Обыкновенный преступник

      121-й год по календарю Вечного (Верного) Пути

             Черные крыши зданий, усеянные пеньками кирпичных труб и мертвыми обрубками антенн, безветренно молчали. За побитыми окнами застыли комнаты, приютившие брошенный всеми хлам; сквозняки трепали в них недосодранные, недосгнившие занавески. Ирвен обводил взглядом каждый дом, этаж за этажом, бережно и скрупулезно, а вслед за этим прочесывал затаившиеся между ними переулки. Плюс шестнадцать и два, плюс пятнадцать и восемь, плюс тридцать восемь и пять — прохромала костлявая собака, — и дальше снова тишина, и снова ничего живого.       — Все чисто, — сказал Ирвен, закончив с последним домом.       Мягко отомкнулась дверь машины, стоящей внизу у подъезда, и с глухим щелчком сомкнулась обратно, выпустив на тротуар темную фигуру в капюшоне. Фигура подняла голову, посмотрела наверх; камера приблизила запрокинутое лицо. Тридцать шесть и пять. Бледные, настороженные губы и пристально ищущие глаза.       — Я бы так не сказал, — проговорил Лайсон, опустив голову и двинувшись к дому.       Ирвен напрягся, зашарил взглядом туда и обратно по тротуару, по заросшему палисаднику и козырьку подъезда: неужели что-то пропустил?       — Ты про мусор? — прищурился он с подозрением, разглядывая побитые бутылки и разодранные картонные коробки на асфальте.       Вместо ответа скрипнула дверь, и по грязной бетонной лестнице затопали глухие шаги.       — Какой этаж? — спросил Лайсон.       — Девятый.       Динамик шелестнул Ирвену в ухо раздраженным вздохом. Шаги чуть поредели — пошел через ступеньку, — дыхание, наоборот, зашуршало чаще и громче.       — От лестницы самая правая дверь, — сказал Ирвен.       Двери, правда, никакой здесь не было — ну, так их нигде на этаже не было. На восьмом, может, болталась парочка, да и только.       Шаги вскоре плавно переместились из динамика в коридор, и Ирвен отвернулся от окна, встречая зашедшего в комнату Лайсона. Тридцать шесть и шесть на еле розовеющих щеках. Пульс сто девять, сто три, девяносто восемь.       — Ну, я здесь, — сказал Лайсон.       Две белесые, выжженные солнцем прядки выглядывали у него из-под капюшона, напоминая о давно забытых летних пляжах и сливочном мороженом из передвижного ларька. Много всего забытого вновь шевелилось, копошилось внутри Ирвена в эти дни, словно отмерзая после вековой спячки.       — Спасибо, что пришел, — сказал он, выключив связь.       — Ирвен, ты меня нервируешь, — повел бровью Лайсон. — В чем дело?       Ирвен вздохнул, виновато поджав губы.       — Извини, я не хотел. Я просто… Я просто в последние дни много думал и хотел сказать тебе.       — О чем?       — О том, что… — Ирвен замолчал, недолго поскребся взглядом о стену у Лайсона за спиной и наконец сказал: — О том, что ты не виноват в том, что случилось с моими родителями.       Встревоженно ждущее лицо Лайсона перекосило недоумением.       — Я знаю, что я не виноват, — оторопело и немного враждебно откликнулся он.       Ирвен неловко опустил взгляд: начало не задалось. В голове-то он все для себя прояснил, а слова с непривычки летели вкривь и вкось, будто их выводил в прописях первогодка. Он попытался объяснить:       — Я знаю, что ты знаешь. Я… м-м… Я знаю. Я просто все это время… Я просто понял, что по-настоящему так и не извинился за то, как я вел себя с тобой. И не поблагодарил за все, что ты для меня сделал.       Лайсон серьезно, как бы с усилием помолчал и чуть отстраненно ответил:       — Я и не ждал от тебя ничего этого. Все нормально. Это было давно. Ты… Никто бы в здравом уме не ожидал от тебя никакого резонного поведения в таких обстоятельствах.       Его слова — угловатые, свинцовые, еле, казалось, отодранные от языка — будто сразу падали на пол под своей тяжестью. Может быть, и Лайсон тоже разучился? Вот этому самому, неуловимому — тому, что связывает между собой людей. Или просто они разучились — друг с другом. Может, никогда и не умели? Ирвену помнилось, ему хотелось думать, что когда-то умели. А теперь они оба — как два дома с бурной, забившейся в них историей, глядящие друг на друга через дорогу своими заколоченными окнами и запертыми дверьми.       — И все равно это было неправильно, — сказал Ирвен. — Что я считал, что с тобой что-то не так. И я все это время, наверное, бессознательно или по привычке по какой-то продолжал винить… тебя и себя.       Лайсон приподнял бровь, черство поджал кончики губ, покивал головой.       — Потому что когда у этого есть какой-то смысл, какая-то причина, — продолжил Ирвен, — то это проще. Можно исправить, можно повлиять, не допустить. Просто придерживайся этого правила, и все будет хорошо. Я жалею, что я из-за этого тебя потерял.       Циферки пульса на Лайсоне стрельнули вверх — в оранжевую зону, за сто, — и Ирвен только теперь осознал, что забыл отключить режим разведки. Немного смутившись, он отклеил с висков и вовсе снял очки, Лайсон пропал в темноте.       — Зачем ты мне сейчас говоришь это все? — раздался из невидимости его голос. — Что изменилось? Это из-за Юса?       — Нет, — мотнул головой Ирвен. — Нет, не из-за него. Я просто так долго не хотел обо всем этом думать, что даже забыл, почему… почему вообще во мне все это есть, все это было, эти эмоции, злость. К тем вещам, которые… Которые мне хотелось.       Он какое-то время помолчал и наконец, собравшись с мыслями, продолжил:       — Я, в общем, я раньше боялся шевелить всю эту историю, смотреть на нее как-то заново. А сейчас… смог посмотреть, и я думал всё в последние дни… И я наконец воспроизвел для себя все, что произошло. Я себе это рассказал так, как оно было. Это не мистическое наказание за выдуманные грехи какие-то. Это цепочка действий людей, которая произошла, цепочка ужасных причин и ужасных следствий, которая нас затронула и в которой я стал участником.       Ирвен замолчал. Что-то хотелось добавить, но он не знал что. Ему показалось, что тихая тень Лайсона подвинулась ближе.       — Так, я… — сказал Ирвен, — я перестал тебя видеть, если что…       — Я здесь, — Лайсон взял его за локоть и легонько погладил по плечу.       Он здесь. Он всегда был здесь, а теперь — снова, как никогда, как очень давно. Ирвен чуть шагнул к нему в темноте, едва ли на несколько сантиметров, руки сами собой сгребли Лайсона и оплели — впервые так естественно, так безмятежно, — смяли мягкую кожу куртки у него на спине. Лайсон обнял его в ответ, и Ирвен ткнулся лицом куда-то ему под краешек капюшона, в сладкую, вишнево пахнущую прядку, тесно прижавшись к нему ухом, и потом щекой, и потом… Он больше не видел, но чувствовал — пульсацию жилки у Лайсона на виске, его тело, дышащее у него в руках. Что-то свинтилось у Ирвена в голове, сошло с рельс, — и потом он даже толком не понял как — он расталкивал Лайсону губы, он залезал под них, ударяясь о зубы зубами, — и от Лайсона ему передавалась какая-то жесткая, агрессивная страсть, от которой невозможно было заставить себя проснуться, и Ирвен поэтому даже не сразу почувствовал, не сразу понял, что эта агрессивная — вовсе не страсть и что Лайсон — сильно, грубо, больно сжимая его за плечи — не тянет к себе, а отстраняет прочь.       — Что — ты делаешь? — рассерженно процедил Лайсон, оторвав наконец Ирвена от себя. — Ирвен, что за дрянь? У тебя уже давно нет права так делать.       Ирвену почему-то не до конца верилось в происходящее, как будто он все еще был во сне, как будто он знал, что это сон, — а значит, ничего плохого здесь случиться не могло. Хотелось даже засмеяться, но он молча пялился в слабо различимое во тьме лицо Лайсона неподвижным, неосознающим взглядом.       — Так не делают, Ирвен. Черт. Так не делают. Ты даже не знаешь, ты даже не спросил, а хочу ли я этого вообще, а может, у меня кто-то есть, а может, я этого не хочу, или ты считаешь, что я все десять лет только о тебе и думаю, только и жду, когда же ты… — Лайсон споткнулся в этой нервной, заведенной скороговорке, но, не успокоившись, снова накинулся на Ирвена: — Что ты от меня ожидаешь? Что мне надо было, всю жизнь тебя ждать? Пока ты что-то там не осознаешь?       Ирвен, немного пришедший в себя, успокоительно поднял ладони:       — Прости, я… неправильно понял.       — Я бы ждал, — сказал Лайсон, словно не услышав его. — Если бы ты сказал мне ждать, я бы ждал, несмотря на всех твоих женщин, несмотря на Юса, я бы сидел и ждал тебя. Но ты не сказал мне этого, ты… Я считал, что я не нужен тебе, и что ты от меня сейчас хочешь?       — Лойс, нет, я ничего не хочу… и ничего не ожидаю. Тебе не нужно оправдываться. Прости. Я не планировал этого. Я просто не подумал.       Лайсон молчал, будто слова у него теперь насовсем закончились.       — Мне нужно было спросить, — раскаянно сказал Ирвен. — Ты просто после… — Ирвен оборвал себя, как-то в последний момент остерегшись в этот костер эмоций подбрасывать еще и его. — Я рад, если ты снова… если у тебя кто-то…       — Нет, это ты прости, — глухо ответил Лайсон. — Я… пойду.       Ирвен, помолчав, кивнул, но Лайсон его вряд ли уже видел: шаги, резкие и раздраженные, удалялись в коридор, потом неслись вниз по лестнице и потом уже затерялись где-то на нижних этажах.       «Я не хотел тебя расстроить. Я люблю тебя, ты же знаешь?» — набрал Ирвен сообщение, но, подумав, решил не отправлять. Снова выйдет что-то не то. Снова окажется чем-то лишним.       Смахнул на очистку — и смахнул не туда; сообщение грациозно порхнуло в интеракцию. Ирвен втянул носом воздух и с выдохом тихо выругался, закусив губу. Удалить? Еще не поздно? Прочитано. Внизу громко хлопнула дверь машины.

***

      Он хранил в себе эти чувства. Хранил их, как шкатулку с семейными реликвиями — бесполезную, тяжелую, занимающую место на полке, — но выкинуть которую не повернется рука. Сколько лет он прожил в этой идиотской и унизительной надежде, что они снова могут быть вместе? Сколько сил он потратил, чтобы ее из себя вытравить?       И все это впустую. Все это только ради того, чтобы снова злиться — не на Ирвена — на себя. Чтобы жалеть, что не дождался, что отпустил его. Неужели — зря? Неужели это все-таки оказалось… возможно? И что теперь: он опять будет сходить с ума? Опять будет, как бестолковая собака, надеяться?       Лайсон — уже чувствуя себя этой бестолковой собакой — несколько минут бесцельно пялился в кухонный шкаф, не понимая, зачем вообще его открыл. В шкафу рядком валялись несколько бутылок вина — из чьих-то подарков, иттгартские дешевки со вкусом скисших помоев, которые не довелось ни вылить, ни кому-нибудь передарить. Лайсон вытащил самую отвратную, подаренную Бертой Ательсон за то, что он приглядывал за ее кошечкой, — «Великосветский портвейн», — переслащённую дрянь, которую производил Стент Милтон на своем винном заводе. Неожиданная мысль — может, она ждала, что он пригласит ее выпить? — влетела и вылетела, не найдя, за что в этом внутреннем хаосе зацепиться.       Он потянулся достать бокал, но на полпути рука утомленно рухнула обратно, нашарила в ящике штопор, ввинтила его в дурацкую полимерную пробку и резко выдернула пробку наружу. Лайсон взял бутылку за горлышко и забрался с ногами на диван. Мысли накручивались по спирали — одна подстегивая другую, — и каждая новая тревога накаляла спираль еще пуще прежней.       Ведь еще детектив. Детектив, боже. От воспоминания о нем так свело и скрутило все внутри, так защипало, что лить туда, внутрь, еще и это мерзкое вино стало непосильно. Лайсон отставил бутылку на стол. Что, что с ним теперь делать? На что он с ним рассчитывал? Зачем позвал его куда-то? Тем более на эту не пойми чью свадьбу, на которую он даже сам не хотел идти, он даже и не собирался, он даже всерьез об этом ни разу не задумался, да удивительно, как он вообще запомнил дату.       Так не хотелось звонить, объясняться, отказывать. От вида телефонной трубки душило отвращением, бросало в жар и дурноту. «Простите, детектив, у нас никогда не было шанса»? «У меня закончилось настроение с вами видеться, и я хочу теперь видеться с кем-то другим»? Как глупо. Глупо и жестоко. Лучше и без объяснений вовсе.       Переборов себя, Лайсон поднял трубку и чуть подрагивающим пальцем набрал номер. Он должен был. Должен был это сделать. Потому что он сам виноват, сам виноват, что до всего этого довел. Что это было за безрассудное, ослепленное, неведомо куда прущее увлечение?       Лайсон услышал гудки и только теперь, в ужасе распахнув глаза, понял, что уже час ночи. Два гудка, три, нет, бросить трубку, бросить!..       — Да? — ответили на другом конце провода.       И в этот момент все вдруг остановилось.       — Я слушаю, говорите, — сурово изрек детектив, а Лайсон молча замер с раскрытым ртом, и все слова у него растворились, как последние льдинки на весеннем солнце.       Мысли не скакали больше в бешеном припадке. Их вообще больше не было, ни одной. Так тихо. Так спокойно… Почему?       — Ал-ло, — с упреком повторил детектив.       Лайсон закрыл глаза.       — Простите, дышу вам в трубку, как маньяк, — проговорил он слабым голосом.       — Лайсон? — встревожился детектив. — Что случилось?       Лайсон съехал на диване, уперся ногами в стол и отодвинул подальше бутылку.       — Я п… Просто хотел вас услышать.       — У вас все в порядке? — недоверчиво поинтересовался детектив.       — Не знаю, — сказал Лайсон, зачем-то пожав плечами. — Как обычно.       — Мне… приехать? — спросил детектив после паузы.       — Нет, что вы. Вам же… на работу… скоро.       Трубка несколько секунд молчала.       — Я вас разбудил? — спросил Лайсон, виновато нахмурившись.       — Это совершенно не важно, — ответил детектив.       — Это важно, — возразил Лайсон. — Мне важно.       — Мне не снилось ничего полезного.       Лайсон глухо усмехнулся в подпирающий лицо кулак и, немного помолчав, сказал:       — Я… кажется, принял какое-то решение. Вот только что.       — Решение о чем?       — О вас.       — В чем это решение заключается? — деловито уточнил детектив.       Лайсон моргнул. Разомкнуть губы почему-то было страшно. Плечи ежились от несуразной, неизвестно откуда вылезшей стеснительности. Он сказал — так неловко, будто выдавая свой самый потаенный секрет:       — Я хотел бы пойти с вами на свадьбу в выходные.       И замер, ожидая ответа.       — Но вы ведь меня пригласили еще два дня назад, — удивился детектив.       — Да. А теперь снова пригласил. И это значит для меня немного больше.       — Хорошо, я… — хрипло заговорил детектив и, прочистив горло, продолжил: — с удовольствием пойду с вами на свадьбу в выходные.       Лайсон облегченно улыбнулся, словно до последнего боялся, что ему откажут.       — Хорошо, — сказал он. — До выходных.       Но трубку от уха так и не оторвал, а как-то наоборот сильнее к ней прижался, уперся ей в подлокотник дивана и, как на подушку, на нее прилег. На линии воцарился ленивый, безмолвный штиль.       — Вы еще здесь? — спросил детектив спустя, наверное, полминуты.       — Да.       Детектив озадаченно хмыкнул в трубку.       — Вы сегодня особенно загадочны.       Лайсон со смешком выдохнул и, помолчав, тихо ответил:       — Я ненамеренно. Могу вам… приоткрыть одну загадку, если хотите.       — Я был бы рад, — сказал детектив.       Лайсон вздохнул, словно приготовившись к трудоемкой задаче, и прочесал рукой волосы. Улыбка, до этого незаметно выглянувшая на лицо, так же незаметно сошла.       — Мне… — заговорил он, — одновременно очень хочется и очень тяжело кому-то доверять. Потому что один человек, который… с которым я провел какую-то жизнь, какую-то часть своей жизни… Он мне сделал очень больно. Настолько, что… сделать больнее было просто невозможно. Настолько, что он меня фактически уничтожил. Простите за эту откровенность и за такие… странные слова, у меня просто нет для этого других слов.       Лайсон замолчал, пустующим взглядом уперевшись в ножку стола.       — Кто этот человек? — спросил, однако без обычного своего напора, детектив. — Чем я могу помочь вам?       — Детектив, — вздохнул Лайсон, — я это сказал не затем, чтобы вы… что-то сделали или как-то мне помогли. Вы мне помочь никак не можете, и никто не может. Я это сказал только для того, чтобы… чтобы вам тоже было немного легче меня понимать.       — Не беспокойтесь об этом, — ответил, чуть помолчав, детектив. — Ни о чем не беспокойтесь.       Лайсон тихо хмыкнул и почему-то вспомнил его теплые сухие ладони у себя на лице. Он вяло прочертил по щеке пальцем, закрыл глаза и сказал:       — Идите спать, детектив. Простите, что разбудил вас.       Трубка грустно щелкнула, смыкаясь с корпусом телефона. Лайсон еще немного полежал, закинув ноги на стол и бесцельно глядя на длинную тень от своих пальцев. Потом развернул интеракцию с Эн-20, всмотрелся в нее меланхоличным усталым взглядом и еще раз прочитал последнее сообщение. Все молчало. Ровно, безмятежно и глубоко, до самого нутра, молчало. «Знаю», — написал Лайсон и свернул диалог.

***

      Вероника всю дорогу тряслась от страха, будто везли ее не домой, а прямиком в тюремную камеру — и оттуда на Исполнение наказания. Все было потеряно: потерян Ирвен, и тайные вечера, и всякие зачатки ее свободы. Что сделает теперь отец? Как после этого ей в чем-то поверит? Вероника дрожащими пальцами растирала пояс юбки, под который приклеила связное устройство. Ее спальню опять обыщут — или уже обыскали? Может, уже нашли?.. Найдут…       Перевернут все вверх дном, как комнату Ханны. Как саму Ханну…       Она вернулась и нашла ее тихо скулящей на стуле: слезы на щеках смешались с кровью, кудри слиплись вокруг лица, нос был разбит, губа распухла. Кровь, кровь, кровь — на ее халате, на руках, на ковре. Сколько этой крови вообще в человеке бывает?       Но она не сказала. Ведь она и сказать не могла — она не знала ничего. Теперь они повезли ее куда-то, и этого нельзя, нельзя было допустить.       — Оставь Ханну в покое! — кричала Вероника отцу. — Ты ее тронешь — я тебе не прощу!       Осмелевшая в его кабинете, перетерпевшая его грозный стук по столу, его гневное «молчать!» и теперь разбешённая в ответ, зареванная, злая.       — Я ее вынудила этим заниматься! Я ей угрожала!       Ханну оставлять было нельзя, ни в коем случае нельзя. Пусть она точно и не знала, куда ходит по вечерам Вероника, зато знала кое-что другое — гораздо более страшное. И без нее — кто будет этим «страшным» дальше заниматься? Может, тайные вечера уже не спасти, но дело должно продолжаться, и Ханна должна оставаться на должности. Иначе Ирвен… Что Ирвен? Бросит ее? Нет, конечно, не бросит. Но она… она подведет…       — Зачем тебе идти на такие меры?!.. — недоумевал отец.       И тут он вылетел. Этот треклятый Жан Левинсон. Ужасный, омерзительный, тошнотворный. Но что иначе ей было сказать? Кого еще ей было подставить? Он вылетел из ее рта, не остановленный никакой здравой мыслью, никаким лучшим объяснением. И теперь она «встречалась» с ним. Теперь она любила его до потери памяти. Потому что только так и можно было бы подобного ему любить. Без памяти, без мозгов, без всякого самоуважения.       Отец кипел, тихо и напряженно. Если бы он был персонажем картинчатых книжек, у него бы шел пар из ушей, «фых-фых» из ноздрей, а лицо бы покраснело, как перезрелый помидор. Он снова бахнул по столу, так что трубка телефона почти подпрыгнула, схватил эту трубку, покрутил циферблат и зачеканил в телефон приказы. Вероника слушала, как он вызывал: чтобы и первого Левинсона, и второго, поднять спозаранку и прямо под конвоем, и чтобы ровно к девяти утра были здесь, а если кого здесь не будет — то всех посадить в карцер.       Вероника шла к своей комнате, еле чувствуя пол под ногами. Ничего там обыскано не будет, это она уже знала. Потому что если бы нашли — так легко она бы не отделалась. С вялыми, выскобленными со дна крохами сил она подумала перепрятать зарядочный диск в комнату к Велисенту, но мысль эту сразу отмела. Нет, он из-за нее однажды уже пострадал. Снова ставить его под угрозу, когда отец и так на взводе… Это было бы слишком подло. Вероника зашла в комнату, тихую и нетронутую, дрожащей рукой защелкнула замок и рухнула на кровать.       Велисент за стеной облегченно откинулся на спинку кресла, крутанувшись от стола к окну. Он слышал, как она приехала, уже за полночь. Слышал, как она кричала наверху, хоть и не разбирал слов. Слышал, как медленно прошла мимо его двери и заперлась у себя. Пусть. Теперь она, по крайней мере, в безопасности. А уж отец ей вреда не причинит. Можно было больше не волноваться, и от этого, несмотря на весь сегодняшний день — мучительный, долгий и болезненно раздирающий сердце, — снова появилось настроение, чтобы… может быть, даже подумать о чем-то приятном. Снова… открыть переписку, в которой приятным, несомненно, было именно то, как он поставил в тупик Эберхарта и тот до сих пор не смог ничего ответить.       «"Глупо даже" это было бы для такого, как ты, а для меня это не что иное, как иллюстрация гносеологического плюрализма вещей», — победоносно застыло в конце переписки. Велисент снова удовлетворенно усмехнулся, но вскоре немного заскучал от того, что его развлечение так быстро закончилось.       «Ты там, наверное, даже не понял, что я написал, и никак не можешь придумать ответ, бедняга, — стал он набирать новое сообщение. — Я тебе подскажу. Значения этих слов можно посмотреть в Словаре научных терминов под редакцией Зельмана. Они там расположены по алфавиту, надеюсь ты его знаешь».       Реакция от Эберхарта пришла только спустя пару часов, когда Велисент с каким-то внезапно обретенным вдохновением расчеркивал карандашом альбомный лист, уютно хрустящий под рукой. Вибрация в кармане на миг заставила его замереть, глубоко вдохнуть — и затем продолжить старательно дорисовывать угольно-серую, блестящую в лучах настольной лампы ветку. Но с каждым новым штрихом предвкушающее сердце колотилось все сильнее, руку вело от нетерпения, а карандаш настойчиво пытался куда-то увильнуть, и наконец, отложив его, Велисент вытащил телефон. Сердце, переволновавшись от этой томительной задержки, стукнуло куда-то под ключицу. Велисент пробежал глазами по экрану.       «Спасибо, но я не поэтому не отвечаю», — гласил ответ.       Волнение разочарованно стихло, Велисент выдохнул с досадой: ради этого его оторвали? — и одновременно с любопытством: а почему?       «А почему? — так и написал он. — Взрываешь что-то?»       «Нет. Подумай получше».       Велисент фыркнул и вернулся к рисунку, но рука теперь будто сопротивлялась его задумке, неохотно тормозила и наконец, замучившись, накалякала вместо листочка какой-то измотанный зигзаг. Велисент снова взял телефон, еще несколько секунд посозерцал переписку и затем набрал:       «Пф. Еще чего. Я пойду спать».       «Спокойной ночи», — пришло от Эберхарта.       Велисент долго смотрел на это сообщение, снова вздымающее в нем что-то слишком противоречивое. И даже не что-то одно, противоречащее чему-то другому, а и одно, и другое, и третье, и бог знает какое еще — всё непонятно как ужившееся в одном-единственном моменте. И самым неприятным, самым ненужным из всего этого стал прилив тепла где-то у диафрагмы, чуть не заставивший его улыбнуться. Явно заблудившийся, ошибшийся адресом, незваный и непрошеный — откуда он здесь взялся?       Велисент отодвинул рисунок с застывшей полукроной яблони и набросками бетонного забора, погасил лампу и устало свалился в постель. В голове, навеянные темнотой, закрутились какие-то бесформенные осязательные обрывки, не находящие себе места — нет, не в этой реальности. Широкое Эберхартово запястье и на внутренней его стороне — скрытой от мира, скрытой от всех ведомственных фотографий — гладкая, мягкая, тонкая кожа. «Извини, что отреагировал так». Что это значило? Что не хотел так или хотел как-то по-другому? Изгнать его из головы, изгнать. Лазает по заборам, стреляет в людей и потом говорит тебе «спокойной ночи». Этого даже отец не говорил, даже тогда еще, раньше. И Вероника говорила очень редко — зачем? — говорил только Бэйл, когда засыпал с ним в обнимку, говорила только… Только давно, когда-то очень давно говорила мама. Перед сомкнутыми веками на мгновение проснулось нечеткое воспоминание, а затем схлынуло, оставив за собой темноту.              О том, чтобы идти на работу, утром не было и речи. Отец самолично позвонил господину Фидефелю — руководителю Департамента бюджетного учета — и сказал, что Веронике нездоровится. В половину девятого привезли Левинсонов — бледных, красноглазых, наспех застегнутых в рубашки и пиджаки. Вероника нервно караулила их из окна и, лишь завидев вдалеке цепочку машин, уже сбегала вниз. Растолкав не посмевшую ее остановить охрану и каким-то чудом пересилив собственное отвращение, она бросилась младшему Левинсону на шею — постаравшись при этом покрепче его придушить. Злым шепотом, не размыкая зубов, она отчеканила ему вплотную в мерзкое ухо:       — Ты в меня влюблен, мы познакомились на прошлогоднем балу у Гибберов. По вечерам я езжу к тебе на свидания, мы встречаемся в Канорском лесу и вдвоем гуляем. И если ты не подтвердишь это, я скажу отцу, что ты меня домогался, и тебя казнят на ближайшем Исполнении.       Когда она отпустила его, чуть не дрожа от неприязни, посеревший Жан Левинсон едва способен был свести на ее лице отупело взъерошенные глаза. Боже, как она могла в чем-то рассчитывать на этого недоумка? Теряя надежду, Вероника схватила его за руку — вернее, брезгливо оцепила двумя пальцами его запястье поверх манжеты — и потащила его, в окружении охраны и такого же заторможенного Бильера Левинсона, наверх.       «Мы с в… а-а… шей дочерью…» — все, что смог выговорить этот придурок в кабинете отца, а после начал икать. Позорище. Она бы отхлестала его по щекам, если бы могла. И теперь все будут думать, что ей нравится этот кретин, — да кем ее после такого посчитают? «Я очень люблю… ва-ашу дочь», — сказал Левинсон, и только тогда до Вероники дошло, что он даже не знает ее имени, ну что за олух.       Отец весь прием настаивался в каких-то грозных думах за своим огромным дубовым столом, а потом всех разогнал — оставив только одну Веронику — и, не давая продыху, ее допрашивал: как она собирается строить свое будущее, обдумала ли других, более достойных кандидатов и действительно ли хочет выходить за Левинсона замуж? Вероника, услышав последнее, чуть не завизжала от ужаса — «какое еще замуж, папа!» — отец еще хуже посмурнел и отправил ее из кабинета определяться, «а пока не определишься — нечего срам наводить».       Из кабинета Вероника ввалилась в комнату к Велисенту и с порога изнеможенно зарычала.       — Да ка-а-ак можно таким быть?! Он меня теперь с ума сведет! «Срам наводить» — мы что, в традиционной общине, что ли?!       Велисент развернулся к ней одной головой, зашуршав какими-то бумажками на столе. Она плюхнулась к нему на кровать и безнадежно заявила:       — Все, он меня больше никуда не отпустит.       — Правильно, — сказал брат, и ее вдруг как иглой укололо. — Так тебя, по крайней мере, не застрелит никто.       Вероника вперилась в него с нарастающим подозрением.       — Ты что-то сказал ему?!       — Ничего не сказал, кроме того, что тебя нет дома, — равнодушно сообщил Велисент. — Ты уехала и не сказала мне.       Она сжала в кулаках покрывало, от ярости чуть не затрясло.       — С чего я должна была тебе говорить?!       Велисент, придвинувшись к ней поближе, оперся локтями о колени и, понизив голос, заговорил:       — Ты же понимаешь, что они покушались целенаправленно на тебя? Бог знает, во что еще ты там ввязалась. Ты осознаешь вообще, что произошло с нами? Или тебе так адреналин ударил в голову, что ты до сих пор в себя не придешь?       Вероника встала, ошеломленно помотав головой; губы искривились в злой немоте. Как, какими словами она могла все это из себя выплеснуть?! Заставить его понять, почувствовать — все, чего он ей стоил, все, что она потеряла! Дубоголовый идиот, да если бы он только знал! Злость распирала ее, рвалась наружу и наконец как-то сама вывильнула в подвернувшиеся слова:       — Знаешь, что Ханну могли из-за тебя отправить в тюрьму?       — Из-за меня? — опешил Велисент, для точности указав на себя пальцем.       — Ее били, и всю ночь где-то продержали, и только сегодня еле отпустили. Это теперь на твоей совести.       Она вышла, так надменно и холодно хлопнув дверью, что та едва ли не осыпалась на пол ледяной стружкой. Вся комната будто сжалась, скукожилась от оставшегося за ней морозного шлейфа. Велисент так и не спросил, кто приезжал, — да и было ли ему теперь до этого дело? Он еще полчаса просидел, не сдвинувшись с места — в этом тихом, пробирающем, как проволока сквозь кишки, ужасе, — представляя, как Гарт избивает Ханну — или кто это был, Дэни, Рейк? Или все они втроем, один держал, другой… Как же он их всех ненавидел. Но больше всего ненавидел отца. И даже нет, не отца, неправда. Больше всего он ненавидел себя.       Зашевелившись наконец, он разыскал в каком-то из блокнотов номер Ханны, едва слушающейся рукой поднял трубку телефона и позвонил. Гудки прервались чьим-то подрагивающим, боязливым молчанием.       — Привет, — сказал он неуверенно. — Это Велисент.       — Привет, — хило пискнула в трубку Ханна.       Велисент, тяжко зажмурившись от ее голоса, выдавил:       — Как ты чувствуешь себя?       — Уже… лучше. Не очень.       — Мне очень жаль, что так случилось, — сказал Велисент. — Я могу что-то для тебя сделать?       На другом конце несколько раз коротко, ужимисто всхлипнули. Молчать, ожидая ответа, становилось с каждой секундой все более неловко.       — Хочешь… м… я… приеду? — спросил Велисент от растерянности и тут же дал себе мысленный подзатыльник. На что он ей сдался? Он даже не друг, она его едва знает.       — Нет, — словно испугалась Ханна. — Нет, не надо, я… плохо выгляжу.       Ублюдки. Какие же твари.       — Мне это все равно. В смысле… я не испугаюсь, — попробовал он нелепо пошутить.       — Не надо. Может… потом?       — Хорошо, — сказал Велисент. — Звони в любой момент, когда захочешь.       — Спасибо, — блекло ответила Ханна.       Велисент нажал на рычаг телефона и, сморщившись, постучал себя трубкой по лбу. Но что, что еще он может теперь сделать?       Университетский день прошел как в шумном, оголтелом тумане. Все вокруг было постороннее — шутки одногруппниц, однотонные голоса преподавателей, шуршание сумок и рюкзаков, шарканье ботинок. Велисент смотрел вниз: в парту, в пол, на чьи-то ноги, надеясь, что никому до него не будет дела, и никому не было — отчего становилось одновременно легче и тяжелее. Он пообедал в университетской столовой и потом до закрытия просидел в книжном клубе, уткнувшись в потертый «Сад несказанных мыслей» Тео Лорана. Мысли — сказанные и не сказанные — его упрямо избегали, так что за весь вечер он не смог перевернуть даже двух страниц. И все равно это было лучше, чем торчать дома, чем смотреть, как из тюремного окна, на тошные беспросветные заборы, и охранные караулы вдоль этих заборов, и сменяющих друг друга часовых.       Он вернулся лишь к ночи, зашторил окна, сел за стол и вперился взглядом в прозрачный экран телефона. Сообщения одно за другим исчезали, растворялись, как несбыточные мечты, у него на глазах. Появятся ли они здесь еще? Когда пропало и последнее «спокойной ночи», Велисент угрюмо сложил и убрал пластинку в карман; в носу защипало от едкого, гнетущего одиночества. Он посмотрел на громоздкий кнопочный аппарат на столе и чуть было не потянулся набрать любимый когда-то номер. Но пересилил себя, погасил свет и лег в постель.              Вероника, дорвавшись наконец на следующий день до работы, за работу садиться даже не подумала. На месте осталась только брошенная ею сумочка, а сама она, нервно подрагивая от предвкушения, взбежала этажом выше — в новый кабинет Ханны, доставшийся ей от уволенной госпожи Каупе. Ханна уже успела перекроить все в кабинете на свой вкус: заставить столы вазами с искусственными лилиями, переодеть учетные тетради в розовые обложки, а в унылый канцелярский стаканчик набить ручек с пушистыми меховыми хвостиками. Она сидела, плохо замазанная от синяков и ранок, над раскрытой и наполовину съеденной шоколадкой и, как дворовая кошка, всем телом вздрогнула, когда дверь кабинета распахнулась. Вероника, внутренне передернувшись от ее вида, выложила на стол перед ней рабочий пропуск и потребовала Ханну передать ей свой. Мямля какие-то вопросы, та неуверенно послушалась и плаксиво завыла, давясь шоколадкой, узнав, что ждать Веронику обратно нужно только к вечеру.       — Ох, прекрати, Ханна, — отмахнулась от ее жалоб Вероника, — ничего еще даже не случилось.       Глупо ойкая от щиплющих слез, Ханна прижала к скуле платочек и возмущенно пробубнила:       — Как это не случилось…       — Нужно быть сильной, Ханна, — отстраненно сказала Вероника, поглубже заматываясь в косынку и переключившись уже на мысли о предстоящей дороге. — Ради своих стремлений нужно чем-то жертвовать.       Она вызвала по телефону Ханны наемного водителя из городской службы, вышла по чужому пропуску из запасного выхода и, юркнув в подошедший автомобиль, протараторила заученный адрес.       Ирвен еле согласился: она уговаривала его всю ночь и еще немного этим утром. Он сдался уже после рассвета, когда она собиралась выходить на работу, — прислал ей улицу с незнакомым названием и номер дома. Приехав, она отпустила водителя, зашла, как было проинструктировано, в подъезд и написала ему, что на месте. Подъезд был темный и сырой, словно подземная пещера, — того и гляди высыпется стая летучих мышей, — и Вероника, бесприютно поеживаясь, особенно сильно обрадовалась быстрому ответу. Ирвен велел ей приклеить связное устройство за ухо, а потом прямо оттуда, из-за уха, заговорил с ней, строго и недовольно, и она чуть не подпрыгнула, так неожиданно услышав его голос.       Он вывел ее из подъезда — оказалось, что жил он вовсе не здесь, — и долго водил по округе: направо, налево, направо, налево, вперед и наискосок, заставляя оглядываться и подозревать каждого редкого прохожего в слежке. Прохожие шли ссутуленные, навьюченные сумками — им вовсе-то не до слежки было, — а сама Вероника, казалось, ходила кругами: вот снова эта вонючая помойка, будто распотрошенная диким зверьем, вот снова обугленная деревянная развалюха. Но потом Ирвен привел ее к проезжей дороге и отправил в какой-то автобус, покрытый до самой крыши пылью и грязью, — Вероника только по этой крыше и угадала, что под грязью он был синенький.       Она зашла внутрь вся в смятении и любопытстве: в автобусах она никогда еще не ездила и, словно маленький ребенок, ждала в нем какого-нибудь чуда или приключения. Она прошла, озираясь, мимо засаленных сидений, на которых ютились бабушки с внуками, внучками и рюкзаками, и тихо встала в уголке, вцепившись обеими руками в поручень, когда автобус затрясся и поехал. В качестве приключения ее всю дорогу мотало мимо серого, как стена, окна; автобус постоянно на чем-то спотыкался, что-то перепрыгивал и, будто страшась кого-то задавить, резко тормозил. То ли от этого, то ли от гадкого горелого запаха, который каждый раз заполнял салон вместе со скрипом тормозов, Веронику спустя несколько остановок замутило и вслед за этим только чудом не вырвало.       Ирвен, словно сжалившись над ней, вскоре скомандовал ей выйти и снова принялся водить по закоулкам, пока наконец не привел к какому-то коричневому двухэтажному дому. Дом стоял грустно осунувшись, совсем как те одинокие, усталые прохожие; облицовочный кирпич на нем покололся и осыпался. Вероника зашла в единственный подъезд, поднялась на второй этаж, отсчитала третью от лестницы дверь — без номера — и встала перед ней, прошептав Ирвену, что пришла.       Дверь спустя несколько секунд приоткрылась, приглашая ее в глухую неизведанную темноту, и Вероника осторожно в нее шагнула. Блеклый свет коридора тихо затворился у нее за спиной, а впереди замаячило слабое, призрачное ощущение чужого присутствия. Она двинулась на него, как мотылек на тепло костра, и ощущение наконец — о, наконец-то! — обрело плоть, стало мягким, близким, нетипично домашним Ирвеном, ее Ирвеном.       Она ткнулась ему в шею, потом в низ подбородка, нашла чуть склонившиеся к ней губы и жадно к ним прильнула. Мигом забылись все тяжести дороги, все жалобы, тревоги и стенания, которые она старательно, как громоздкий саквояж, сюда тащила. Как она скучала по нему — по его широкому, уютному, словно одеяло, объятию, по его крепнущим на губах поцелуям. Все в ней томительно напряглось — снова как тогда, как в первый раз, но теперь уже зная, уже предвкушая, уже выпрашивая… Ирвен размотал ее косынку, огладил шею, убрал взлохмаченные волосы ей с лица и, оторвавшись от поцелуя, спросил:       — Так что случилось?       — Я думала, что после расскажу… — прошептала Вероника разморенными от его ласк губами.       — После чего?       Краснота на ее лице должна была заполыхать, засветиться сквозь темноту. Может быть, он заметил, потому что ответа долго не ждал, сильнее прижал ее к себе, вернулся к ее губам, и она все так же смущенно, все так же заливаясь жгучим, бесстыжим румянцем, упиралась в него низом живота, чувствуя, как мягкий он вовсе не везде, а кое-где отчетливо твердый.       Он поднял ее на руки и в полной тьме куда-то унес, положил на постель, и потом, на постели, говорил ей: «Тихо», — когда она, не сдерживаясь, стонала, — и мял ее грудь, задрав кофточку ей к самой шее, и целовал ее соски, щекоча их бережным горячим языком. Она закусывала губу и мычала в нее, прогибалась и ерзала, комкая спиной покрывало, а он еще больше, еще сильнее раздразнивал ее пальцами через тонкие колготки, задевая самую сладостную, самую приятную точку. И чуть только он от этой точки отрывался, как все снова сводило и пульсировало, все снова тосковало по нему и ждало — пока он снимет с нее одежду, пока войдет, утоляя ее стенания, и станет уже совсем по-другому: станет тише — и сведет глубже, станет медленней — и протяжней, станет больно — совсем чуть-чуть — и слишком хорошо, чтобы эту боль замечать. Она зажмурилась — на короткий, последний миг, — вкусилась в Ирвена губами, сплелась с ним в одно целое — и держала его: цепко, ненасытно, никогда и никому не собираясь отдавать.       То, о чем все эти недели она лишь тихонько наедине с собой мечтала, стало вдруг теперь живой, неподдельной реальностью. Вот так беспечно, бездумно нежиться с ним под одеялом, положить голову ему на грудь — чтобы он никуда не убежал, чтобы он весь был ее, ее собственный, тайный Ирвен — и гладить его плечо, и рассказывать ему… рассказывать все на свете.       — Я пошла на встречу, ну, на такую же встречу, с которой тогда к тебе приезжала, — тараторила Вероника, прижимаясь к нему щекой, — я через тайный ход от Ханны хожу, и ребята, ну, охрана, пока меня не было, им отец позвонил, и они зашли к ней в комнату, а меня там нет. И в итоге он мне устроил разнос и никуда теперь меня не выпускает, только на работу. Я только так к тебе смогла прийти. — Она приподнялась посмотреть на него в слабеньком, едва дышащем свете настенной лампы, которую уговорила его зажечь. — А все потому, все потому, что Велисент ему что-то сказал!       — Сказал что? — насторожился Ирвен.       — Не знаю. — Она улеглась обратно. — Сказал вроде как просто, что меня дома нет, но отец и так это должен был знать! Но у него если настроение плохое, ему вообще может быть все равно, что он сам отпустил. Предатель, — снова набросилась она на брата. — Обиделся, видите ли, что я ему не доложила, куда поехала. Да я с ним теперь даже разговаривать после этого не собираюсь.       Ирвен, неторопливо подышав у нее под ухом, сказал:       — Он волнуется о тебе. И, может быть, не зря.       — Ох, я знаю… — ответила Вероника, немного раздосадованная тем, что он встал на сторону брата. — Ну просто у-у-у! И из-за этого мне пришлось сказать, что я встречаюсь с этим мерзким Жаном Левинсоном! Теперь еще говорят про «замуж», да я скорее удавлюсь.       — Кто это? — спросил Ирвен.       Спросил так равнодушно, что ее даже кольнуло.       — Это со встреч… В общем, сын одного промышленника.       — Что это вообще за встречи? — спросил Ирвен, помолчав. — Что ты там делаешь?       — Да, в общем-то, ничего, там просто… Меня пригласил… Меня Ланс… — путано заобъясняла она, не зная, с чего начать. — В общем, это просто такие вечера в кругу единомышленников. Они проходят в доме, который принадлежит… одному человеку, которого я знаю. Там просто такой фуршет, интересные люди, есть с кем поговорить. А он… — Вероника замолкла, передвинувшись головой на подушку, и посмотрела на Ирвена, лениво прикрывшего глаза. Ее вдруг ущипнула какая-то дъявольская идея. — Он милый, ты знаешь, хозяин дома. Он мне нравится.       Ирвен открыл глаза и, повернувшись к ней, недоуменно моргнул. Да, — азартно затрепетала Вероника, — это уже лучше.       — Нет, ну, не так, как ты, конечно, — сказала она невинно. — Он вообще не такой, как ты, совсем. И нравится совсем не так. Просто мне иногда очень хочется… познакомить его с тобой. Он бы такие глаза…       — Что? — нахмурился Ирвен, приподнявшись с подушки. — Не вздумай ничего подобного делать. Никогда.       — Ох, прости, я знала, что не надо было этого говорить, — испугалась Вероника. — Это просто шутка. Я никогда. Я все понимаю. Я только и подумала об этом, потому что уверена, что он никому не скажет. Но я подумала все равно в шутку, я бы не стала никогда…       — Ты осознаешь, что произойдет, — перебил ее Ирвен, — если хоть один лишний… хоть один «не тот» человек узнает об этом? О том, что ты контактируешь со мной?       Вероника застыла перед ним в ступоре. От его строгого, беспощадного взгляда била дрожь… и где-то в самой глубине живота — растекалось желание. Снова желание — его, под одеялом, навалиться сверху.       — Никто не узнает, — бросилась она заверять его, приникнув к нему голой, жаждущей грудью. — Никто не узнает, я обещаю. Никогда.       Коснуться… Там, где не касалась никогда, где так робела… Покрывшись мурашками, чувствовать, как он меняется у нее в руке, рывками выпрямляется от ее неловких, неумелых приставаний, плотнеет в ее ласках, чуть ребристый под тонкой кожей… И Ирвен поддался, Ирвен забыл свой грозный взгляд, — и, пропав у нее на шее, целовал под ухом, и снова втеснялся в нее, долго и жадно, не осекая больше ее стонов, не осекая своих и замерев с ней потом в тугом, жарком объятии.       Свет лампы тускло подрагивал на неровном, потрескавшемся, как сухая земля, потолке. Ирвен лежал, расслабленно расстелившись по кровати, оставив ладонь у Вероники на груди и глубоко дыша. Она задумчиво скользила по его руке ноготками, маринуя в голове вопрос — слишком любопытный, слишком щекочущий и жгущий ее, чтобы промолчать, — и наконец все-таки решилась:       — Ты не ревнуешь?       — К кому? — сонно выговорил Ирвен, не открывая глаз.       — К кому-нибудь…       — Нет, — ответил он, помолчав. — С чего мне ревновать?       — Хорошо, — сказала Вероника, продолжая его поглаживать, и сама не заметила, как губы у нее досадливо поджались.              Она ушла засветло, торопясь к концу рабочего дня. Ирвен до ночи провалялся в глубоком сне и очнулся только по страховочному будильнику, которого почти никогда не дожидался. Первая мысль оформлялась в голове долго и неохотно, пробираясь сквозь тягучую, сладкую пустоту. Мысль о чем-то, что она сказала… О чем-то, что он хотел… Ах да. Вспомнил. Хм.       Он нащупал на тумбочке кейс с очками, развернул их поверх вяло просыпающихся глаз; поморщившись, на минимум убавил яркость и открыл диалог с Ви-2. «Был час назад». Ирвен зевнул, пролистав позавчерашний разговор, и вслух спросил:       — Рокс, что такое гносеологический?       — Гносеологический означает «связанный с процессом познания и знания», — заворковало в ухо из динамика. — Гносеология — это наука, которая изучает познавательную деятельность, происхождение, возможности и границы познания, а также критерии достоверности знания. Примеры употребления. Гносеологический аспект философии — рассмотрение того, как устроен наш познавательный аппарат. Гносеологический оптимизм — убеждение в том, что человек способен полностью и адекватно познать действительность.       Ирвен, пару секунд подумав, коротко усмехнулся в нос.       — Дай мне самый общий словарь, который включает это слово.       Перед взглядом выехала книжка в серой обложке, Ирвен перемахнул ее в диалог и вместе с ней отправил:       «Я посмотрел в словаре, очень познавательно. Если ты часто пользуешься словарями, держи. Возможно, это будет удобнее, чем перебирать книги».       Активен — почти в ту же секунду.       Велисент сжал в руках засигналившую штуковину. Сердце, за миг взметнувшее всю кровь к вискам, медленно устаканивалось на месте. Оно так радовалось этому сообщению, как будто… будто… Да чему вообще в своей жизни оно когда-нибудь так радовалось? Путаный, нелогичный орган и его бестолковые выходки.       От раздражения стиснув зубы, Велисент нажал на маленькую серую книжку в переписке. Та, неожиданно выпрыгнув, умостилась на главном экране, подвинув единственный раньше зеленый значок сообщений, — а затем раскрылась перед ним — будто настоящая, из твердого переплета и сухой шелестящей бумаги, — и предложила выбрать… Сколько?.. 10359 доступных языков?       Цифра была настолько непонятная, что даже не вызвала никаких эмоций. Это было как сказать, что до луны — миллион километров. Миллион километров — это сколько? Много. Где-то больше тридцати, как было от центра Гладены до их дома.       Велисент полистал словарь, остановившись на случайной странице. Куниаль, куний, куница, куница-рыболов, кунктатор, кунктаторский, куннилинг, куннилингус… «Оральное стимулирование женских гениталий»? Он брезгливо скривил и без того раскрытый рот, полистал еще, вернулся к переписке и отправил в ответ:       «Я не часто пользуюсь, в школе еще выучил все слова».       «У тебя была хорошая школа», — написал Ирвен.
       Велисент закатил глаза. Невозможно. С ним просто невозможно было говорить. «Почему ты всегда…» — набрал Велисент, но так и не смог уложить в слова досадливо зудящую мысль, стер и отправил:       «Ты меня бесишь».       Он самодовольно уставился в экран, ожидая ответа, но новых сообщений все никак не появлялось. В непонятном сердце снова закопошились какие-то чувства, странные и совсем непривычные — по крайней мере, не здесь, не в разговоре с ним. В молчании прошла минута, две, пять, и наконец Велисент ощутил явственней: неужели это было… раскаяние?       «Иногда», — написал он, поддавшись грызущим его, как бобры бессильное дерево, эмоциям.       И спустя еще минуту добавил:       «Не всегда».       Нет, ну уж всё, — хлопнул он себя по лбу. Хватит позориться. Он убрал телефон в карман и вернулся к пустому листу, на котором уже полчаса собирался начать заданное эссе о статусе модальных истин. Да, это было поважнее и поинтереснее дурацких переписок с Эберхартом. Вдохновленная рука вывела первое предложение: «Проблема модальных истин занимает центральное место в современной метафизике». Телефон в кармане ответил легкой вибрацией.       «Ух ты. Вот это честь», — прочитал Велисент на мгновенно извлеченном из кармана устройстве.       От сердца что-то отлегло — то ли тяжесть эссе, то ли придурковатое, абсурдное, как клоунские башмаки, опасение, что Эберхарт мог… обидеться? Нет, ну и глупость.       «Не зазнавайся», — написал Велисент.       Ответ он получил очень странный: прямоугольную, темную фотографию, которая, когда он нажал на нее, вдруг развернулась на весь экран, задвигалась, и — Велисент в ужасе вскинул глаза: нет, он в своей комнате, никто не услышит — Эберхарт с нее тихо заговорил:       «Знаешь, в одной древней стране был король… — его лицо с чуть опущенным взглядом тускло белело в темноте, а телефон в ладонях Велисента слегка вибрировал от голоса, — который регулярно созывал к себе со всего королевства всех возможных певцов, бардов, гусляров, шутов и так далее. Он смотрел их выступления, каждого по отдельности, и если ты ему понравился, то он одаривал тебя высшей наградой. Он сохранял тебе жизнь. Такое, конечно, бывало редко».       Запись закончилась, свернулась обратно в переписку и… исчезла. Но голос как будто все стоял в ушах, как всегда бесстрастный и только немного ленивее обычного, будто развинченный в этот раз с какой-то жесткой оси. Велисент окончательно отодвинул эссе.       «Ты это придумал только что?» — написал он.       «У меня не такая богатая фантазия», — ответил Эберхарт.       «Понятно. Полагаю, помимо словаря, у тебя есть еще энциклопедия древних королей?»       «Что-то вроде того».       Велисент, раздумывая, побарабанил пальцами по столу и затем спросил:       «Как ты отправил запись?»       «Быстро нажми два раза в любое свободное от сообщений место», — написал Эберхарт.       Велисент нажал, увидел себя на экране и постарался как можно менее впечатленно хмыкнуть в снимающую его камеру. Не очень, однако, понимая, что делать дальше, он озадаченно поблуждал по экрану взглядом, наобум нажал еще раз, и запись ушла в переписку.       «Рад тебя видеть», — последовал ответ.       В груди у Велисента мгновенно заскребся уже знакомый невнятный ком. Надежда — яркая и обрывочная, как падающая звезда, — и неотделимая от нее злость. Он несколько секунд посмотрел в телефон, неосознанно кусая губы, и наконец спросил:       «Почему?»       «Видеть собеседника приятнее, чем текст».       Велисент раздраженно повел ноздрями. Он и сам не знал, что хотел бы услышать, но точно не это. Бесцельно потеребив телефон, он написал:       «Почему твоя запись стерлась, а моя нет?»       «Сотрется через день», — ответил Ирвен.       «Почему не сразу?»       «Ты куда-то торопишься?»       «Вот сейчас бесишь», — написал Велисент, недовольно выдохнув.       Спустя секунду запись пропала из диалога и предыдущие сообщения плюхнулись вниз на ее место.       «Готово», — отрапортовал Эберхарт.       То-то же.       «Что еще умеет эта штука?» — спросил Велисент.       «На сегодня урок окончен, — ответил Ирвен; ну а что еще можно было от него ждать? — Повтори слова, чтобы не забылись со школы».       Велисент, скорчив кислое лицо, включил камеру и искусственно, по слогам посмеялся, следом написав:       «Это можешь сохранить».       «Сохраню», — пришло в ответ, и снова — снова окатило этим чувством: непонятным, смешанным, сладко-горьким.       Мог ли Эберхарт… делать это специально? Так тонко, на грани флирта с ним играть? Он казался слишком незамысловатым, слишком прямолинейным для такого, но что, собственно, Велисент о нем знал? Почти ничего.       Он погладил экран, наблюдая, как этот причудливый, иноземный материал реагирует на его палец, будто на долю миллиметра погружая его в себя и обволакивая.       Нет, чушь все это, выдумка, собачий бред. Он лишь хотел, чтобы оно было так. Чтобы все слова Эберхарта имели скрытое значение. Он выискивал в них это значение с энтузиазмом и наивностью упертого техно-мародера, шурующего по заброшенным домам в надежде раскопать не замеченную никем диковинку из забытого времени. Но шансы таковы, что раскопает он лишь пустую квартиру, пустой бетонный пол, пустой шкаф с отломанной дверью… Потому что все диковинки до него уже вычистили, распродали, уничтожили. Никаких диковинок для него в этом доме уже нет.