом никакой роли. Но почему тогда он так и не смог до конца ее простить?              Потому что она знала. Знала и ничего не сделала. Может, единственная во всем этом бедламе — кто мог бы действительно повлиять. Изменить. Предотвратить.              Впрочем, к чему теперь об этом думать?              Ирвен сидел на кровати, глядя сквозь пальцы в темноту. Скулы упирались в ладони, голова казалась оглушительной и неподъемной, как гигантский соборный колокол. С ночной улицы, замызганные и затасканные дворовыми ветрами, долетали чьи-то пьяные голоса. Ирвен закрыл глаза — одна темнота сменилась другой, еще мрачнее и безнадежней — и открыл снова; ресницы неприятно смялись о пальцы.              Замену Шелебах им так не найти — не в текущей горячке. Да и что толку, если найдут? Каждый адрес теперь станет западней. За них взялись, и взялись на этот раз основательно, как будто раньше лишь дразнились и играли. Но почему… именно сейчас? Неужели просто совпадение?              Как бы там ни было, все это теперь осталось в прошлом, безвозвратном и даже немного ностальгическом. И Ирвен пока видел только два способа выруливать в настоящее: либо набирать больше, гораздо больше людей, — но это прямая война, бессмысленная и ничего не достигающая, кроме десятков и сотен лишних жертв, — либо… Второй, впрочем, способ он толком и не видел, а только пытался наугад его нашарить, как потерявшая нюх гончая силится вычленить слабый заячий след. След вилял куда-то в сторону Лайсона и путано рядом с ним кружил: есть ли, есть ли, может, там еще какая-то невидимая глазу дорожка? Лайсон, конечно, в это ввязываться не захочет. И все же стоило хотя бы спросить.              Ирвен устало стащил с себя броник и, плюхнувшись спиной на кровать, развернул на глаза морфер. На фоне черного потолка появилось открытое с прошлого раза фото Юса, уже привычно всковырнув в душе тупую боль.              Да, это тоже был способ. Закончить все, раз и навсегда. Уезжать. Только ведь и тут ничего не было понятно. «Увидим», — так он сказал? Увидим. Хорош план, то-то все смеялись. А теперь еще и поджимало время.              Ирвен отбросил Юса обратно в альбом и… зацепившись взглядом, вытащил что-то новое. Что-то совсем недавнее. Последнее сохраненное…              «Ха. Ха. Ха». Видео кончилось и заиграло снова. «Ха. Ха. Ха».              И опять зашвыряло от одного к другому: правильно, неправильно, правильно, неправильно — как нелепое гадание на ромашке. Он спрашивал себя который день и впервые так долго не понимал. Вот там, внутри, в самом центре, где и всегда спрашивал, где всегда находил ответы, — не понимал. Все запуталось в кромешные колтуны и от каждой его попытки сквозь них продраться путалось все дальше. На шестом или седьмом повторе Ирвен свернул видео и почти против воли закрыл альбом.              Мысли в тишине чуть выровнялись, вспомнили о цели, от которой его так легко унесло — будто беспечного подростка, глотнувшего весны. Ирвен вытащил вперед диалог с Лайсоном и сказал:              — Мы попытались сегодня выйти на ту женщину, о которой говорила Аниса, что ей можно доверять. Все прошло очень плохо, нас снова ждали. Я пока в затруднении, как к этому дальше подступаться. Ты мог бы чем-то помочь?              Тот ответил неожиданно быстро — видимо, был один. Ирвен только и успел, что залезть от скуки в его местоположение: все еще в Точке.              «Пока не очень представляю чем. Ты хочешь, чтобы я господина Петфорда попросил ее заменить?»              — Нет, — сказал Ирвен, вздохнув. — Какой-то другой вариант, возможно.              «Конкретизируй. Что именно вам нужно? Человек, камера?»              — Давай транс. У тебя есть время?              «Позже».              Ирвен свернул интеракцию и апатично закрыл глаза, несколько минут так и пролежав, пока морфер легонько не тронул его висок. Уже? Так быстро настало «позже»? Распахнувшийся взгляд уперся в сообщение:              «Ну и где же новый урок?»              Нет, не Лайсон. Ви-2. Дыхание чуть зашевелилось, словно он уже выработал на эти символы условный рефлекс.              «Я не сказал, что он будет сегодня», — отправил Ирвен в ответ.              «А что тогда сегодня вместо уроков?»              Ирвен моргнул, пялясь на сообщение; в голову полезли какие-то совсем уж несподручные ассоциации. Он выдохнул с ошарашенным от себя смешком, покачал головой и отодвинул диалог в сторону, словно там, в стороне, все как-то встало бы на паузу.              Мысли отрезало глухим, как свинцовая стена, отупением. Раз… два… раз… два… — по какой-то бездумной мышечной памяти выводил на покрывале палец. А взгляд так и возвращался к переписке, где ни на какую паузу, конечно же, ничего не встало. Был минуту назад. Был пять минут назад. Активен. Был минуту назад. Был десять минут назад. Активен. Был минуту назад… и следом же сообщение:              «Как хочешь».              Ирвен, вздохнув, подтянул переписку ближе.              «Что я хочу?»              «Не знаю, — пришло в ответ. — Что ты хочешь?»              Ирвен усталой пятерней смазал с лица морфер. Какое-то время он просто глядел в потолок, бездонный и безвестный, как пасмурное ночное небо, затем перевернулся на бок, подальше забравшись на кровать, распрямил на ладони браслет и включил в переписке видео.              — Я чуть не потерял еще одного человека сегодня, — сказал он. — И я, если честно, уже не особенно понимаю, куда двигаться дальше. Что я должен сделать и что будет правильно. И я устал. И я хочу, чтобы все было как-то по-другому, хотя я и понимаю, что это бесполезное и неконструктивное желание.              Видео замерло, готовое к отправке. Ирвен, подумав, смахнул его в мусор и вместо этого написал:              «Немного не того, что нужно».              «Я тоже», — ответил Ви-2.              Кровать отчего-то казалась сегодня уютнее, чем обычно. Хотелось безвольно растечься по ней, погрузиться в нее всей тяжестью измотанного тела. Ирвен молчал, словно здесь, на этом «я тоже», закончилось все, что он знал. Словно по этой извилистой и непонятной, едва проторенной тропинке они пришли только что на край света.              «Расскажи», — мягко дрогнул браслет.              «Что рассказать?»              Ви-2: «Что хочешь».       Ви-2: «Тупую историю про королей».              Ирвен озадаченно вздохнул, поскреб пальцами покрывало, что-нибудь вспоминая, наконец ткнул в экран и заговорил:              — Где-то двадцать веков назад, примерно на другой стороне планеты, жил император. Он очень боялся умереть и искал способы, как этого избежать. Он отправлял своих советников и ученых искать землю бессмертия, а когда они ничего не находили, то в наказание заживо их хоронил. Докторов он заставлял готовить для себя эликсиры бессмертия, и, по одной из версий, он умер от отравления таким эликсиром, в котором содержалась ртуть. Умер он в поездке, вдали от дома, и его ближайшее окружение решило скрыть это от всех, пока его не довезут домой. Чтобы скрыть запах, рядом с его экипажем везли телегу с протухшей рыбой. Также ему носили еду, передавали вести и делали вид, что принимают от него указания, чтобы никто из остальных сопровождающих ничего не заподозрил.              Видео ушло в диалог, где-то там, в километрах от него, открылось, минуту спустя отметилось просмотренным и потом рассыпалось, как древний императорский прах. В статусе показался набор ответа.              Ви-2: «Не стирай их».       Ви-2: «Достал стирать».              «Зачем они тебе?» — спросил Ирвен.              Ви-2: «Может, прослушал с первого раза. Я не очень-то внимательно тебя слушаю, знаешь ли».              Ирвен со смешком фыркнул, чуть покачав головой.              «А сколько раз тебе надо послушать, чтобы все услышать?»              Ви-2: «Ну тебя раз десять, может. Тебя тяжело слушать, очень скучно, на каждом третьем слове засыпаешь буквально».              «Может, тебе просто надо выспаться?»              Ви-2: «Это не вариант. У меня слишком бурные ночи».              Ирвен усмехнулся и снова откинулся на спину; затесавшаяся на губы улыбка так там и осталась, словно забытая по рассеянности вещица. «Что я делаю?» — прошептал он в потолок, надеясь не то на ответ, не то на спасительный пинок здравомыслия. Здравомыслие не откликалось, и без него было так непривычно свободно и так… хорошо.              — Ладно, — заговорил Ирвен, включив камеру, — я расскажу тебе еще одну скучную историю, чтобы немного снизить бурность твоей ночи. Я в детстве боялся темноты и боялся ночью засыпать. И меня перед сном успокаивала одна книга. Про фонарщика, который каждый вечер ходил и зажигал фонари на улицах. Там были такие красивые дома на картинках, такие вечерние и разного цвета. Темно-красные, синие, серые, и темное небо со звездами. Но у меня ее не осталось. Потому что… Ну, потому что мне пришлось бросить свой дом и оттуда потом изъяли все, что там было. И в одних апартаментах, где я останавливался после, предыдущие жильцы оставили вещи, что-то ненужное, какой-то хлам, который они не хотели забирать. И я нашел у них такую книгу. И я… сначала просто думал, что это такая же книга, а потом понял, что нет. Не такая же, а именно та, моя. На ней еще штампы о конфискации стояли и о допуске до перепродажи. — Ирвен ненадолго замолчал и затем усмехнулся: — Бывают же…              …такие совпадения, а?»              Запись статично проползла еще пару секунд до конца, замерла и свернулась в квадратик. Велисента немного затрясло, как иногда бывало после слишком крепкого чая. Он механически прошелся взглядом по столу: кружек не было. И посмотрел обратно в переписку: запись так и лежала на месте, никуда не исчезая.              «Другое дело, — набрал Велисент чуть потяжелевшими пальцами. — Понял, что что-то про фонари, завтра еще раз послушаю».              Он угрюмо уставился в стену, прочесывая ладонью волосы, и на время забылся в какой-то прогалине между мыслями, слабо ощущая тянущее давление в груди. Телефон молчал. Давление постепенно рассеялось, будто потеряв в нем опору, и Велисент, снова открыв переписку, спросил:              «Ты взял ее с собой?»              «Нет», — ответил Ирвен.              Велисент еще посидел, напряженно теребя ноготь — как если бы тот был виновником какой-то глубокой проблемы, — а потом перебрался на кровать и снова включил запись. Досмотрев до конца, включил снова, и дальше снова, и раз за разом, неспособный остановиться, включал по кругу. Нет, лучше бы Эберхарт удалил. Уже не десять, а раз двадцать посмотрел. Особенно про «темное небо со звездами», потому что после этой фразы Эберхарт ненадолго замолкал, задумавшись, и подворачивал губы внутрь, как бы их прикусывая. «Бросить свой дом» Велисент проматывал, «штампы о конфискации» тоже, но потом сразу же после них включал снова — на моменте, где Ирвен усмехался. Усмешка у него была, скорее, грустная, только в одну сторону, но Велисенту хотелось представлять ее без контекста. Без контекста она выглядела немного соблазнительно, даже заигрывающе — нетипично для его лица.              «Что же теперь успокаивает тебя перед сном?» — оторвавшись наконец от записи, написал Велисент.              «Сейчас я сплю днем, это не так страшно».              «Точно. Теперь ведь по ночам ты сам пугаешь людей».              «Только тех, кому не сидится дома», — ответил Эберхарт.              Если бы он был рядом, Велисент скорчил бы ему рожу. Но его не было. И от этой маленькой случайной мысли вдруг невозможно заныло и забарахталось, словно рыба на мели, сердце. Почему, как, в какой момент это все случилось? Что из всех людей на этом свете так мучительно и нестерпимо хотелось именно к нему?              Велисент на миг зажмурился и, пересилив какой-то внутренний барьер, спросил:              «Хочешь напугать меня сегодня? Где-нибудь на заброшенном полигоне?»              «Нет, не получится, — написал Ирвен. — У меня есть дела сегодня».              Пусть. Не особенно-то и рассчитывал.              «Ладно, — быстро написал Велисент. Чтобы Эберхарт и подумать не успел, будто он расстроился. — Позависаю в разных местах, в которых я бываю, значит».              «Приятной ночи», — пришло в ответ, и Велисент слабо усмехнулся.              «О, она будет очень приятная. И в очень приятной компании. И за очень приятным занятием».              «Очень хорошо», — ответил Ирвен.              «Завидуешь?»              «Нет. Я рад, что у тебя есть приятные занятия и компания».              Велисент долго смотрел на это последнее сообщение и чем дольше смотрел, тем глубже застревал в какой-то вязкой, как зыбучий песок, апатии. Так, должно быть, смотрят люди на безвыигрышный лотерейный билет, купленный на последние деньги. Защитный слой стерт, и цифры оголены — унылые, безнадежные, никуда не ведущие цифры.              «Рад, потому что тебе самому не приходится быть этой компанией?» — прорвалось как несдержанный кашель из зудящих легких.              И тут же, как по звонку, пришел стыд — не запоздал ни на секунду. Слова, мгновение назад казавшиеся необходимыми как воздух, теперь ужасали. Неужели так сложно было просто промолчать?              «Глупый вопрос», — резюмировал Эберхарт.              Глупый, в этот раз он прав. Глупый, никчемный и жалкий. Велисент закрыл глаза, чтобы все это, может, как-то побыстрее забылось. Ничего страшного, просто придется не общаться с ним больше. Никогда. Выкинуть этот телефон, ставший свидетелем его позора. Впрочем, через сутки ведь все сотрется? Через сутки можно будет вернуть.              Телефон снова провибрировал, и Велисент сквозь тонкую щелочку между пальцами посмотрел на экран.              «…дел сегодня…» — сфокусировалось из расплывчатых букв.              Он раздвинул пальцы пошире.              «Мне хотелось бы, чтобы у меня не было дел сегодня, но они есть».              Велисент снова закрыл глаза. И отодвинул телефон. Подальше. Чтобы не сказать новых глупостей. Он замер, немного побаиваясь глубоко дышать, как если бы не хотел спугнуть эту диковинную, не совсем понятную птицу, тихо присевшую рядом с ним на ветку. Что это за вид? Поисследовать, исподтишка поглазеть: правда ли это то, что он думает? И на минуту забыться в фантазии, пока Эберхарт ее снова как-нибудь не разрушит. Представить его сейчас… Где-то в этой мгле и тишине, из которой он присылает свои записи. Пока никто не видит, пролезть пальцами под воротник его футболки. Услышать его вздох у уха, разведать запах его кожи…              Нет. Если он хоть один раз это представит — представит его так, — дороги назад уже не будет.              «Ладно, — набрал Велисент. — Делай свои дела. Желаю тебе дожить до утра или что у вас там считается за хорошо проведенное время».              «Приму твое пожелание, спасибо», — ответил Ирвен.              Велисент убрал телефон в тумбу, в тетрадку по аргументации и риторике, болезненно распухшую от нескончаемых лекций профессора Оревиуса, и выключил прикроватную лампу. Сквозь глухую штору чуть просачивался свет прожекторов. Ночь и впрямь была чем-то приятной, сгущающей мысли в счастливое, карамельно-безрассудное варенье. Он завернулся в одеяло и снова приоткрыл маленькое окошко в тот укромный потаенный уголок, куда так манило. Под воротник футболки, совсем чуть-чуть и ни сантиметром дальше… Может, лишь немного, самыми подушечками пальцев, поскрести его ключицу. Будет ли ему щекотно? Будет ли… приятно?              Нет, опять слишком далеко залез. Назад. Никаких «приятно». Велисент перевел дыхание, выбившееся куда-то за рамки его уютного уголка, и отступил — подальше от опасной границы. Пусть Эберхарт просто сидит, на старом полигоне, на недоделанной каменной кладке. Сидеть рядом с ним и есть кислое яблоко. Отлично. Скучно, неинтересно, занудно. И отлично.                     Велисент проснулся ранним утром, и только лишь первые крохи яви постучались в сознание, как сон мгновенно разметало. Он не просыпался так быстро еще никогда. От одной мысли, от одной надежды, что вдруг… вдруг, пока он спал… Он выскреб из тетради телефон и с застучавшим сердцем уставился на красную цифру «один». Одно новое сообщение. И даже не сообщение, — открыл он переписку, — а целая видеозапись. Велисент в нетерпении ткнул на квадратик.              «До утра я дожил, — не слишком воодушевленно сказал из телефона Ирвен, — но… у меня с потолка течет вода. — Он озабоченно задрал голову наверх и навел туда же камеру. — Потому что ночью был ливень и протекла крыша. Это… неприятно».              Он еще недолго поглядел в объектив, задумчиво поморгал и, будто не найдя, что тут можно было бы добавить, отключился.              Велисент, досмотрев запись до конца, в ужасе вдруг осознал, что улыбается. Нет, не злорадствует неприятностям Эберхарта — это было бы еще полбеды, — а вот так всамделишно самозабвенно улыбается, потому что… соскучился по нему за ночь? Здравствуйте, приехали.              Велисент встряхнулся, помотал головой, словно выскочившая из воды собака, и теперь еще раз, с более серьезным видом, пересмотрел запись.              «Сходил уже в жилсовет вызвал кровельщика?» — написал он в ответ.              Настроения в это утро не испортил даже завтрак, к которому Велисент в кои-то веки решил спуститься. Сестра лишь раз — скорее, от удивления — взглянула в его сторону и дальше снова не смотрела, все больше напоминая теперь отца. Она еще никогда не обижалась на него так долго, но, впрочем, пусть обижается сколько хочет. Его это вообще не задевает. А все почему? Потому что у Эберхарта с потолка течет крыша. Или что-то такое. Может, крыша течет у самого Велисента, — в общем, что-то и откуда-то течет, и это делало весь сегодняшний мир особенно замечательным.              И то, что Артур в универе прошел не поздоровавшись, — ничего. И то, что Бэйл долго смотрел на него из другого конца коридора, а потом отвернулся и ушел, — не страшно. Как-то все это было не так больно сегодня, да и думать об этом толком не получалось. Свободных мест нет, приходите позже, — отвечал всем взъерошенный и взмокший от беготни мысленный консьерж. В одном уголке у нас Ирвен Эберхарт с его крышей, в другом его же футболка, темная комната и все остальное, в третьем он прикусывает губы, рассказывая про книжку, в четвертом уединенная, скрытая за ширмочкой мечта о встрече — и так далее и тому подобное, куда ни повернись.              «На углу универа кто-то постоянно срывает со стены твою физиономию. Мне кажется, у тебя есть поклонник(-ца)», — написал Велисент из-под парты, сидя на занятии по… по чему-то, — и даже хотел было добавить в конце какую-нибудь провокационную шутку вроде «я ревную», но, передернув плечами, скривился и передумал.              «Расскажи что-нибудь еще, — отправил он уже дома. — Как ты пришел к гуманизму?»              И что вы там вообще с этим гуманизмом делаете? Но всё по порядку.              Велисент никогда не верил в романтические сказки о тайном подпольном движении, которое приведет всех к обществу гармонии и свободы. Об этом движении слагалось столько же наивных легенд, сколько и устрашающей госпропаганды. Однако Эберхарт и впрямь больше походил на тех воинствующих «безвечников», каких рисовало возбужденное массовое сознание, нежели на классического малахольного гуманиста из реальной жизни. Неужто за всеми этими полуслухами действительно что-то стоит?              Велисент повалялся в кровати, почеркал что-то в альбоме, съел тарелку фруктов, на которую обычно не хватало ни желания, ни аппетита, и только к позднему вечеру этот замечательный сегодняшний мир навалился на него сполна, всем своим замечательным, многотонным весом.              Может быть, Эберхарт по пятнадцать часов спал. Может быть, он действительно пошел за кровельщиком, и его арестовали. А может быть, он просто проснулся сегодня и совсем не почувствовал того же самого, что чувствовал Велисент. Потому что с чего бы ему? Может, он и вчера этого не чувствовал. У них жизни как из двух разных вселенных, а Велисент решил, будто что-то о нем понимает.              Сидеть и ждать его сообщений стало невыносимо. Велисент оделся и вышел — в туманную, чуть моросящую ночную прохладу. Никто не остановил его, как не останавливали никогда, лишь проводили неподвижными головами и деревянными взглядами, пока он выезжал из всех по очереди ворот.              Какой сегодня был день? Какой сегодня пароль в «Тихом омуте»? Он не помнил. Тревожно притаившаяся почти в самом центре Гладены цепочка клубов исподтишка впускала и выпускала посетителей, словно торговка, раздающая водку из-под полы. Велисент запарковался в тупике, спугнув из тени какую-то парочку, и на входе в «Тихий омут» так и сказал: «Я не помню». Бугай-охранник как будто ждал лишь из приличия, исполняя для него, как актер плохого театра, бесполезный социальный ритуал. Бухнул тяжелый засов, и Велисент зашел внутрь. Каждый обращенный к нему взгляд, каждая улыбка, каждый приветственный кивок — все казалось сегодня натянутым, вымученным, будто век бы его здесь не видели, но боялись отказать. Будто он их всех держал у себя в заложниках.              Дункан принес бутылку вина с бокалом, и Велисент выдавил ему какое-то извиняющееся «спасибо». За что он извинялся? За свое существование? Теперь и здесь — все отравлено. Артур злился на него из-за Бэйла. Может, все они злились из-за Бэйла; все они, по крайней мере, уже знали. А те, кто не знал, может, злились из-за чего-то другого. Из-за того, что два месяца назад местный бармен Игрес попал в Список. Из-за того, что какого-нибудь родственника у них арестовали за хождение в неправильном месте. За стояние в неправильной позе. За общение не с тем человеком. Недостатка в причинах нет: он весь — одна сплошная причина.              Не надо было сюда приходить; от мыслей об Эберхарте это все равно никак не избавляло. Черта с два он спит по шестнадцать часов. Велисент привстал и вынул с полки книгу повыше — потрепанный том «Автономии» какого-то Д. Кларка. Раскрыл на середине, положил на желтушную шершавую страницу телефон, щелкнул два раза по экрану и, увидев на нем свое лицо, прошептал:              — Знаешь, что-о-о… не отвечать, когда с тобой разговаривают, — невежливо?              Запись отправилась к другим сообщениям — никому не нужным и не интересным, разросшимся в кучу хлама, по размерам уже достойную называться городской свалкой. Было глупо ожидать, что вот именно после этого Эберхарт вдруг возьмет и ответит. Надеяться, что, может, он разучился читать, но теперь-то услышит. Велисент, отпив из бокала, тоскливо уткнулся в монотонные книжные буквы и по инерции протащился взглядом вдоль строк:              «…преобладанием на рынке заграничных продуктов, не имевших по определению никаких гарантий качества, а также содержащих запрещенные, опасные или потенциально опасные вещества. Отдельно стояла проблема отсутствия единообразия, сложности ориентирования в многочисленных пищевых продуктах, вызывавшая множественные жалобы со стороны граждан. Все озвученные факторы делали очевидной недостаточность защиты от угроз в сфере питания. И уже в тридцать шестом году на Гладенской птицеводческой фабрике, перешедшей на Вечную систему безопасного питания, началось производство птицы по новому государственному стандарту. Времена, когда покупатели могли встретить некачественный продукт на прилавках магазинов…»              Он закрыл глаза и откинулся головой на спинку кресла. Хотелось завопить, выкрикнуть из себя все это сумасшествие, занявшее его, как вражеский полк занимает и переворачивает вверх дном чужой город. Но вместо этого он лишь беззвучно, где-то внутри рта, провыл и, сделав еще глоток, снова написал:              «Ты утонул там?»              «Нет», — неожиданно пришло от Эберхарта.              Велисент посреди выдоха замер. Это «нет» грохнулось мертвым булыжником на самое дно живота. Он ждал, переваривая этот булыжник, ждал, что, может, за его «нет» последует что-нибудь еще. Может, какое-нибудь «да» или другое слово, хоть какое-то. Хоть какое-нибудь слово, говорящее о том, что ему не все равно.              Ждать все мешало. Мимо зашлялись люди, от которых пришлось прикрывать книгу и, нервно сжимая зубы, вертеть в руке бокал, как бы о чем-то размышляя. Кто-то подошел:              — Не возражаешь, если возьмем стул?              — Да, бери, — выдавил Велисент.              Еле дождавшись, когда стул угрохочут в другой угол, он спрятал телефон в карман, закинул книгу обратно на полку и, взяв с собой бутылку, вышел через железную дверь на лестницу.              Это место показал ему Бэйл. Лестница, вообще говоря, была служебная, не для посетителей, но обычно ее не запирали, и никто их отсюда никогда не прогонял. Велисент бы подчинился, если бы прогнали, но никто не пытался.              Лестница выходила на крышу — невысокую, всего лишь второй этаж. Кроме них с Бэйлом, здесь обычно никого не бывало, только рассеянный дым из прокопченных никотином переулков и отсветы неоновых вывесок. Пусто было и в этот раз. Велисент уселся вместе с бутылкой на парапет в центре крыши и в нетерпении достал телефон, но никаких других слов там так и не появилось.              «А что?» — написал он, не выдержав. Что, если не утонул?              Но толку-то. Ирвен снова молчал. Молчал, пока Велисент уныло смотрел в темное окно через дорогу, пока неуклюже глотал из узкого горлышка вино и ковырял носком ботинка надорванный рубероид.              «Зачем ты вообще мне отвечал раньше?»              Молчание. Темнота. Пустота. Все жадно натащенные, нафантазированные за день надежды сыпались на пол, как жалкие бусины с оборванной нитки.              «Ладно, — набрал Велисент; пальцы спотыкались и не слушались. — К черту иди».              Он сложил телефон и бессильно сжал его в кулаке, закрыв глаза: открывать их больше не хотелось, совсем. Но, может, упоминание черта как-то на этого самого черта подействовало, потому что Эберхарт спустя минуту написал, встрепенув ладонь Велисента тихой вибрацией:              «Где ты? Не пользуйся этим телефоном в публичных местах».              Сердце застучало словно буйный пациент о стену палаты. Вот оно как, разговорился. За телефон свой переживает.              Велисент включил запись и, презрительно посмотрев сверху вниз, показал в камеру средний палец.              «Приходи, отбери», — написал вслед.              Он ждал, он жаждал какой-нибудь перепалки, ссоры, брани — чего угодно, похожего на эмоцию. Но Эберхарт превзошел. Он превзошел в этот раз самого себя. Он…              Телефон погас, больше не откликался на его пальцы, даже не складывался и не гнулся — застыл в его руках мертвой стекляшкой. Крути его, тряси, долби — никого не волнует.              Давешний булыжник вскарабкался куда-то в глотку и дальше ни туда ни сюда не проходил; ноздри невыносимо защипало. Подонок. Вот так вот просто? Просто взял и отрезал? Даже слова не потрудившись сказать?              Велисент, не веря, еще тыкался, ломился обратно в этот бездыханный экран, пока его всем телом не затрясло — от бессильной, безвыходной злости. Слезы текли колкие, болючие, как из соковыжималки. Вот это он, значит, имел в виду, когда сказал: «Потом ты его отдашь»? Просто выкинул его, выпнул, как нашкодившую шавку. Слишком много лаешь. Пошел вон. Вот тебе дверью по морде.              Да лучше б сразу пристрелил, гуманист чертов. Нет, оставил на обочине подыхать. Оставил его чувствовать — и не иметь даже возможности ничего сделать. Ни ответить, ни крикнуть ему: «Урод!», ни даже… увидеть в последний раз.              Велисент зло отшвырнул бесполезную пластинку и уткнулся лбом в колени. Всё. Конец, значит. Что, он так многого хотел? Всего лишь глупую, наивную переписку. Пусть бы он даже не встретился с ним — плевать. Хоть просто заснуть с идиотской мыслью о нем. Просто послушать раз в день его тупой скучный голос. Нет, размечтался. Ишь что придумал. На сообщения тебе, падле, отвечать? Совсем оборзел.              Злость билась внутри, не давая продохнуть. Как сдвинуться? Как встать? Как уйти отсюда и куда уйти? В дом, где его не ждут? К друзьям, которых у него теперь нет? Он бы ушел — была бы только крыша повыше.              Велисент и сам не знал, сколько времени он так просидел. Улица внизу уже затихла, голосов стало меньше, только музыкальные басы глухо долбили в крышу, гудя под подошвами. Тихо стало и внутри. Боль вымоталась, устала вопить и вместо этого лишь тлела углями под ребрами, тлела в голове, выдохшейся от мыслей, и в пересохших глазах. Дышалось пусто, бессмысленно, словно и не нужен теперь был никакой воздух — а легкие так, дергались по привычке, пародируя что-то живое.              Где-то сзади тихо лязгнул металл, пронесся шорох — как от ветра, — глухой стук. Велисент поднял голову, уже, казалось, забывшую, как подниматься, забывшую даже толком, где она находится. Сбоку, метрах в пятнадцати от него, вдоль края крыши шел человек. Он. Велисент даже лица еще не разглядел за капюшоном, но это был он, безо всяких сомнений. Весь в своем тактическом-террористическом. Дошел до конца крыши и там подобрал что-то с пола, — пф, что-то, — драгоценный раздаточный телефон свой подобрал, что же еще.              Велисент, собрав в себе голос погромче, проговорил:              — Получается, следил за мной через свою побрякушку?              Но голос как-то до конца все же не собрался, и получилось хрипло, по-чужому. Эберхарт повернул к нему голову. Что-то было у него поверх глаз — еле заметное, — что-то вроде прозрачного визора. Он несколько секунд посмотрел на Велисента, словно убеждаясь, что это действительно он, и только потом ответил:              — Нет. Но я знаю, где она находится.              Велисент отвернулся. Да, в этот раз он даже верил ему. Верил, потому что… Потому что на кой черт он кому-то нужен, чтобы за ним следить? Тишина — и в ней снова шорох по рубероиду, тихий лязг об металл где-то позади. Ирвен уходил. Уходил как обычно, как все время уходил. Только теперь насовсем. Булыжник снова заскребся, надрывая без того саднящее горло. А что еще от него можно было ждать? Что он пришел к нему? Какая глупость. Как можно было в это поверить, даже на одну секунду?              — Ну и вали! — со всем накопленным за вечер отчаянием рявкнул Велисент.              — Потише, — раздалось вдруг совсем близко, прямо из-за спины.              Велисент вздрогнул, ошарашенно вскинул голову, забыв даже стереть снова вылезшие слезы. Эберхарт стоял рядом с ним, глядя на него спокойными, строгими глазами; визора у него на лице больше не было. Велисент мгновенно отвернулся, желая теперь лишь сгинуть от стыда.              — Че ты тут делаешь все еще? — пробормотал он раздраженно.              Эберхарт помолчал и потом вместо ответа спросил:              — Что с тобой происходит?              — «Что с тобой происходит», — запальчиво передразнил Велисент. — Ты мне кто, тетушка Аннетта, что ли?              Бутылка, стоявшая рядом с Велисентом, вдруг пропала, прощально чиркнув дном о парапет, — а вместо нее уселся теперь Ирвен, почти коснувшись Велисента плечом.              — Это алкоголь на тебя так влияет?              — Отвали, — тихо огрызнулся Велисент. — Не твое дело.              Ирвен вздохнул.              — Я не отвечал, потому что…              — Да мне плевать, — перебил его Велисент, досадливо сморщившись. — Ты думаешь, я из-за тебя, что ли?              Он чувствовал, видел боковым зрением, что Ирвен смотрит на него, пристально следит за ним, за его рукой, вытирающей глаз. Слезы не останавливались, да хоть ты сдохни — катились, подлые твари, под его взглядом только сильней.              — Что случилось? — спросил Ирвен спустя несколько долгих, едва проползших секунд.              — Как будто ты поймешь, — буркнул Велисент.              И вздрогнул от прикосновения. На плече лежала чужая ладонь — совершенно неуместная там, странная, сбивающая с толку. Вольготно, словно плечо лишь для нее и было подставлено, обхватила его пальцами и не иначе как приготовилась уже свить на нем уютное гнездышко.              — Я сказал, отвали! — брыкнулся Велисент, спихнув руку Эберхарта. — Ты мне кто вообще?! Ты мне никто.              Момент глухой тишины — и вслед за этим его голос: такой же ровный и размеренный, как и был, ничуть не поколебавшийся.              — Я, может, и никто, но я кого-то другого здесь с тобой тоже не вижу.              Его рука вернулась, тихим ультиматумом прижавшись к лопатке. Он снова угадал. То, что больнее всего жгло; то, что глубже всего задевало. Как? Как он это делал? Чутьем своим гуманистическим вынюхивал?              Велисент закрыл глаза, согнав вниз какие-то последние, еще не растрепавшиеся слезинки. Жалкое, безвольное сердце тихо скулило: пусть Эберхарт хоть так будет рядом. Рваться прочь от его тепла больше не было сил. Потому что все силы потрачены на этот день, на всю эту чертову неделю, за которую его жизнь вдруг обезумела и укатилась, как пьяный оборванец, на дно канавы.              — Ви?.. — негромко позвали сбоку.              Перевернувшийся мир тряхнуло, а потом он на мгновение встал обратно: низом — вниз, верхом — вверх, — и Велисент, раскрыв глаза, глухо проговорил:              — Не называй меня так.              — У тебя слишком длинное имя, извини, — как ни в чем не бывало ответил Ирвен.              Велисент даже слов сперва не нашел, замешкавшись от этой бестактности, беззастенчивости и всех прочих качеств, без которых Ирвен остался, видимо, ударившись когда-то головой. Потом мысли закрутились, выдали что-то про длинный язык, но Велисент уже слишком долго молчал, поезд ушел, да и задержавшийся пассажир, честно говоря, не выглядел таким уж остроумным.              — Что случилось? — повторил Ирвен в этот раз как-то мягче, как-то заботливей, как-то окончательно теперь Велисента сломив.              — У меня нет больше ни-че-го, — мрачно процедил тот и тут же сморщился от собственной жалкости. — У меня нет больше ни одного места, где я бы чувствовал… хоть какую-то принадлежность к чему-то. Я везде, вообще везде чужой, что здесь, что в своем доме. Моя сестра меня ненавидит. Мой отец меня ненавидит. Мой друг меня ненавидит.              «Мой…» — хотел он продолжить, но замолчал, потому что больше никого «моего» и не осталось.              — Я не знаю, о чем ты говоришь, — сказал Эберхарт, чуть помедлив, — но твоя сестра не ненавидит тебя.              Велисент раздраженно дыхнул ноздрями и хотел даже повернуться к нему (тоже мне «эксперт» нашелся), но почему-то так и не решился: стало неловко смотреть на него вблизи, слишком часто забилось сердце, вспыхнула жаром шея.              — Она неделю со мной не разговаривает, — сказал он, упершись взглядом себе под ноги.              — А ты сам пробовал с ней разговаривать? — спросил Ирвен.              — В целом она права, — проигнорировал его Велисент. — Я все порчу. Из-за меня страдают люди. Из-за меня пострадала Ханна. И даже когда люди страдают не из-за меня, я все равно чувствую себя так, как будто это все моя вина.              Рука Эберхарта на плече навалилась неподъемной горой. Навалился воздух, тени и свет, сама ночь — не вдохнуть и не выдохнуть.              — Как будто каждый человек… — Голос мелко, как замерзший голубь, дрожал. Он впервые говорил это вслух. — Как будто каждый человек, с которым что-то случилось, — как будто я это лично своими руками сделал. Здесь в клубе был бармен, и его недавно казнили по списку. За какую-то очередную нелепую ерунду. И я к этому вообще никакого отношения не имел, но это не мешает мне постоянно ощущать себя виноватым. И я чувствую, что все они, все они здесь — что они меня считают виноватым тоже.              — Как ты это чувствуешь? — спросил Ирвен, помолчав.              — Не знаю, — поморщился Велисент. — Кожей.              Розовая вывеска на доме напротив ядовито мерцала, выводя из себя.              — Я ненавижу все, что происходит, но я не могу даже сказать об этом, потому что ощущаю себя лжецом. Потому что какое право я вообще имею что-то ненавидеть, если я сам виноват? Это их право, а я не могу с ними быть, потому что я с другой стороны. — Да. И сам сжег свой мост к ним по имени Бэйл. — И неважно, что эта другая сторона — тоже не моя и никому я на ней не сдался.              Он замолчал, сдерживая дыхание. Эмоции сдавленно трещали, словно запертые ставни на ветру. Вздох Эберхарта — тяжелый, утомленный, сокрушительный — распахнул их резким ураганным порывом.              — И мне плевать, что ты думаешь, — заявил ему Велисент. — Я знаю, что ты думаешь. Живет во дворце, проблем настоящих не видел, сам себе проблемы выдумывает и ноет. Да, не видел и видеть не хочу. И тебя бы век не видел.              Он и сам уже не слишком понимал, что говорит. Все это, может, и имело смысл, но как-то отдельно друг от друга, не вслед друг за другом. Рука Ирвена пошевелилась на его плече, вспугнув в нем какое-то чувство, и… осталась там, крепче его сжав.              — Тебе это может показаться странным, — как-то еще монотоннее, еще неторопливее обычного заговорил Эберхарт, — но я понимаю тебя. Видеть все это тяжело, с какой бы стороны ты ни был. Не каждый добровольно пойдет на то, чтобы… чтобы не закрывать глаза. Я больше половины жизни предпочитал их закрывать. Думаю, и до сих пор так продолжал бы, если бы та жизнь не развалилась.              Разыгравшаяся буря под его голосом как-то быстро обессилела, утихомирилась, побросала отплясавшие эмоции на пол. Злость замело под лавку, где она осталась лишь тихо, болезненно шипеть. Велисент молчал.              — Как звали этого бармена? — спросил спустя какое-то время Ирвен.              — Какая разница? — досадливо нахмурился Велисент. — Игрес. Не надо вот только никаких твоих гуманистических молитв.              Снова передернуло, как в первую ночь их встречи. Вот он тащит пустые, залитые кровью тела, вот что-то над ними шепчет, опускает им веки. Только закрытые глаза их спящими не сделают. Смерть есть смерть: ничем ее уже не поправишь, как ты мертвеца ни причесывай и сколько ни отпевай.              Эберхарт молчал, и Велисент все-таки забежал недолгим взглядом на его лицо — розоватое в свете ядовитой лампы и задумчивое: про себя он, что ли, там молитву читает? Будто услышав его мысли, тот наконец отмер, промычал короткое «м-м-м» и спросил:              — Такой лысый амбал с татуировкой змеи на шее?              Велисент, не успевший отвернуться, застыл, вперившись в него удивленным взглядом. Ответ Эберхарта был правильный — а как это? ведь никто даже вопроса не задавал.              — Откуда ты знаешь?              — Его не казнили, — буднично помотал головой Ирвен. — Я его помню. Мы вывезли его. Долго упирался. Не верил, пока я сам не приехал.              — Они объявили, что казнили, — выдавил Велисент: язык и губы почему-то резко онемели.              — Да, — кивнул Ирвен. — Они всегда объявляют. Всех. К счастью, больше половины из этого неправда. Или было неправдой, — он качнул головой, — раньше.              Велисент смотрел на него тупыми глазами аквариумной рыбки, не понимающей, что там такое снаружи, за гигантским стеклом, происходит.              — Почему раньше? — спросил он, чтобы что-то спросить. Чтобы дать себе время понять.              — Потому что теперь все сильно изменилось.              — Что изменилось? — почти прошептал Велисент.              Ирвен помолчал, затем помотал головой.              — Долгая история.              — Ты серьезно? — переспросил Велисент. — Он жив?              Понимание подступало к нему, все сильнее мешая говорить. Он больше не хотел спрятать от Эберхарта взгляд. Он только на него бы и смотрел. Всю жизнь. Вечность. На розовые отсветы на его лице.              — Да.              Что в самом деле нужно, чтобы любить кого-то? Одна секунда. Одно слово. Одна искра веры в мир.              — Ты… хорошо его знаешь? — спросил Ирвен.              Велисент молчал.              — Я могу… если ты хочешь, я могу попытаться выйти с ним на связь.              — Нет, не надо, — механически ответил Велисент. — Я не очень хорошо его знал. И знаю. Не очень хорошо.              Ирвен не совсем уверенно кивнул. Где-то в самом уголке сознания Велисент отметил, что, кажется, впервые вынудил его отвести взгляд.              — Я не поэтому молчу, — сказал Велисент.              Губы. Ирвен снова закусил их внутрь, как делал тогда на записи, потом мягко отпустил обратно, на секунду приоткрыв, и любопытствующе поднял брови.              — Почему? — спросил погодя.              Но как это было объяснить? Как это было объяснить, когда полчаса назад ты всеми силами ненавидел кого-то, а теперь полоумно, фанатично, беззаветно благодарил всех богов, в которых никогда не верил, за одно только его существование? Как было объяснить, когда сердце, только что скрипевшее, жавшееся от боли, теперь без оглядки рвалось к нему — все забыв, все простив и желая лишь объять его, затеряться в нем, как в бесконечной и немыслимой вселенной, схлопнутой вдруг в одного человека?              Ирвен моргнул, опустил взгляд и снова медленно взобрался им по лицу Велисента. Что-то новое виднелось сейчас в его глазах, будто разум у него отошел чуть в сторону и оставил приоткрытой щелочку в сумасшествие. Кончики его пальцев медленно впивались Велисенту в плечо, словно пытаясь за него удержаться. Вот, значит, как оно с ним?.. Нельзя было так долго и безнаказанно на него смотреть?..              Живот снизу доверху заходился мурашками. Велисент склонил голову, застыв совсем рядом с чужим лицом, — жаждая его, как жаждет школьник еще одного летнего денька, — и потянулся к нему подбородком, размыкая губы под теплым встречным дыханием. Дыхание вильнуло к уголку его рта, щека Ирвена коснулась его щеки, скользнула по ней и замерла, крепко прижавшись. Он… увернулся?              Велисент открыл глаза, задев ресницами волосы Эберхарта. Тот так и держал его за плечо, а другой рукой держал сзади за шею, поглаживая пальцами затылок. Ничего такого же приятного, как пальцы Эберхарта на его затылке, Велисент никогда не ощущал. Ничего настолько же сюрреалистичного, как его объятие, — тоже. И вместе с тем это было так больно. Так больно. Больно и непонятно.              — Что это значит? — прошептал Велисент, закапываясь лицом в чуть колючий ежик его волос.              Ирвен не отвечал и все тер его под ухом большим пальцем, медленно и тесно вжимаясь им в кожу, — и от каждого его движения Велисент куда-то приближался — непонятно куда и непонятно к чему: к какому-то не то шестому, не то седьмому чувству, — не то к полной остановке дыхания. Ирвен так и молчал — до самого конца, до самого момента, как, словно уходящий сон, отпустил его из своих рук, — и только тогда тихо и тускло проговорил:              — Мне нужно идти.              Он встал; без него мгновенно стало холодно, пусто, тревожно. Велисент поднял к нему растерянное, онемевшее лицо.              — Поговори со своей сестрой, — сказал Ирвен. — Глупые обиды не оправдываются в долгосрочной перспективе.              — Ты издеваешься? — выдохнул наконец Велисент. Злобы не было, нет, он уже не мог на него злиться. Может быть, потом, когда-нибудь попозже, когда Эберхарт снова сделает что-то невыносимо бесящее, — но не сейчас. — Что это было?              Отвечать Ирвен не хотел, Ирвен хотел сбежать безо всяких ответов. Это стало теперь отчетливо ясно по его лицу, если и без того оно не было ясно.              — Я немного запутался во всем, — проговорил он наконец после долгого, некомфортного молчания. — У меня мысли сейчас слишком разобраны, чтобы я мог тебе что-то сказать.              Он поправил куртку и почти развернулся, собравшись идти.              — Ну, ты теперь уже и не скажешь, — остановил его Велисент.              Ирвен, нахмурившись, снова посмотрел на него.              — Ну, ты забрал… — пояснил Велисент, — штуковину.              Ирвен на секунду задумался, а потом вдруг взял бутылку, переставленную до этого подальше от Велисента, подошел к краю крыши и вылил все ее содержимое вниз в переулок, посматривая, видно в целях осторожности, туда же в переулок одним глазом.              — Сколько ты выпил? — спросил он, вернув пустую тару к Велисенту на парапет.              — Не знаю, — пожал тот плечами. — Пару бокалов.              Ирвен, смерив его строгим взглядом, достал из кармана выброшенный Велисентом телефон.              — Я отдам его тебе, только если ты поедешь домой прямо сейчас. И пообещаешь больше не таскать его с собой ни сюда, ни в другие места, где ты пьешь.              — И ты мне поверишь? — лениво приподнял брови Велисент.              — Да.              — А если я совру?              — Тогда в следующий раз я тебе не поверю.              Велисент долго смотрел в его серьезное, бескомпромиссное лицо. А Эберхарт смотрел на него — словно со страниц воспитательных детских романов: про розовощеких ребятишек, познающих честь, взаимовыручку и дружбу, про «наказание за обман» и «штраф за секрет», — и Велисент только сейчас осознал, что Эберхарт был прямо оттуда начисто срисован. Что все это «странное» в нем, все это неподдающееся объяснению и ломающее картину сходилось к одному простому факту: самый опасный в Иттгарте террорист срисован под копирку с героя молодежной государственно-пропагандистской литературы.              — Хорошо, — сказал Велисент, чуть не захохотав во весь голос.              — Что хорошо?              — Обещаю.              Эберхарт передал ему обратно стекляшку, которая вновь по-неджеласски его приветствовала, и немного постоял еще рядом, приглаживая ногой отходящий рубероид.              — Для твоей информации, — заговорил он чуть погодя, — кровельщиков и прочих мастеров вызывают в муниципальном хозяйстве. А жилсовет — это самостоятельное объединение жильцов для обсуждения вопросов и защиты своих интересов, и со сто девятого года жилсоветов не существует.              Велисент поморгал. На минуту замолчал, поминая жилсоветы. И затем ответил:              — Буду знать.