I
1 мая 2022 г., 11:11
— Когда вы уже запомните, Пьер, что мне не к лицу рубины?
Роже устало поднял голову от бумаг. Даже в супружеской спальне он не переставал размышлять о делах, и нынешние раздумья были не из приятных: курьер, отправленный вчера на Иль-де-ля-Сите, вернулся ни с чем. «Великодушно извините, — пробормотал он, едва Роже взглянул на него, слегка потрёпанного и запыхавшегося, — но месье наотрез отказался брать причитающиеся ему деньги и выставил меня вон. Сначала он принялся расспрашивать обо всём, а когда понял, что я ничего не знаю, сказал, что будет разговаривать только с месье де Лионкуром или в крайнем случае с вами лично; как бы я ни старался…». Порванный край его плаща говорил сам за себя. Что ж, Роже было не привыкать к скандальным подопечным.
— Что, душечка? — переспросил он, снимая очки и тщательно протирая окуляры льняным платком, который, как всегда, нашёлся в правом кармане сюртука, педантично сложенный вчетверо.
— Эти серьги, — Аделин взвесила их на ладони, покачала растрёпанной надушенной головкой и швырнула на комод. — Они оттягивают мне уши.
— Оставьте; у вас прелестные уши…
— Камни слишком велики. И потом, рубины!..
— Хорошо, хорошо. Я заменю их на другие. Будьте так любезны, — Роже протянул руку, но её возмущённый взгляд соорудил меж ними такую стену, что пришлось отступить.
Он не боялся отступать и уступать. Эти внешние олицетворения слабости были всего лишь модной венецианской маской, за которой пряталась сила, неведомая иным, а оттого более многосложная и победоносная.
— Что же, вы пойдёте к ювелиру прямо сейчас?
— Почему бы нет, душечка? Прежде мне надо прогуляться по одному важному делу, а после я непременно загляну и к нему.
Аделин с деланной сердитостью убрала серьги в мраморную шкатулку и отвернулась к зеркалу, всем своим видом демонстрируя, как её занимает утренний туалет.
— Я распоряжусь, чтобы к завтраку в столовую вынесли ваш портрет. В последнее время вы так часто отсутствуете то по одному, то по другому важному делу, что я с трудом вспоминаю ваше лицо.
Ещё со времён студенчества Роже пришёл к выводу — постигать суть большинства женщин столь же бессмысленно, как суть безумцев: если в их противоречивых чувствах и поступках и прослеживалась некая упорядоченность, то она была настолько своеобразна, что об неё с лёгкостью могли обтесаться лучшие умы. Свой ум он предпочитал оберегать. И всё же удивительная ирония бытия заключалась в том, что дома ему чаще всего приходилось иметь дело с женщинами, а на службе — с безумцами. Хорошо, если это были обеспеченные безумцы, как месье де Лионкур.
Роже аккуратно собрал листы в тяжёлую кожаную папку и поцеловал супруге руку. В холле он принял от служанки тёплый плащ с перчатками, одёрнул воротник.
— Когда мадам спустится к завтраку, откройте окна. В доме совершенно нечем дышать.
В лицо приятно пахнуло послерассветной свежестью. Адрес он помнил наизусть: серый высотный дом на Иль-де-ля-Сите возле булочной Беланже, крайний вход слева, последний шестой этаж, мансарда, месье Николя де Ленфен. Идти было недалеко, и брать экипаж он не стал.
Утро выдалось хорошим, безветренным: солнце стояло над крышами высоко, слепяще, несмотря на мороз, и жалило глаза до слёз. Грязное месиво на дорогах подмёрзло и теперь волнообразно топорщилось то тут, то там, прикрытое тонким слоем снега, как падшая женщина — шалью. Роже пересёк бульвар и прибавил шагу, мысленно выстраивая в голове ход предстоящей беседы. Место, в которое он направлялся, не пользовалось хорошей репутацией, но, с другой стороны — ему ли не знать! — нужда, внезапная и стремительная, могла загнать добропорядочных граждан и не в такие дыры. К тому же месье де Лионкур заверил, что его друг образован, умён и вести с ним здравый диалог не составит труда, но перед тем, как уйти, добавил, чтобы Роже проявил как можно больше терпения и понимания. «Месье де Ленфен, должно быть, немного обеспокоен моим долгим отсутствием», — произнёс он странно дрогнувшим голосом.
По лестнице, едко пропахшей гарью и содержимым ночных горшков, Роже поднимался под нестройную музыку брани и звона посуды. Он опасался, что его стук — деликатный, но решительный — потонет в этой какофонии звуков, однако дверь распахнулась сразу же, будто его ждали.
Но ждали, очевидно, совсем не его. Это стало совершенно понятно по отчаянному, горькому разочарованию, вспыхнувшему в тёмных глазах высокого месье, который не выказал и капли дружелюбия и гостеприимства, и когда Роже с улыбкой проговорил «Простите?», хрипло заявил:
— Я вас не знаю.
Ступайте к чёрту — шло следом, невысказанное и тем не менее столь явное и яростное, что Роже, пусть и ожидавший подобного приёма, невольно поёжился. Он напомнил себе о прилюдной поножовщине не поделивших наследство братьев и о долгих стенаниях вдовушек, которым недостало богатств покойного. На фоне этих картин мрачный, но, по крайней мере, не бросающийся в драку молодой мужчина представлялся далеко не самым скверным, что случалось на его практике. К тому же вчера вечером Роже получил щедрое вознаграждение, с лихвой покрывающее досадные издержки работы. Это позволило вернуть спокойствие и улыбнуться снова:
— Пьер Роже, адвокат, к вашим услугам. А вы, вероятно, месье де Ленфен? Мой поручитель, месье де Лионкур…
Договорить он не успел, потому что его схватили за ворот, который он так старательно разглаживал перед выходом, и втащили внутрь. Роже очутился в крошечной комнате, скудно освещённой солнечными лучами, тянувшимися к дощатому полу из окна под низким потолком. Кровать, старый стол, пара стульев и шифоньер — вот и весь интерьер, а ещё беспорядочно разбросанные вещи и пустые бутыли. Одного беглого взгляда было достаточно для того, чтобы понять — женщины тут не водилось.
— Где он? Где месье де Лионкур? Что с ним? Говорите! — на одном дыхании выпалил месье де Ленфен, облачённый в наспех натянутую измятую сорочку с порванной шнуровкой.
Да. «Немного обеспокоен» — это были совершенно не те слова, которые могли бы описать его настоящее состояние.
Судя по его виду и витавшему в комнате винному душку, прошлым вечером он был основательно пьян. При хороших, даже замечательных природных данных выглядел месье де Ленфен отвратительно. Роже тактично отвёл глаза в сторону. Если бы у него самого были такие длинные, роскошные тёмные кудри, разве бы он позволил дать им настолько спутаться? Будь у него такие же большие выразительные глаза с пушистыми ресницами, неужели он допустил бы, чтобы они воспалились, покраснели и потускнели от хмеля? Будь у него всё это, он бы распорядился такими сокровищами совсем по-другому, и ему не пришлось бы больше делать ставку на безукоризненный крой одежды и подкупающее невозмутимое смирение, выдержанное годами, как добротное вино.
На всякий случай Роже шагнул в сторону, попятившись к шифоньеру, и споткнулся о каминные шипцы.
— О, уверяю вас, с ним всё в полном порядке, вам ничуть не стоит волноваться. Не желаете ли присесть?
— Он здоров? Лестат?
— Абсолютно, — Роже сомневался в том, что говорил: тревожная бледность и откровенно странное поведение месье де Лионкура намекало на то, что он ещё не полностью излечился от тропической лихорадки, но поставлять правду в данном случае означало играть против самого себя. — Абсолютно здоров, к тому же…
— Так где он?
Поправив очки и избегая прямого ответа на поставленный вопрос, Роже рассказал то, что знал от месье де Лионкура: он женился на богатой даме из Сан-Доминго и начал новую жизнь, но благородство не позволяет ему оставить старых друзей в нужде и…
— Чёрт возьми, что вы несёте! — прошептал месье де Ленфен. Его глаза потемнели ещё сильнее, ладони стиснулись в кулаки. Осунувшееся лицо с правильными чертами, которое отчего-то казалось Роже знакомым, исказилось, будто от боли. — За кого вы оба меня держите?
— Месье, я прекрасно понимаю ваши чувства, но прошу вас выслушать…
— Я стану слушать, если вы перестанете лгать. Как вы только можете! — брезгливость и гнев наполнили его голос, когда он воскликнул: — Вы же давали клятву, заучивали Аристотеля… Не отпирайтесь, я немного понимаю в вашем деле. Ius est ars boni et aequi! Но удивляться тут нечему — справедливость нынче не в моде, как и добро, адвокат.
Теперь Роже наконец-то понял, откуда ему знакомо его живое лицо, способное вместить в своё выражение столько эмоций: конечно же, Сорбонна. Вероятно, он видел месье де Ленфена в толпе новых студентов в то время, когда выпускался сам. Но месье де Лионкур утверждал, что его друг — музыкант в театре Рено на бульваре Дю Тампль. Картина не складывалась. Впрочем, чего только не случается в жизни. Именно эту фразу он и повторил вслух, сопроводив её очередной учтивой улыбкой; месье де Ленфен запер дверь на засов, прижался к ней спиной и усмехнулся:
— Пусть это будет вам уроком. Вы не выйдете отсюда, пока не скажете правду или не дадите мне адрес месье де Лионкура.
— Месье, я всего лишь доверенное лицо, я не знаю его адреса. Месье де Лионкур сам наносит мне визиты.
— В таком случае устройте нам встречу.
— Месье, я ничего не решаю, а исполняю волю. Прежде я должен согласовать это с месье де Лионкуром, — Роже попытался оглядеться и поискать пути к отступлению, но в комнате не было других выходов, кроме окна.
Месье де Ленфен сумрачно проследил за его взглядом и тихо рассмеялся.
— Прыгайте, если вам так хочется. Некоторые, я слышал, приземляются вполне удачно, даже не разлетаются на куски. Ваш господин и поручитель научил вас, как это делается?
— Я не понимаю, о чём вы…
— Сейчас поймёте. Давайте начистоту, месье адвокат. Я предлагаю пойти знакомым вам путём доказательств и фактов. Допустим, что вся эта выдумка о женитьбе — правда. Почему я узнаю об этом только сейчас и от вас, а не от самого месье де Лионкура ещё на этапе его намерений?
— Боюсь, я никак не могу этого знать, месье, — осторожно ответил Роже. — Иногда люди считают, что близкие могут осуждать их решения, а потому…
— Вы и впрямь ничего не знаете! — вскрикнул он. — Что ж, хорошо, пусть опять будет по-вашему, хоть это и смешно: месье де Лионкур боялся моего осуждения. Но что помешало ему спокойно, без объяснений уйти к своей невесте посреди дня, через дверь и полностью одетым, как это делают все люди, которые куда-то уходят?
Роже посмотрел на него в недоумении. Он не знал подробностей истории и не был готов к тому, что их обрушат на него так стремительно и безапелляционно. Пока он раздумывал, как выйти из неловкого положения и вернуться к разговору о порученном ему деле, месье де Ленфен заговорил снова:
— В ночь, когда он исчез, окно было открыто и разбито, а дверь — дверь была заперта на засов изнутри. Что вы на это скажете?
Что вам, безусловно, следует меньше пить, а то и вовсе бросить это занятие, подумал Роже, однако вслух произнёс другое:
— Может быть, вы сами и заперли эту дверь, месье?
— Да, я её запер, — сказал он с ожесточённой усмешкой. — Вечером, когда мы с месье де Лионкуром вернулись домой из театра. Именно тогда я её и запер. А теперь сопоставьте всё сказанное мной и ответьте: как может быть правдой то, что вы пытаетесь за неё выдать?
— Месье, у меня нет ни малейшего намерения вводить вас в заблуждение, — Роже ничего не оставалось, кроме как вежливо отбиваться от его гнева казёнными фразами. — Я делаю то, что мне поручено. Вы можете верить или не верить словам месье де Лионкура, это ваше право; а моя обязанность — донести до вас его… — с губ чуть было не сорвалось опасно-повелительное «распоряжения», и он вовремя поправился: — пожелания.
Месье де Ленфен скрестил руки на груди и нахмурился:
— Излагайте.
Роже достал бумаги из папки и принялся перечислять, очистив свой голос от льстивых фальцетных интонаций: то, что работало с месье де Лионкуром, непременно обломалось бы о неподкупное негодование месье де Ленфена. Его посиневшие от холода губы болезненно кривились всё время, пока Роже говорил. Этот одаряемый был единственным человеком за недолгие годы адвокатской практики, который встречал описания надлежащих ему от дарителя богатств горьким презрением во взгляде, во всём выражении потемневшего лица и даже в непреклонном изломе тела.
— Месье де Лионкур будет очень огорчён, если вы откажете ему в этой малости, — мягко закончил Роже. Воцарившаяся вокруг тишина не сулила ничего хорошего.
Катастрофа. Это было всё, что пришло в голову. Роже выпрямился, приготовившись к потоку брани, но месье де Ленфен отошёл от двери, сел к столу, обхватив голову руками, и рассмеялся. Его пальцы дрожали; Роже и сам, будучи одет по-зимнему, чувствовал, что начинает замерзать в нетопленной комнате.
— Я думаю, вам стоит одеться.
— Позвольте мне самому решать, что делать. Дом на Иль-сен-Луи, все эти деньги, Страдивари… Неслыханная щедрость! Ваш поручитель желает откупиться от меня или взять на содержание?
— О, я бы не назвал это так…
— Роза пахнет розой, месье. И как же я должен отплатить ему за столь великолепные подношения?
Роже прикинулся глухим, сложил бумаги вдвое, приблизился к спасительной двери и осведомился так, будто согласие уже было получено:
— Будут ли у вас какие-либо требования к новым апартаментам? Я непременно учту их все.
Месье де Ленфен склонил голову набок. Дрожь теперь сотрясала всё его тело, вызывая неодолимое желание набросить на него хотя бы одеяло, и его речь зазвучала сбивчиво:
— А в-вы… вы всегда т-такой? Чис-стенький, рассудочный и холодный, как с-статуя Цицерона? Есть ли в этой жизни что-нибудь, что вы страстно любите или хотя бы ненавидите, адвокат?
— Прошу прощения? — пробормотал Роже, безмерно удивлённый резкой переменой темы.
Этот человек обескураживал его, выбивал из привычной колеи. Это было неприятно, досадно, всё равно что поскальзываться на льду. И всё же в подобном поскальзывании таилось нечто будоражащее, острое, на грани с восторгом, от чего буйно захватывало дух.
— Я много ч-чего ненавижу, — сказал месье де Ленфен. — Но б-больше всего на свете я не терплю лжи и п-притворства, ни в каком виде, потому и вас терплю с т-трудом, — он запустил пальцы в волосы, прикусил губы, безжалостно, едва ли не до крови, и заговорил снова, еле слышно: — К дьяволу, в какие игры он со мной играет… З-знаете, я, пожалуй, соглашусь.
Роже благодарно кивнул. Чувство, будто камень упал с плеч, было таким настоящим, что он вновь и с удовольствием приосанился.
— Но я соглашаюсь на весь этот фарс только потому, что хочу взглянуть, какой трюк он выкинет следующим, — добавил месье де Ленфен.
— Дайте мне пару дней, месье. За это время я устрою всё в лучшем виде. Могу ли я рассчитывать, что в воскресенье мы с вами встретимся в это же самое время у парадного входа?
Выйти в солнечное утро было большим облегчением. Но перед тем, как двинуться дальше, Роже обогнул дом, вошёл во двор и долго смотрел на дымоходную трубу по левому краю крыши — до тех пор, пока из неё не повалили серые клубы.
