Januis clausis

      Три новых дня пролетели в служебной тишине: ни месье де Лионкур, ни Николя де Ленфен не давали о себе знать, что и беспокоило Роже, и в то же время позволяло ему отдохнуть и собрать воедино силы, душевные и физические. Но больше всего на свете он хотел привести в порядок мысли и поспать хотя бы на пару часов дольше обычного, касаясь губами затылка Аделин и путаясь дыханием в пушистой россыпи её волос.       Маленький театр Рено теперь смотрелся нелепой кляксой на листе бульвара Дю Тампль, окружённой прочими красивыми и стройными письменами — обезлюдевший и поникший. Все актёры вместе с бывшим управляющим ещё на прошлой неделе отбыли в Лондон. Каждый раз, проходя или проезжая мимо, Роже, привыкший к тому, что у крошечных касс толпятся люди, а из приветливо раскрытых дверей доносится музыка и десятки возбуждённых восклицаний, невольно вздыхал. А весна продолжала своё буйное яркое цветение, и когда множество её красок разливалось по полуденному Парижу, Роже переставал верить, что с этой ясной картиной живого многоцветия могло соседствовать то странное, холодное, опасное и неизведанное, к чему он прикасался совсем недавно.       Занимаясь в конторе совершенно обычными будничными делами, он старался не думать об этом. Но когда третий день сменился ночью, прибыл месье де Лионкур. Он выглядел целым и невредимым, что успокаивало и радовало, но его настроение трудно было назвать приподнятым, хотя его матушка, по его словам, уверенно пошла на выздоровление. Роже согласно кивал на всё сказанное, не имея ни возможности, ни желания на опровержения и споры — ему снова платили немалые деньги. И всё же в голове то и дело всплывали картины из того ужасного дня, в которых маркизе с трудом давалось каждое слово, а любое её движение сопровождалось жутким кашлем, кровотечением и болью.       Что ж, пусть будет чудо, решил он так безучастно в свете последних событий, что удивился сам себе. Какова бы ни была природа этого чуда, это лучше, чем горе и смерть.       — Нам пришлось уйти через…       Да-да, дверь для слуг, подумал Роже, и месье де Лионкур тотчас подхватил его мысль:       — …дверь для слуг, — а после, устроившись в кресле у окна и беспрестанно поглядывая в него, сообщил, что в тот вечер матушка попросила срочно отвезти её в монастырь, где она и находится по сей день.       Но вскоре они втроём, вместе с месье де Ленфеном, отправятся в Италию.       — Месье де Ленфен с вами? — воскликнул Роже, не веря своим ушам. — Он в порядке, месье?       — Да, он с нами, — месье де Лионкур ответил лишь на первый вопрос и сразу же начал перечислять дела, которые должны быть решены в самое ближайшее время, к пятнице: деньги, аккредитивы, добротный дорожный экипаж, лошади, письмо в Овернь его отцу.       Роже записывал все поручения, попутно размышляя о том, что Николя и месье де Лионкур, стало быть, всё же сумели поговорить и примириться. Этому можно было горячо порадоваться, но внутреннее чутьё и рассеянный вид месье де Лионкура подсказывали ему, что всё не так просто. Правда, под конец встречи месье де Лионкур немного повеселел, и Роже тоже улыбнулся в надежде, что в Италии у них всё наконец-то станет на свои места, а он сам продолжит спокойно, не просыпаясь по ночам от кошмаров, заниматься своими делами тут, во Франции. Вероятно, будет писать им письма. Месье де Лионкуру — в привычной почтительной, деловой манере, Николя — в дружеской. Письма, снова письма, как в случае с его единственным давним приятелем. А потом иссякнут и они.       Уже следующим утром Роже принялся за дела, но в начале вечера случилось непредвиденное. Он сидел с Аделин в гостиной, когда его заставил подняться со стула оглушительный стук в парадные двери. Всерьёз опасаясь, что дверному молотку, а заодно и самой двери вот-вот придёт конец, Роже поспешно спустился вниз, не дожидаясь доклада от прислуги.       Горничная, открывшая замки, испуганно прижалась к стене, пропуская в холл Николя де Ленфена, небрежно одетого и нечёсаного, с неистово горящим взором и ужасающе бледного. Казалось, его лицо даже мерцало в неровном свете свечей.       — Боже, вы! — вырвалось у Роже вместо приветствия. Сердце внутри стукнулось о грудную клеть, как судейский молот: сильно, тревожно. Но, несмотря на смятение чувств, он был безмерно рад. — Я… проходите, проходите, прошу… Я ведь, знаете… Я очень хотел повидать вас. Я беспокоился. К тому же вы обещали отужинать со мной…       — У меня есть дело, — сказал Николя и поморщился, будто все услышанные слова были подобны отвратительному блюду, вызывающему только брезгливость и ничего кроме. — Где ваш кабинет, наверху?       — Да, но…       Он взметнулся по лестнице столь быстро, что Роже в мгновение потерял его из виду. Поднявшись следом, он смущённо прокашлялся и начал с главного; с того, с чего следовало начать ещё там, в доме маркизы. Даже в мыслях, которые не слышал никто, кроме него самого, объяснение выходило до того сбивчивым и нелепым, до того дрянным, что Роже устыдился и себя, и своей превосходной университетской отметки за риторику и ораторское искусство.       — Я хотел сказать, что жалею… Я не должен был. Понимаете… это всё произошло так быстро, так неожиданно. Эти люди были так напуганы! Я хотел принести извинения. Я бы очень хотел, чтобы вы извинили меня…       — Пустые сантименты, — отрезал Николя. Его некогда живое лицо, полное мимики и эмоций, было пугающе неподвижным, а движение обескровленных губ, казалось, не поспевало за скоростью его речи. — Оставьте их при себе. Меня это больше не интересует.       Здесь, в щедро освещённом кабинете, прямо под огнями огромной потолочной люстры Роже сумел разглядеть его гораздо лучше, чем в холле. Его большие глаза будто бы немного посветлели, сделавшись исчерна-янтарными, сверкающими и отражающими свет, как у ночных животных, спутанные волосы приобрели удивительный блеск. Но пуще всего пугало другое. Роже хорошо помнил приятный золотистый тон его загорелой кожи, а нынче она казалась густо и равномерно покрытой свинцовыми белилами. Однако на его лице не было ни капли грима, а на руках — тем более.       Горечь от того, что он не был прощён, что от него отмахнулись, как от бессмысленно жужжащей мухи, сменил ужас. Даже месье де Лионкур никогда не пугал его так, потому что всегда, с самого начала их знакомства напоминал тень отца Гамлета во плоти, но Николя! Ещё меньше недели назад перед ним стоял совершенно другой… человек. Сглотнув, Роже вспомнил его старые слова о месье де Лионкуре и изменениях, которые были видны не всякому, а только самым близким.       Голова закружилась.       — Что с вами сделалось? — прошептал Роже, невольно отступив к стене. — Вы больны?       — Вы всегда были проницательны, этого у вас не отнять. Вы нащупали нить истины, но разматываете клубок в другом направлении, как это делал я сам. Нет, адвокат, я не болен, — О, насколько же жёсткой сейчас была его улыбка! — Я больше никогда не буду болен. Теперь у меня есть то же, что и у него.       То же, что и у него. Что это? Что? Роже не был уверен, что хочет это знать, но был уверен в том, что ни за что не хочет это получить. А дальше пришла странная мысль о том, что невзирая на холод и неприязнь, Николя был по-прежнему весьма откровенен с ним. По старой памяти?       — Что я могу сделать для вас? — пробормотал он. — Вам нужна моя помощь в связи с отъездом?       Прежде чем Николя отступил к дальнему углу, подальше от яркого света люстры, Роже успел заметить, как изумлённо изогнулись его брови.       — С каким ещё отъездом? Я никуда не уезжаю.       — Но как же…       — Очередная выдумка вашего господина и благодетеля? Пусть катится куда пожелает, я остаюсь в Париже и займусь театром. Он должен был оставить мне все бумаги и деньги, я хочу получить их прямо сейчас.       — Я ничего об этом не знаю, — сказал Роже.       — Теперь знаете. Где бумаги? — рявкнул Николя так, что фарфоровые безделушки, которые Аделин расставила на каминной полке, хором звякнули.       Роже вжался в стену.       — Я не могу дать их вам. Договор купли-продажи составлен на имя месье де Лионкура, это его собственность.       — Уже нет.       — Что ж, если месье де Лионкур подтвердит это лично, в вашем присутствии, я готов…       — Всё пляшете под его дудку? И как вам только не надоело, вам всем! С бумагами я разберусь позже, прежде сделайте вот что: немедленно напишите Рено и потребуйте возвращения всей труппы в Париж. Скажите им, что театр снова открывается, но теперь управлять им буду я.       — Нет, — ответил Роже. — Месье де Лионкур сам напишет об этом Рено, если это в действительности так.       — Месье де Лионкур! — голос Николя ещё сильнее исказился от гнева и насмешки. — Как я мог забыть, вы же лобызаете задницы только тем, кто бросает вам под ноги золото.       Упрёк был и справедлив и несправедлив одновременно, но уколол больно, с отдачей в сердце и виски. Лобызать задницу, что ж.       Вы делали это по любви и тоже не преуспели, горько подумал Роже, и вскрикнул, когда одним молниеносным и необычайно сильным движением руки, стиснувшей его плечо, Николя снова вдавил его в стену. Его глаза наполнились мраком невыносимой боли, будто он мог слышать мысли Роже, и они глубоко уязвили его.       — Адрес Рено в Лондоне, и поскорее, адвокат.       — Нет, — хрипло повторил Роже. Он попытался вывернуться из-под его пальцев, но это оказалось не легче, чем вывернуться из каменных тисков.       Эти белые, в синеву пальцы, столь же холодные, как и взгляд Николя, что-то напоминали ему, и наконец он вспомнил, где и когда видел почти такие же: на похоронах своего отца, в гробу, когда в последний раз положил свою ладонь на безжизненную, твёрдую руку покойника.       Мир закрутился вокруг своей оси, как и комната.       — Теперь у меня есть то же, что и у него, — снова заговорил Николя. — Вы чувствуете это, правда? А если вы это чувствуете, то осознаёте, что совершенно бессильны против меня?       Колени подгибались. В ушах зашумело, и только стук распахнувшейся двери и звонкий голос Аделин вернули Роже к действительности.       — Что здесь происходит? Ох, Пьер… Сию же минуту отпустите его, месье!       — Где вы храните адрес Рено? — Николя лишь мельком взглянул на неё и снова повернулся к Роже.       — Стол… письменный стол… — бесконечно опасаясь за Аделин, проговорил он. Глазами он умолял её скорее уйти, но она только нахмурилась ещё суровее и решительнее:       — Месье, пустите моего супруга, или я сейчас же попрошу слуг позвать жандармов!       Николя расхохотался и разжал пальцы.       — Боюсь, вы не в том положении, чтобы пугать меня жандармами, мадам. Думаю, ваш супруг прекрасно понимает, сколь это бессмысленно. Вы понимаете, адвокат, или снова станете петь старую лживую песнь?       Я понимаю, ответил Роже взглядом и мыслью. Николя усмехнулся, ловкой тенью скользнул к столу. Он с лёгкостью вынимал наружу тяжёлый ящик за ящиком, вытряхивая бумаги, писчие принадлежности и кожаные папки. Наконец нужный лист оказался у него в руках. Аделин бросилась к Роже, прижалась всем телом, обхватила крепко, сильно и тепло. Он слышал, как быстро бьётся её горячее сердце. Она посмотрела на Николя, и он посмотрел на неё, а затем совершенно неожиданно произнёс:       — Вот как? Поздравляю, мадам. Только ради вас я не стану вновь заводить разговор о документах на театр. А вы, — он сверкнул глазами прямо на Роже, — готовьте их. Я скоро вернусь за ними.       Когда дверь в кабинет с грохотом захлопнулась, Аделин воскликнула:       — Вы не пострадали, Пьер? — и торопливо ощупала его поверх одежды.       — Нет, нет, моя дорогая, — ответил он как можно мягче и спокойнее. — Месье всего лишь держал меня за плечо, вам не стоило так нервничать. В конце концов, такова моя работа.       Она покосилась на вывернутые ящики.       — Но вы видели? Он так напугал меня… Он полностью безумен!       — Он полностью несчастен, — сказал Роже и с запозданием задался вопросом, с чем Николя поздравил Аделин.       Она заговорила сама:       — Но зачем вы рассказали ему? А кто проболтался вам — Мари? Ну конечно, Мари! Ведь я говорила только ей, потому что в молодости она принимала детей у всех своих деревенских соседок и…       — Детей? Принимала детей?       Внутри будто прошлись пушистым пером: щемяще, щекотно, до слёз. Неужто?.. Роже забрал лицо жены в ладони.       — Ади, — прошептал он прерывисто, а больше сказать ничего не смог, только молча смотрел, смотрел и смотрел.       Но побыть вдвоём им удалось совсем недолго.       После того, как ушёл Николя, не прошло и часа, а в неубранном кабинете, на полу, усеянном бумагами, стоял месье де Лионкур, сумрачный и бледный. Его не на шутку разозлил и встревожил только что услышанный рассказ.       — Так вы в самом деле продаёте театр месье де Ленфену, месье? — нарушил молчание Роже.       — Да, — ответил он. — То есть нет… я дарю ему театр. Это надо будет оформить… с рядом условий, понимаете… Ах, к чёрту театр, как вы сами? Вы в порядке? — и, подойдя на удивление близко, быстро осмотрел его шею.       — Всё хорошо, месье.       — Я хочу, чтобы впредь вы чувствовали себя спокойно. Клянусь, он больше не навредит вам и не появится на пороге вашего дома.       Роже не слишком понравилось выражение его лица и то, с каким злым отчаянием сжимались в кулаки его ладони, и он тихо попросил:       — Не будьте к нему суровы, месье. Я бы этого совсем не хотел. Не причиняйте ему ещё больше боли.       Месье де Лионкур отбросил со лба светлые локоны и поднял глаза: впервые столь ясно и открыто. Оказывается, они были иссиня-серыми с тонким отсветом фиолетового, а белки казались не белыми, а отчего-то розоватыми, влажными, как и бездны зрачков. Потом он вздохнул так судорожно и шумно, как вздыхают дети перед плачем.       — Вы думаете, я бы смог? Я уеду. Всё, как он желает. Совсем скоро…       Он распорядился тотчас послать Рено письмо с извинениями, объяснениями и твёрдым приказом оставаться на месте, в Лондоне, и сказал, что вернётся через пару часов.       И он действительно возвратился, ведя за собой молодую черноволосую даму. Она прятала смущённые улыбки и часть хорошенького беленького личика за вуалью и с недюжинным любопытством осматривала дом, с восторгом задерживалась взглядом на всех предметах интерьера, которые только попадались ей на глаза.       — Мадемуазель Элени де Ланден, — представил её месье де Лионкур. — Когда мы с матушкой покинем Париж, она останется здесь моим доверенным лицом наряду с вами. Я позволяю ей участвовать в любых сделках и решать любые вопросы, включая денежные.       — Рад знакомству, мадемуазель де Ланден, — Роже учтиво кивнул ей, а затем месье де Лионкуру. — Вы не должны беспокоиться, месье. Всё будет хорошо.       — Да, — ответил тот, тоскливо пронзая взглядом тьму за окном. — Наверное, так и будет.

***

      Когда маленькому Пьеру, баловню родителей и лучшему ученику в классе, пошёл девятый год, пробуждение весны совпало с пробуждением новой Франции. Было ли это хорошо или дурно, Роже не знал. Он уже несколько раз получал выгодные предложения уйти в судейство, но не торопился с решением: разумнее было подождать, когда всё утрясётся. В его служебных кругах поговаривали, что суды провозгласят независимыми от короны, гражданскую и уголовную юстицию вскоре разделят, судопроизводство станет открытым, а судьи будут избираться гражданами.       Если Роже отвлекался от наполнивших Францию волнений, он был вполне счастлив. Он даже выучился самой простой игре на клавикорде и иногда садился за инструмент вместе с Аделин: их этюды в четыре руки выходили забавными и доставляли обоим блаженные минуты смеха и ничем не замутнённой радости.       И всё же дел в это непростое время было много, как никогда. Роже не переставал поддерживать связь с месье Лестатом де Лионкуром, путешествующим по миру вместе со своей матушкой. Каждые две или три недели письма с отчётами и рассказами о делах в театре Рено отсылались то в Вену, то в Сицилию, то в Константинополь, то в Каир. Кроме того, Роже регулярно писал в замок маркиза Д’Оверни, отправлял отцу и братьям месье де Лионкура круглые суммы денег, всякий раз призывал к осторожности, напоминая о грядущем восстании, и даже предлагал укрыться в каком-нибудь небольшом городке другой провинции. Однако никто из Лионкуров не согласился на это. Самоубийственная дворянская гордость до сих пор оставалась для Роже чем-то непостижимым, как и слава, которой удалось достичь крохотному театру на бульваре Дю Тампль под новым руководством.       Театр стал другим не только внешне, но и полностью сменил амплуа. Легкомысленный дух комедий дель арте был безжалостно и быстро стёрт великолепной сатирой на человечество, талантливо начинённой весьма мрачной философией. Декорации и сюжеты стали темны, насмешливы, завораживающи, а мастерству актёров, акробатов и музыкантов, казалось, не было предела.       Мадемуазель Элени де Ланден любезно присылала ему билеты на каждую премьеру и подбирала прекрасные места в ложе. И всё же, усаживаясь в обитое бордовым бархатом кресло, Роже тянулся взглядом не к сцене, а к оркестровой яме, и искал глазами Николя де Ленфена. Теперь чаще всего он занимал дирижёрскую трибуну на небольшом возвышении, и умудрялся виртуозно руководить оркестром, не выпуская из рук скрипки и смычка. Первое время музыканты, как и актёры, гримировались под ослепительной белизны кукол в человеческий рост, выделяя красным лишь губы и части щёк, и в этом была какая-то невозможная, жуткая красота. Очереди в кассы простирались по всему бульвару, перекручивались, как змеиные кольца.       Сольные партии Николя имели особенный успех. С первым взмахом смычка зрительный зал замирал, чтобы взорваться неистовыми овациями после; пол в оркестровой яме всякий раз оказывался усыпан цветами. И несмотря на то, как трагична в своём буйстве была его музыка, у Роже трепетало сердце от её безумного совершенства. Совершенного безумия.       В один из таких вечеров, когда в театре готовились давать новую пьесу и занавес должен был с минуты на минуту открыться под колдовство музыкантов, Роже не увидел Николя на привычном месте в оркестровой яме. Он изо всех сил смотрел вниз, пока у него не закружилась голова, и не мог понять, что это значит. Мадемуазель де Ланден иной раз упоминала, что с Николя бывает «трудно сладить»; да, его рассудок был жестоко и непоправимо задет последними событиями в его жизни; да, ему, работавшему абсолютно маниакально, на износ, определённо требовалась передышка, и всё же тревожное чувство не отпускало, а нарастало волнами. Роже сел, бездумно буравя взглядом ложу напротив — обычно она всегда была прикрыта чёрной шторой — и вдруг увидел там мадемуазель де Ланден. Она оглядывала зрительный зал с не меньшим беспокойством, чем до этого сам Роже. Вслед за ней в ложе показался стройный меднокудрый юноша, совсем мальчишка, наряженный по последней моде. Он подошёл к краю бортика и тоже внимательно оглядел всех и вся, хмурый и настороженный. Он ничего не говорил, но лицо мадемуазель де Ланден, понуро стоящей рядом, исказилось так, словно он за что-то отчитывал её, как девчонку.       Оркестр молчал.       А затем прикрытые двери на верхнем яруса балкона распахнулись с громким треском: этому звуку с дикой нежностью вторила скрипка. Роже вскочил с места, как и все, кто сидел. Остальные задрали головы кверху и смотрели на Николя де Ленфена, который смотрел на всех и ни на кого. Сощурившись от светы рампы, который спешно направили прямо на него, и не переставая играть, он взметнулся на парапет балкона с изломанной грацией подстреленной птицы. По залу прокатился единый вздох восхищения и ужаса — никто не мог отвести глаз от скрипача, опасно балансирующего на самом краю.       Роже колотила дрожь, а мальчишка в ложе напротив растопырил ставшие огромными глаза, но затем почему-то засмеялся и покачал головой. Мадемуазель де Ланден улыбалась.       — Снимите его оттуда! Снимите! — закричали снизу.       Их голоса утонули в скрипичном соло, но несколько рук всё же вцепились в камзол Николя, пытаясь стащить его на пол. Он изогнулся, выворачиваясь из их пальцев и из камзола так искусно, как не смог бы сделать иной акробат, скинул с ног туфли и совершенно свободно, подобно канатоходцу, прошёлся по кромке балкона. Возгласы в зале усилились. На мгновение перестав играть и сжав скрипку со смычком в одной руке, Николя посмотрел вниз, будто готовился прыгать.       Женщины завизжали. Зловещая тишина перемежалась полным ужаса ропотом. Роже утёр со лба пот и сел, откинувшись на спинку кресла. Отчего-то он знал, что Николя не пострадает, как не пострадали все те, кто на его памяти выходил из верхних окон в тёмный тоннель ночи.       Существа. Все эти существа.       — Он убьётся! Боже, он убьётся насмерть!       Николя послал в пустоту воздушный поцелуй и не спрыгнул — скользнул вниз, на второй ярус и ниже, а потом очутился в партере. Это плавное скольжение создало иллюзию, что он проделал удивительный трюк, что где-то за его спиной были спрятаны спасительные верёвки. Зал утонул в криках и рукоплесканиях, едва его ноги в одних чулках коснулись пола. На верхнем ярусе разгорелась нешуточная битва за его камзол и туфли. Когда он возобновил игру, ловко лавируя меж изумлённых и восторженных зрителей, вновь стало тихо. Только томные вскрики молодых девиц, тянувших к нему руки, чтобы благоговейно коснуться края его жилета или завитка волос, нестройно вклинивались в скрипичную песнь.       Наконец Николя занял своё место в оркестре, на возвышении: овал света охватывал его фигуру, бледное лицо в ореоле разметавшихся кудрей. Смычок в последний раз жёстко прошёлся по струнам, и зал оглушительно зашумел на разные лады. Те, кто успел сесть, вновь вскочили со своих мест. Роже тоже встал, отбивая ладони, как и разодетый мальчишка в ложе; Николя склонил голову к плечу и медленно поднёс палец к губам. Его жест подействовал на зал поистине магнетически: в мгновение от рукоплесканий остались лишь отголоски, звуки восторгов смолкли. Все глаза были устремлены на него. Николя дождался воцарения почти полной, почти идеальной тишины и поднял смычок.       — Ад пуст, — сказал он негромко, но его глубокий голос мощно отразился от стен; Роже тотчас угадал в цитате Шекспира. — Все бесы здесь.       Его смычок уткнулся в собственную грудь, потом охватил оркестр, широкой дугой обвёл зрительный зал и в конце концов остановился, указывая на пустующую сцену.       И в тот же миг его и всех поглотила темнота, а после взревела музыка, а за ней ожил вспыхнувший огнями подмосток.       В тот вечер Роже послал Николя записку через мадемуазель де Ланден.       «Вы были великолепны, без преувеличений! — писал он. — Может статься, вам вовсе не нужны мои слова, но не сказать их я не могу. Благодаря вашему великому труду и участию театр с каждым днём становится необычайно самобытен. Я позволю себе дать вам небольшой совет: дайте ему уникальное имя. Эпоха Рено давно прошла, пришло время провозгласить вашу. С наилучшими пожеланиями, ваш друг Пьер Роже».       Но шли недели, а название театра не менялось.       — Отчего же месье де Ленфен не даст театру новое имя? — спросил Роже у мадемуазель де Ланден в её очередной визит.       — Не знаю, месье, он ничего об этом не говорил. В последнее время он вообще немного говорит. Такое с ним случается… — печально добавила она.       — Но он прочёл мою записку?       — Да, прочёл. Это я видела лично.       Роже не ждал ответа, и всё же ему сделалось грустно.       — Однажды я обошёлся с ним довольно дурно, — проговорил он. — Боюсь, он уже никогда не станет отвечать мне; он ненавидит меня, но это в каком-то смысле закономерно.       — О нет! — быстро и живо возразила мадемуазель де Ланден. — Мне кажется, это не так. Месье де Ленфен прочёл вашу записку и спрятал её. Когда-то я передала ему записку от… — она запнулась и прикусила губу, будто боялась коснуться чужой тайны.       — …месье де Лионкура, — уверенно подсказал Роже.       — Да, именно, — продолжила она в некотором замешательстве. — И он тотчас сжёг её в камине, даже не прочитав. Но ваши записки он хранит. Ох, месье! Порой его очень сложно понять, но… я замечаю, что он ищет вас взглядом в зале, а, найдя, будто успокаивается. Думаю, ему по-своему важно, чтобы вы были там… среди зрителей.       Но на девятом году второй жизни театра премьеры вдруг стали сходить на нет; репертуар повторялся из раза в раз, а Николя больше не стоял на своём трибунном возвышении в оркестровой яме. Мадемуазель де Ланден, к которой Роже обратился за объяснениями, впервые на его памяти отвела в сторону свой прямой, долгий взгляд.       — Месье де Ленфен немного… болен, — сказала она тихо. — Но мы надеемся, что он непременно поправится.       — Болен? — Роже нахмурился и вспомнил, кстати или некстати.       «Нет, адвокат, я не болен. Я больше никогда не буду болен».       — Мы все надеемся, что он поправится, — повторила мадемуазель де Ланден, и Роже почудилось, будто она на миг прижала к глазам платок.       Что-то происходило. Но он не мог понять, что именно: его тактично исключали из этой тайны.       Прошло ещё около двух недель. Роже вышел из театра, но не спешил брать экипаж — он медленно шёл под окнами старого, обновлённого детища Рено. Желание войти туда вновь, но уже через служебные двери, и выяснить, что творится за тёмным бархатом кулис, стало почти невыносимым. И когда он подумал, что готов, позади него на тёмной тропе послышался слабый возглас, а затем глухой звук падения. Роже метнулся в сторону и, восстановив дыхание, увидел человека, корчащегося на земле. Судя по виду, это был оборванец из бродяг — из его разжатых пальцев выпал длинный охотничий нож. И охотиться он хотел на него, Роже. О, боже.       Но ведь что-то помешало этому грабителю? Приглядевшись, Роже увидел ручейки крови, стекавшие из-под лохматого затылка, а рядом валялся тяжёлый канделябр. Его метнули… сверху? И притом с потрясающей точностью.       Поднимая голову, Роже был твёрдо уверен, кого увидит в раскрытом окне.       — Д-добрый вечер, — сказал он тихо, будто они расстались только вчера, будто их не разделяла высота и тело раненого человека. — С вами всё… — и осёкся.       Николя де Ленфен тоже смотрел на него тихо, непривычно тихо. Наконец он отвёл с лица спутанные волосы, прокашлялся и проговорил — медленно, дробя каждое слово, будто дитя, недавно выучившееся читать или человек, который давно не пользовался речью:       — Со мной — всё, а с вами — нет. Вы всё ещё хотите позвать меня на ужин?       — Да, хочу, — сказал Роже. — И я зову вас, идёмте.       — Одну секунду.       Николя и впрямь оказался рядом с ним мгновение спустя, в распахнутом аби, с тяжёлой папкой в руках.       — Этот человек… — Роже сглотнул, морщась от отвращения и холодка под кожей. — Надо что-то предпринять… Если он мёртв…       — Он не мёртв, — равнодушно сказал Николя, подобрал канделябр и, не оборачиваясь, швырнул обратно в окно. — К чёрту его, какое вам до него дело? Он хотел убить вас, и убил бы. Меня всегда поражала ваша паталогическая незлобивость, — и вдруг улыбнулся, оглядывая чёрное одеяние Роже — сам он сегодня тоже был в чёрном. — В таком виде вы похожи на священника.       — Да ведь и вы тоже.       Они вышли на дорогу, облитую лунным светом уличных фонарей. Он почти нормален, подумал Роже. О какой именно болезни говорила мадемуазель де Ланден? Может быть, теперь она прошла и всё будет хорошо?       — Значит, пришло время отпустить друг другу грехи?       — Я никогда не сердился на вас, — произнёс Роже. — И сейчас не сержусь.       — Знаю, что не сердитесь. Но почему? Любой другой на вашем месте мечтал бы открутить мне голову.       — Зачем вы такое говорите? — ладони вспотели, и он встрепенулся, горя желанием донести то важное, что давно носил в себе. — Я был конторским чудовищем, и только благодаря вам сделался человеком. Стал чувствовать, как человек.       Когда они остановились у бакалеи, Роже прибавил:       — Вы научили меня жить.       Николя усмехнулся.       — Хоть в этом я достиг необыкновенных высот, — сказал он. — Выучил вас тому, чего не умею сам.       — Давайте возьмём экипаж, — предложил Роже. — Я переехал в другой дом и теперь живу неблизко.       — Нет, я не поеду к вам. Выбирайте, — Николя окинул взглядом улицу с множеством таверн и кафе.       Вероятно, мадемуазель де Ланден и прочие актёры не отпускали его слишком далеко от дома, и это было верно и понятно. Роже выбрал первую попавшуюся кофейню, где они довольно яростно, но всё же довольно дружелюбно повздорили о том, кто будет платить по счетам.       — Не о чем и говорить, — поставил решительную точку Роже. — Это я позвал вас на ужин.       — Вы умеете быть невыносимым упрямцем!       — Вы знаете, что умею.       Однако Николя не притронулся ни к закускам, ни к великолепному кофе, только покрутил в пальцах чашку и подержал руку над ароматным парком.       — Вы меня огорчаете, — кивнув на тарелки, проговорил Роже.       Николя внимательно смотрел на него, так долго, что, казалось, он уже не заговорит, но он сказал:       — Вы постарели.       — А вы — ничуть, — Роже хотел снова напомнить об ужине, но невесть откуда взявшаяся майская муха мерзко зажужжала прямо перед лицом; он сердито отмахнулся от неё полотняной салфеткой.       Белые пальцы Николя мелькнули в воздухе, и он прижал муху за крыло к столу.       — Не кажется ли вам, что рано или поздно судьба всегда настигает нас? — спросил он с такой внезапностью, что Роже сник: он искренне надеялся, что разрушения в голове Николя не столь необратимы. — Что мы ходим по жизни кругами, как по ведьминским тропам, и всё равно возвращаемся к тому, что предрешено? — муха затрепыхала крылышками, и он прислушался к этому почти не слышному звуку с отрешённой задумчивостью. — Давно, когда я был совсем мальчишкой и жил в своей деревне, я ходил в приходскую школу. Каждый урок, конечно, начинался с молитвы. В один день на мой молитвенник села муха. Я долго прогонял её, пытался не разжимать ладоней, но ничего не получалось. Тогда я сделал так же, как сейчас, видите? Я долго слушал её. Понимаете? Столь крошечное, никчёмное существо может делать музыку! Я так увлёкся, что даже не заметил, как подошёл кюре. Он ударил меня по руке розгой, очень больно, а после сказал, что если я не покаюсь в грехе, который возлюбил сильнее, чем божьи заветы, то буду гореть в огне.       — По-моему, это ужасно, говорить такое безвинному ребёнку.       — Мальчишки вокруг смеялись. Все, кроме одного. Вы правы, я был безвинным ребёнком, но уже тогда начал понимать, что такое пропасть между верой и отчаянием. А через несколько дней монах повёл нас на Поляну Ведьм. — Николя отпустил муху и вновь сменил тему: — Да, я решил дать театру новое имя. Вы ведь тоже этого ждали? Все бумаги здесь, — на стол легла толстая кожаная папка. — Там не только об этом. Удостоверите их для меня?       — Разумеется! — Роже потянулся к папке, но Николя мягко перехватил его руку.       — Скучные формальности, — сказал он как будто шутливо. Его пальцы были холодные, но его глаза — тёплые. — Посмотрите дома. И ничему не удивляйтесь. Впрочем, мне думается, вас уже трудно чем-то удивить. Вы были свидетелем многого.       — Если вы не хотите есть, давайте пройдёмся.       Петляя по кварталу Маре и разговаривая то об одном, то о другом, они вышли к фасаду собора Сент-Мари-дез-Анж, за которым расстилались монастырские земли. Каменные ангелы, воспарившие над фронтоном, глядели с мягкой укоризной.       — Мне кажется, — сказал Николя, — вам больше не стоит иметь дел с нашим театром.       — Вы, что же, отстраняете меня от моих обязанностей? — улыбнулся Роже.       — Не я вас нанимал, чтобы отстранять. Просто говорю вам. Это проклятое место. Вы что, ещё не поняли? Вы же умный, Пьер. Держитесь от него подальше, — и он воспроизвёл давние слова Роже, когда-то обращённые к нему самому: — Говорю вам как друг.       Что-то дрогнуло внутри, в самом сердце, и Роже тоже ответил чужими, но столь подходящими словами:       — У меня нет друзей, и, наверное, никогда и не было.       Да. Единственное, чего у него действительно никогда не было.       Оба невесело рассмеялись.       — А ваша супруга? А ваш сын? Быстро же вы списали их со счетов. Но послушайте меня. Оставьте театр. Совсем скоро я уеду. Мадемуазель де Ланден и все, кого вы знаете, также не планируют задерживаться там. Я слышу, о чём они думают. Наша эра проходит. На наше место придут другие. Сомневаюсь, что они будут столь же добры к вам. Вас просто некому будет защитить.       Роже застыл на месте, пытаясь угадать всю суть его слов. Но спросил только об одном.       — Вы уезжаете из Парижа? Надолго?       — Навсегда.       Неужели он всё же решил отправиться к месье де Лионкуру, чтобы воссоединиться с ним? Роже с волнением подумал, что был бы безмерно рад такому исходу.       — Но куда вы уезжаете?       — Если бы знать, — ответил Николя.       — Вы не знаете? — в растерянности переспросил Роже и вдруг ахнул. Руки, сжимающие папку, дрогнули, и он поглядел на неё с ужасом, как на ядовитую змею. — Но вы не можете так поступить! Нет, нет, вы не можете! Вы не должны так поступать! Заберите вашу папку, я не стану ничего удостоверять, что за вздор, немедленно заберите её!       — Вы кричите на весь квартал.       — А кто запретит мне кричать на весь квартал? Я выброшу папку прочь! — его голос сдался, охрип, но Роже продолжал шептать: — Я не стану! Не стану!       — Станете, станете, — рассмеялся Николя, и его смех будто окунул Роже в ледяную воду. Холод был везде, у самого сердца, нестерпимый жар и невыносимый холод.       — Куда вы уезжаете? Никуда вы не поедете, — Роже переместил папку подмышку и схватился за его руки. — Я буду держать вас так, сколько понадобится, но вы никуда не поедете!       — Да пустите же. Вы напугаете мадемуазель де Ланден. Она подумает, что я заразил вас чем-то жутким и неизлечимым.       — Мадемуазель де Ланден?       Повернув голову, Роже действительно увидел её, стоящую у дерева в отдалении и с тревогой наблюдающую за ними.       — Пустите, Пьер. Ius est ars boni et aequi, — сказал Николя. — Право есть искусство добра и справедливости. Если эти два слова ещё что-нибудь значат для вас, пустите меня, и вы будете справедливы и добры, как никогда. Пусть свершится то, что должно. Мадемуазель де Ланден навестит вас завтра или послезавтра, и заберёт бумаги. Прощайте.       Прощайте, хотел ответить Роже и не сумел. Он неловко разжал руки и кинулся к дороге, оставляя позади то единственное, чего у него никогда не было. Кажется, потом он взял экипаж. Как-то добрался до дома.       Злосчастная папка оттягивала руку. Роже поблагодарил бога, в которого не верил, что его родные крепко спят и не выходят встречать его. Сбросив сюртук в руки служанке и приказав принести вина, он поднялся к себе.       Впервые за много лет он был так пьян и так несчастен. Папка лежала на столе зловещим тёмным пятном, печальным вестником. Роже медленно отстегнул ремни и раскрыл её. Наружу посыпались деньги, очень много денег, но их вид не принёс ни малейшей радости. Роже коснулся первого листа бумаги, но так и не смог придвинуть его ближе. Вместо этого он вытащил из ящика стола новый лист, схватил перо и лихорадочно записал, мысленно взывая к месье Лестату де Лионкуру: «Возвращайтесь в Париж сейчас же, сию секунду, ваш немедленный выезд необходим!»       Какая жалкая попытка! Он был слишком далеко, чтобы успеть.       В глазах сделалось мутно и влажно. Пришлось снять очки, утереться платком. Лист в папке всё ещё оставался непрочитанным, но Роже и без того знал, о чём говорят первые строки.       «Я, Николя де Ленфен, в присутствии адвоката Пьера Роже, последним волеизъявлением…»       Так как же он назвал свой театр?       Завтра, решил Роже, всё будет завтра. Завтра он закажет новую, самую красивую вывеску. Завтра он будет стараться стать счастливым для того, чтобы в его семье укоренилось и процветало искусство добра и справедливости. Всё это будет завтра.       Он скомкал недописанное письмо в кулаке и швырнул в яркий зев камина — гореть в огне, а затем встал и закрыл дребезжащие створки окна. Последние девять лет он не терпел открытых окон.