–кейа, у вас голубые глаза.

      дилюк всегда любил знойные летние дни, несмотря на постоянные жалобы окружающих его людей: слуг, гостей и родителей. это же лето – время, когда перед твоими глазами происходят невероятные вещи. легкость хлопковых рубашек приятно липнет к обнаженной коже, а босые ноги целуют росу на неаккуратно растущей траве. поляны полные волшебных цветов, которые всегда рисовались на форзацах книг со сказками, что любезно читала ему своим бархатным голосом нянечка перед сном.       утренняя прохлада тонким слоем вчерашнего дождя ложится на юное лицо, которое не потеряло упругости кожи, а глаза, видавшие лишь нежность, блестят словно кусочки льда на солнце, не смотря на природную алость радужки. парню всегда нравились голубые глаза, хотя его собственные получали множество комплиментов на дню. няня ему говорила, что они похожи на дорогие пуговки для венского манжета.       тонкие пальцы невесомо проходятся по широким перилам, пока ступни касаются холодного дерева лестницы. его семья завтракает в полном составе: увидеть такое было редкостью, сравнимым с солнечным затмением. его увидеть дилюк тоже хотел до безумия, но вряд ли он проживет еще сто лет, а может быть кто-то до этого времени успеет создать бессмертие.       – дилюк, сколько раз я говорила тебе не показываться в ночной сорочке? где твои манеры, мой маленький, скоро уж восемнадцать, а мысли, как и десять лет назад. ох, ты был чудесным ребенком, – голос матери звучит строго, но все так же ласково и нежно.       он на это лишь дергает уголками губ в улыбке на несколько секунд, перекладывая нарезанные фрукты в исписанную узорами фарфоровую тарелку. рагнвиндр почему-то всегда горел желанием разбить каждую из них.       – почему был? он и сейчас есть, – в разговор вмешивается отец, чей голос хрипел еще сильнее, чем месяц назад, а дилюк рассказывал ему о вреде трубки не раз, однако отец просто с гордостью гладил его по макушке, говоря, чтобы тот продолжал так же усердно учиться и проявлять интерес к книгам, что были расставлены по всем полкам их большего особняка. – завтра у тебя праздник и мы приготовили тебе небольшую радость, ибо твоя любовь к музыке – это нечто.       брови рагнвиндра поднимаются вверх в удивлении, а руки неприятно потеют, ибо ожидание скручивало внизу живота что-то мягкое, теплое, заставляя размышлять о том, что же там, в будущем, завтра. эта ночь кажется ему бесконечной, а в воздухе внезапно начинают витать нотки морского бриза. как же дилюк скучал по нему.       светлячки глупо бьются об тонкое стекло огромного окна, в которое светили точки-огни города расположившегося внизу. красновласый встает на носки, дабы увидеть первые лучи восходящего солнца на горизонте, со смехом забегая внутрь спальни и падая на кровать, когда они все-таки касаются его густых ресниц. сон сладок, долог, а тело будто бы обмякает в меду.       его будят ближе к вечеру, когда внизу уже доносятся разговоры и приветствия прибывших гостей. белая рубашка как никогда хорошо сидит на нем сегодня, а корсет такого же белоснежного цвета подчеркивает нежность юного тела, что не успело окрепнуть и приобрести свою грубость в исполнившиеся сегодня восемнадцать лет. вокруг расставлены его любимые цветы фиалок, а столы пестрят шоколадом и фруктами.       дилюк искренне улыбается и легко кивает на сотое поздравление, отпивая семейное вино из хрустального бокала, пока до его ушей не доносится звон, привлекая внимание всех находившихся в огромном зале.       – дамы и господа, попрошу вас поприветствовать нашего гостя, что проделал до нас долгий путь, – отец показывает рукой влево, пока в свете дорогих ламп не показывается он. – с днем рождения, мой дорогой сын.       молодой господин громко вдыхает через рот, чувствуя, как его губы сжимаются от сухости. юноша садится за старое семейное фортепиано, профессиональное касаясь каждой клавиши тонкими пальцами. он делает это ласково, совсем невесомо, кажется, что фортепиано подстраивается под него, влюбленно ожидая пока он коснется его мягкими подушечками.       дилюк смотрит завороженно, пока вокруг него кружатся в танце пары, улыбаясь друг другу. он не может свести глаз с очерченных скул и губ, сложившихся в тонкую полоску. у него острый взгляд, что двигается плавно, а не хаотично, как у него самого. игра юноши легкая и ноты под его пальцами расцветают чем-то полным весны и цветов персиков на худых ветках. эти двадцать минут пролетают, как секунда, а он все еще загипнотизирован им одним, что медленно вышагивает в его сторону, после поклона и долгих оваций посвященных столь молодому гению.