Januis clausis

      За последующие пять дней весна расцвела окончательно, сладко и терпко запахла распустившимися бутонами, дождевой свежестью, мягко овеяла тёплыми, незлыми ветрами. Каждое утро теперь рассветилось с золотисто-малиновой ясностью. Ощущать и видеть всё это было прекрасно, но наслаждаться в полную силу мешала извечная вереница дел. В свой последний визит месье де Лионкур поставил перед Роже абсолютно утопическую задачу наряду с прочими, сравнительно нетрудными — убедить месье де Ленфена срочно отбыть в родную Овернь, а затем и в Италию вместе с маркизой Габриэль де Лионкур.       Всякий раз, вставая с постели, Роже искал подходящие для беседы слова и не находил их до самой ночи. Зато он превосходно представлял, с какой горестной, отчаянной злобой рассмеётся ему в лицо Николя де Ленфен, предугадавший такой ход событий. Роже заглядывал к нему два дня подряд, выслушивал множество полубезумных, полухмельных, но тем не менее весьма стройно изложенных речей о колдовстве и таинственных знаниях и никак не мог решиться рассказать о требовании месье де Лионкура.       Конечно, Роже располагал козырем, и этим козырем была искренняя привязанность месье де Ленфена к маркизе: на это и стоило давить, утверждая, что сопровождать её в столь дальней и тяжёлой поездке должен непременно близкий человек и добрый друг. Это не было плохим поручением, если не знать подоплеки, но что-то внутри Роже протестовало этому. Он не хотел пошатнуть то хрупкое равновесие, установившееся между ним и месье де Ленфеном последние дни.       Да и месье де Лионкур вёл себя ещё необычнее, чем всегда: горячился и волновался сильнее, расхаживал по комнате стремительнее, но при этом ступал бесшумно, как кошка, несмотря на каблуки туфель, а когда повышал голос, то он отражался эхом от стен. Стоя в одном углу комнаты, он оказывался в другом, прежде чем Роже успевал отвести от него взгляд. Было стыдно признаться, но в такие моменты несуразная в своей навязчивости мысль о том, что перед ним не человек, а только подобное ему существо, переставала казаться такой уж дикой и заставляла тело коченеть, а дух — замирать. Однако перед тем, как уйти, месье де Лионкур улыбнулся ему с обескураживающей открытостью, и Роже снова подумал о том, что он просто устал, и все его подозрения не имеют под собой крепких оснований. То ли ещё может причудиться, если позволять себе спать по три часа в сутки!       И тем не менее он всё оттягивал и оттягивал разговор с месье де Ленфеном, пока не понял, что больше медлить нельзя.       Наутро Роже распределил дела в конторе между служащими и поспешил домой, чтобы быстро перекусить и спокойно собраться с мыслями перед тем, как отправиться на Иль-Сен-Луи. Настроение никуда не годилось. Роже надеялся, что хороший завтрак и бокал вина придадут ему должной бодрости и настроя. О, каким удовольствием было бы поговорить с месье де Ленфеном о множестве других вещей! Иногда они оставляли болезненную и неприятную беседу о неопознанном и касались прочих, обыденных тем — и тогда Роже ловил себя на мысли, что ум и суждения этого молодого человека, лишённые приторного романтизма, трогают его душу. Он вдруг припомнил приятеля своей юности, своего единственного приятеля, разговоры с которым не сводились к формальным любезностям: они вместе бродили по главной улице родного городка, от бакалеи к церкви, туда и обратно, и эти воспоминания были необычайно светлыми. Вскоре приятель уехал учиться в Англию; только письма стали живыми отголосками былой дружбы, а потом иссякли и они. Роже едва ли сильно печалился — всё когда-то имеет свой конец. Но неспешная дорога от бакалеи к церкви, как и диалог равных умов и душ, запечатлелась внутри навсегда.       Однако не успел он переступить порог своего дома, как ему тотчас доложили, что месье Николя де Ленфен дожидается его в гостиной. Это было столь неожиданно, что Роже вопреки всем правилам этикета побежал туда очертя голову, и месье де Ленфен, растрёпанный и явно наспех одетый, так же быстро вскочил с кресла ему навстречу.       — Я как раз собирался к вам, — начал Роже, а месье де Ленфен, на удивление трезвый, но пугающе встревоженный, уже вкладывал ему в руку какую-то надушенную писчую бумагу. — Что-то случилось?       — Да, — он кивнул на лист. — Прочтите! Я получил его час назад.       — Но это ваше…       — Читайте же!       Роже покорно и испуганно уткнулся в строки, написанные рукой маркизы Габриэль де Лионкур — он уже прекрасно узнавал её мелкий, ровный почерк. Она писала, что совсем плоха, что дни её сочтены, и всё, чего бы она желала перед тем, как умереть — взглянуть на своего сына. Она писала, что выезжает в Париж следующим утром и просила по возможности встретить её и известить Лестата о её прибытии. Прочие строки касались только её и месье де Ленфена; Роже сложил лист вдвое и спросил:       — Каким числом датировано письмо, месье? Когда…       — Сегодня вечером, — месье де Ленфен вдруг сделался собранным и решительным. — Мы должны всё подготовить, прямо сейчас. Вы поможете мне?       — Безусловно, безусловно! — воскликнул Роже. — Я немедленно отправлю людей…       И они заговорили в одной тревожной, жаркой тональности, перебивая друг друга.       — Необходимо снять дом или квартиру, — месье де Ленфен сцепил руки в замок. — Как можно ближе к моей, а если не получится, я отдам свою, а сам…       — Не нужно, я всё, всё устрою… Пошлю за лучшими докторами…       — Да, и сиделку, ей нужна сиделка, разумеется, я буду рядом, но женщина… вы понимаете…       — О, непременно, я позабочусь об этом…       — Удобная постель, лекарства, комнаты нужно прогреть…       — Не сомневайтесь!       — И этот… — все краски сошли с лица месье де Ленфена, губы на миг гневно сжались. — Где, чёрт возьми, этот ваш ряженый болван, где Лестат?! Его мать умирает, она хочет повидать его…       — Месье, неужто вы всё ещё не верите, что я не знаю, как его найти? Я бы побежал к нему прямо сейчас, если бы мог…       — Знаю… знаю… Мне надо привести себя в порядок, а потом я вернусь к вам.       — Да, месье… позвольте мне тоже встретить миледи вместе с вами.       Месье де Ленфен достал из кармана несколько банкнот, и Роже затряс головой:       — Прошу вас, этого не нужно, уверяю, у меня всё…       — Да замолчите вы… Если хотите знать, это мои, только мои деньги, они остались ещё с театра. Как вы не понимаете! Она и мне почти как мать, она столько сделала для нас… это ей, а не вам. Берите, и встретимся через час.       Начинало смеркаться, когда экипаж наконец показался вдали. Месье де Ленфен, прямой, бледный, нарядно одетый и причёсанный с особой тщательностью, чего Роже не наблюдал много долгих дней, обернулся и посмотрел ему в глаза.       — Мы не станем говорить с ней ни о чём таком, слышите? Я взял несколько книг и буду читать ей. Рассказывайте ей о чём угодно, кроме…       — Разумеется, месье.       Месье де Ленфен снял перчатку и крепко сжал его руку — пальцы были приятно тёплыми, как и взгляд. Роже никогда бы не подумал, что однажды заполучит от него столь дружески добрый взгляд, осветивший всё его лицо — не менее живописное и красивое, чем у месье де Лионкура, но несомненно более живое — и сделавший похожим на безвинного, славного мальчишку.       — Благодарю вас.       — Ах, о чём вы… перестаньте… — Роже сконфузился и умолк.       Дальше ему оставалось только удручённо наблюдать разворачивающуюся прямо перед ним трагедию. Маркиза была так больна и слаба, что не могла самостоятельно покинуть экипаж. Месье де Ленфен кинулся к ней вперёд прислуги, бережно взял её белые тонкие руки в свои, и его шёпот, призванный звучать спокойно, сбился на потрясённое, полное невыказанных слёз «Миледи…».       Она заглянула ему в лицо с тихой печалью. Её пальцы взметнулись вверх, чтобы коснуться его подбородка.       — О, мой дорогой, — прошелестела она еле слышно. Каждое слово давалось ей с трудом, в горле клокотало. — Нет, нет, Николя. Зови меня просто по имени, я же просила тебя. Это моя последняя просьба. Но как ты исхудал!..       Они смотрели друг на друга, как двое приговорённых.       — Можете обхватить меня за шею? — спросил месье де Ленфен. — Я отнесу вас в комнаты.       — Мне так жаль, — проговорила миледи, и они снова обменялись горькими, понимающими взглядами.       — Вам нельзя говорить, — взмолился он шёпотом.       — Теперь мне можно всё. Мне, правда, очень жаль. Я не верю, что Лестат мог поступить так с тобой. С нами. Это какое-то недоразумение, извини его, прошу.       Месье де Ленфен мягко улыбнулся ей и утёр с её губ свежим платком выступившие пузырьки крови. Роже сглотнул подступивший к горлу ком.       — Если тебе интересно, — продолжила она, немного отдышавшись, — твой отец жив и здоров, и твои брат и сестра тоже. Они очень подросли.       — Спасибо, — месье де Ленфен поцеловал её руку, и Роже отвернулся, чтобы протереть запотевшие очки.       Спустя пару часов миледи была уложена в постель, поручена заботам опытной сиделки и нескольких служанок и внимательно осмотрена доктором. Когда тот вышел в коридор, аккуратно притворив за собой дверь, вид у него был понурый и скорбный.       — К глубокому сожалению, мне нечем вас обрадовать, месье, — сказал он, останавливаясь подле Роже. — Болезнь зашла так далеко, что придётся готовиться к худшему. Боюсь, это уже агония.       — Сколько ей осталось? — хрипло спросил месье де Ленфен.       — Одному Богу известно, месье, но я повидал много подобных больных и не думаю, что миледи доживёт до утра. К тому же она теряет так много крови…       — Что же можно для неё сделать?       — Разве что как-то скрасить её последние часы.       — Да… я побуду с ней, — он шагнул к двери, но доктор поймал его за рукав аби:       — Я дал ей сонных трав, чтобы она смогла немного отдохнуть с дороги; сиделка позовёт вас, когда она проснётся.       — Да вы с ума сошли, — прошептал месье де Ленфен в еле сдерживаемом гневе. — Даже если она спит, ей, должно быть, невыносимо страшно, а вокруг ни одного знакомого лица… Чёрт вас побери, вы бы хотели умереть так? Пустите, я пройду.       — Что ж… если вы настаиваете…       Роже тронул его за плечо с другой стороны:       — Я буду здесь, месье.       — Нет, ступайте к себе, — сказал месье де Ленфен. — Что, если он явится, а вас не будет дома? Я пошлю за вами, когда вы понадобитесь.       — О, не волнуйтесь, я оставил дома надёжных людей, его встретят и…       — …и он не пожелает говорить ни с кем, кроме вас!       Этот довод показался Роже разумным и убедительным.       — Я вернусь сразу же, как появятся вести, — проговорил он и вновь с удовольствием пожал протянутую ему руку. — Но будьте так добры оказать мне одну услугу. Поешьте чего-нибудь; здешняя кухарка потрудилась на славу. Вам нужны силы.       Улыбка на краткий миг стёрла мученическое выражение с лица месье де Ленфена.       — Идите же.       — Так вы обещаете?       — Обещаю.       Когда он вошёл в дом, ему сообщили, что месье де Лионкур не приходил. Роже прекрасно понимал, что прикипать душой к историям клиентов нельзя, а тем более нельзя осуждать их самих, щедро и великодушно осыпающих его деньгами. И всё же он был зол на месье де Лионкура, очень зол — будь тот его приятелем, Роже бы непременно высказал ему всё, что думал о его неподобающем отношении к близким. Нужно было срочно остудить эту нежданную злость.       На лестнице его настигло и приятно согрело негромкое пение Аделин. Роже прошёл к гостиной, встал в дверях и долго смотрел на её собранные на затылке локоны, на то, как они мягко качались в такт музыке, когда её пальцы порхали по клавишам клавикорда.       Он улыбнулся. Квартира, снятая и обставленная для маркизы, несмотря на чудесное богатое убранство, оказалась мрачным пристанищем смерти, а в нехитрой песне супруги звенела сама жизнь.       Роже подошёл ближе. Под его ногами скрипнула половица; Аделин прервала нежный светлый проигрыш и обернулась.       — Вы что-то хотели, Пьер?       — Вы чудесно поёте, очень хорошо, — проговорил он и вдруг почувствовал, как странный жар прилил к его щекам, будто он был мальчишкой, подносящим розу понравившейся даме. — Я давно хотел вам сказать, всегда хотел.       — Ну и отчего же не сказали? — она улыбнулась с удивительным и очаровательным простодушием, а затем тоже смутилась и подвинулась к краю высокой скамьи, на которой сидела: — Хотите, я спою ещё, для вас?       — Очень хочу.       Роже сидел рядом с ней, бок о бок, близко, как никогда, несколько долгих, тёплых минут и купался в лучах её солнечного голоса, пока она не развеяла морок, замолчав и сжав его руку.       — Да вы же засыпаете. Хорош зритель!       Она нисколько не сердилась. Её глаза смеялись. Ему вдруг сделалось совестно за то, что он называл её этим слащавым и безликим «душечка», это слово было не по ней и не про неё, как проклятые рубины.       — Завтра непременно, — пообещал Роже, прижавшись щекой к её виску. — Мне и в самом деле стоит немного вздремнуть.       Он приказал слугам приготовить постель и разбудить его перед рассветом: месье Николя де Ленфену тоже необходимо было отдохнуть, и Роже намеревался сменить его.       Но разбудили его по другому поводу — прибыл месье Лестат де Лионкур. Роже скатился вниз по лестнице, едва успев нацепить очки и накинуть халат прямо на длинную ночную сорочку. Месье де Ленфен не присылал дурных вестей из дома маркизы, а это означало, что она, по крайней мере, жива, что не могло не радовать.       Разговор вышел полным эмоций и чрезвычайно странным. Месье де Лионкур явно беспокоился о матери и не находил себе места, метаясь из угла в угол, однако наотрез отказался идти к ней прямо сейчас, а ведь на счету была каждая минута. Он заявил, что прибудет позже, завтра вечером, сразу после заката, чем несказанно и неприятно изумил Роже. Все гневные попытки образумить его, втолковать, что смерть может прийти за маркизой в любой миг, обернулись крахом, и он исчез в ночи, переходящей в утро, с той же неуловимой быстротой, как и всегда.       Вечерняя злость, успокоенная песней, взыграла в Роже с новой силой: он сердито оделся, сердито обулся, сердито отхлебнул вина из предложенного ему бокала и отправился на Иль-Сен-Луи. В доме было тихо. Доктор дремал на кушетке в одной из комнат, как и старая кухарка.       — Срочно позовите ко мне месье де Ленфена, — повелел Роже служанке, и та, присев в реверансе, поспешила исполнить приказ.       Месье де Ленфен выскочил к нему по первому зову, подошёл, шатаясь от усталости, с книгой в одной руке и вышитой салфеткой с россыпью кровавых пятен в другой.       — Он здесь?       Роже покачал головой.       — Он сказал, что придёт завтра вечером.       — Завтра… что?!       — Я разделяю ваше негодование, — Роже поймал его запястье и сжал в знак солидарности. — Это немыслимо, но, к сожалению, это так. Выражаясь церковным языком, нам остаётся только молиться, чтобы миледи пережила ещё один день. Как она?       — Плохо, — прошептал он, прислонясь к стене. — Она держится изо всех сил, но ей трудно лежать, и сидеть тоже трудно, кровь идёт горлом каждый час. А самое невыносимое — что она без конца спрашивает о нём. Я говорю ей, что он придёт, вот-вот придёт, сейчас, через минуту, через час, через два. Завтра вечером! Господи… Слушайте, в подобные моменты мне кажется, я бы убил его, если б мог. Но я бы никогда не смог. Даже ударить. Пусть тогда убьёт сам… неужто так не было бы милосерднее с его стороны?       — Вы очень устали, — сказал Роже. — Прилягте, я сменю вас. Посижу с миледи.       — Нет. Но можете почитать ей, если хотите.       Роже взял книгу, и они вместе вошли в комнату. Потекли долгие часы: сначала рассветные, а вслед за ними утренние и дневные. Маркиза почти не спала, и они вдвоём развлекали её и чтением, и разговорами, при этом делая всё возможное, чтобы она сама говорила как можно меньше. Впрочем, теперь она всё больше молчала, повернув голову к окну, и в конце концов еле слышно, но твёрдо попросила усадить её в кресло, из которого было прекрасно видно набережную и мост. Сиделка протестующе запричитала, но месье де Ленфен тут же поднялся и одёрнул свой красный камзол.       — Миледи сядет туда, куда пожелает, — сказал он сиделке тоном, не терпящим возражений.       Роже поймал его взгляд и тихонько кивнул. Маркиза жаждала увидеть сына хотя бы через преграду стекла, и препятствовать её последней воле было бы кощунственно.       Когда закат начал опускаться на город, и слуги зажгли свечи, месье де Лионкур действительно появился на мосту, верхом на гнедой лошади.       — Вот и всё… — проговорила маркиза и подняла руку в попытке отвести со лба налипшие локоны; месье де Ленфен сделал это за неё и ласково сжал её ладонь. Её губы шевельнулись в слабом подобии улыбки.       Пара слуг вместе с сиделкой бросились встречать хозяина; вскоре она заглянула в комнату снова и многозначительно посмотрела на Роже, а затем на месье де Ленфена:       — Месье де Лионкур просит вас выйти, месье. И вас тоже, месье.       Покинув комнату, Роже, за долгое время пребывания с маркизой окончательно растерявший свой гнев, вежливо поприветствовал его, но месье де Ленфен лишь окинул месье де Лионкура тёмным, полным горького презрения взглядом и быстро прошёл мимо, к дальнему окну. Роже устремился за ним.       — Куда вы пойдёте нынешним вечером? — спросил он полушёпотом.       — Я не знаю, — он обернулся и не отрываясь смотрел на дверь, которую закрыл за собой месье де Лионкур.       — В таком случае почему бы вам не поужинать у меня, когда… словом, когда всё закончится? Я уверен, что в моё отсутствие вы не съели ни крошки.       — Я держу свои обещания, если уж я их дал.       — В любом случае, я просто хочу позвать вас в гости, и всё. Вас одного, — подчеркнул Роже. — Но вы можете прийти и завтра, и послезавтра, и всегда, когда захотите. Я буду рад видеть вас в своём доме.       Месье де Ленфен искоса посмотрел на него, но Роже показалось, что его глаза на миг улыбнулись, и он продолжил:       — Кроме того, мне бы хотелось узнать, чем закончилась история про монаха и торговца, которую вы не успели досказать миледи. Признаться, я и сам заслушался; столь тонкая сатира…       — Откуда я знаю, чем она закончилась, я сочинял её на ходу, — сказал месье де Ленфен. — Придумайте концовку сами.       — У меня к этому нет таланта, а вот у вас…       — О чёрт! Я приду к вам ужинать, если вы избавите меня от вашей лести.       Роже промолчал, чувствуя, что заручился согласием. Из соседней комнаты вышел доктор и завёл с ними беседу; месье де Ленфен отвечал невпопад, не переставая смотреть на дверь, и содрогнулся, когда оттуда донеслись действительно странные звуки. Сначала на пол будто упало что-то тяжёлое, а затем маркиза вскрикнула «Да!». Роже тревожно переглянулся с месье де Ленфеном, но вскоре всё вокруг заполонила тишина.       Должно быть, это был конец. Доктор вместе с сиделкой приблизились к двери, опустив головы, Роже сумрачно искал внутри себя подобающие случаю слова, и только месье де Ленфен выглядел настороженным и растерянно-хмурым, будто решал в своей голове сложную задачу и никак не мог найти ответа.       Всеобщее безмолвие вдруг взрезал совершенно нежданный и ужасно громкий смех маркизы. Сиделка испуганно забормотала под нос молитвы, а месье де Ленфен схватил доктора за плечо:       — Немедленно постучите!       — Месье, не думаю, что это уместно сейчас…       — Именно сейчас это и уместно! Вы что, не слышите, что там происходит нечто странное? Предложите свою помощь, да стучите же вы…       Доктор беспомощно оглянулся на Роже, и он склонил голову:       — Я согласен, надо постучать.       Однако на стук — ни на первый, ни на второй, ни на более продолжительный и настойчивый третий — никто не отозвался. Потеряв терпение, месье де Ленфен отодвинул доктора плечом и толкнул дверь. Не запертая на щеколду, она поддалась сразу. В лица ударило сумеречной весенней прохладой из настежь распахнутого окна.       Комната была безлюдна.       Роже в ужасе оглядывался по сторонам, месье де Ленфен издал тихий стон и схватился за голову. Сиделка, доктор и слуги застыли на пороге, совершенно обескураженные. Одна из служанок вбежала внутрь и поспешно высунулась в окно, а потом развела руками — дорожка под ним хранила невинную пустоту и беззвучие: ни обезображенных тел, ни криков раненых.       Сердце оглушительно стучало в висках, сознание бесконечно твердило, что всему этому, конечно же, есть разумное объяснение. Но его не было. Его просто не было!       Месье де Ленфен поднял с пола какую-то вещь и показал Роже: это был огромный, крепкий бронзовый канделябр, согнутый пополам.       — Это может сделать обычный человек? — спросил он. Его губы дрожали, глаза блестели. — А это? — и он указал на окно.       Услышав его слова, сиделка стала ещё громче взывать к Богу, доктор опустился на стул, нервно, с одышкой обмахиваясь газетой; прочий люд суетливо бегал вокруг и лепетал что-то невразумительное. Роже обошёл всю комнату, не пропустив ни единого угла, и рядом с камином заметил маленькую дверь для слуг. Она была заперта, крепко заперта изнутри. Отсюда никто не выходил.       Почти не сознавая, что делает, он прикрыл дверь спиной и как можно более бесшумно снял крюк с петли. Створки скрипнули и раскрылись — все присутствующие в комнате обернулись на этот тихий звук.       Несколько пар глаз смотрели на Роже умоляюще, словно просили развеять самые страшные предположения, и только месье де Ленфен глядел с болью и ужасным осознанием того, что свершилось невероятное: снова, при закрытых дверях. Он стоял в другом конце комнаты, с видом диким и потусторонним, почти безумным — сам как воплощение чего-то сверхъестественного. Роже пытался сохранить на лице самое спокойное выражение, и, вероятно, выглядел для всех этих людей полным противопоставлением месье де Ленфену — оплотом здорового скептицизма и бесстрастного мышления.       — Выход для слуг, — сказал он. — Думаю, им они и воспользовались.       Доктор, сиделка и прочие закивали с видимым облегчением. Но чувство, что Роже только что спас их всех от серьёзного удара по рассудку, отнюдь не радовало. Он никак не мог избавиться от скверной мысли, что сделал неверный выбор, пусть этот выбор и был единственно возможным в данной ситуации.       Месье де Ленфен подошёл ближе, заглянул в лицо. Его глаза на мгновение расширились в непонимании, и он посмотрел так, как смотрят незаслуженно обиженные дети. Роже уткнулся взглядом в пол, не в силах вынести этого; и в ту же секунду месье де Ленфен кинулся к двери, словно жаждал скорее глотнуть спасительного воздуха.       Роже чувствовал подобное смятение с резким холодом в груди только единожды, когда ещё мальчишкой выстроил целый замок из карт, а потом, задев дыханием, разрушил его одним махом.       — Постойте! — крикнул он, выбегая следом. — Прошу вас, постойте, я хочу…       На лестнице месье де Ленфен стремительно развернулся.       — Не приближайтесь, — воскликнул он, как раненое животное, тоскливо и угрожающе. — Не подходите ко мне, вы мне глубоко противны! — и исчез в тёмном мареве улицы.       Роже отступил к стене.       Как только он вошёл в свой дом, Аделин неожиданно спустилась ему навстречу.       — Как удачно вы пришли, — заметила она. — Мне совершенно не хотелось есть, и я только сейчас приказала накрывать в столовой.       И всё-таки всё её существо кричало, что она ждала его. Нужно было сказать ей что-то доброе, но мысли путались, возвращаясь в страшно опустевшую спальню маркизы, а когда он сел за стол, руки дрожали, столовые приборы звонко и неуклюже стучали о тарелки.       — Вы не в себе, Пьер.       Он посмотрел на жену, смял в руке батистовый платок и вдруг решился. Впервые в супружеской жизни он открывал ей свои чувства.       — Сегодня я сильно обидел одного человека, Ади.       Аделин отложила шитьё и вернула ему столь же долгий серьёзный взгляд.       — Вы были неправы?       — Да, — сказал Роже. — Я был неправ, — он закашлялся, скрывая замешательство, но после продолжил: — Я хотел оградить других людей от того, чего им не следовало знать, но с ним я поступил низко и подло. Я предал его доверие. Вероятно, я оставался единственным, кому он ещё доверял.       Он опустил голову, продолжая бессмысленно и безжалостно комкать батист, пока не вздрогнул от касания тёплой мягкой руки. Аделин приблизилась решительно и быстро, смахнула комочки пудры с его взмокшего лба.       — Так почему же вы не извинитесь? — спросила она просто.       — Я… думаю, уже поздно, слишком поздно.       — Нет, — возразила она с необычной, несвойственной ей горячностью. — Совсем не поздно. Это не может быть поздно. Даже если этот человек не извинит вас, это не может быть поздно.       Он прижался к её лбу благодарным поцелуем и метнулся в кабинет. Раскрыл толстостенный шкаф, достал коробку с запасным ключом от квартиры Николя де Ленфена и положил его в карман сюртука. Аделин вбежала следом, тревожно раскрасневшаяся.       — На дворе ночь, Пьер…       — Вы сказали, что это не может быть поздно.       — Я не думала, что вы воспримете мои слова так буквально, — и тут же улыбнулась, будто благословляя: — Идите, идите. Но будьте осторожны.       Живая волна нежности и тепла вдруг поднялась в нём, заполонила всю грудь, мешая дышать, смочила глаза.       — Я люблю вас, — сказал Роже вместо слов прощания. Второй раз вышел настоящим. Это знал не только он. Он чувствовал, что и Аделин это знала, и пожатие её маленькой ладони сегодня было совсем иным.       Он сбился со счёту, в который раз за последние дни возвращался на Иль-Сен-Луи. Он преодолел подъём по лестнице быстро, как никогда в жизни, и постучал в дверь что есть силы, не скупясь, и стучал до тех пор, пока не понял, что ему не откроют. Тогда Роже достал из кармана ключ и вставил его в замок. Боже, он собирался попрать закон, проникнуть в чужую квартиру без приглашения, но что можно было поделать? Оставалось только верить, что Николя не запер дверь на щеколду. Впрочем, у него не было такой привычки: Роже давно заметил, что он всегда закрывал дверь только на ключ — всё ещё надеясь на то, что если месье де Лионкур захочет войти, он сделает это в любое время.       Толкнув дверь, Роже вошёл внутрь тёмного холла. Было оглушительно тихо.       — Николя! — крикнул он, продвигаясь вглубь, туда, где видел слабый свечной свет. — Николя! Это Пьер, прошу, ответьте мне. Николя!       Он вбежал в пустую кухню, столовую, спальню и, наконец, в гостиную. Именно там в вычурно изогнутой бране на стене догорали свечи. Шторы колыхал ветер, вливающийся в раскрытое окно. На негнущихся ногах Роже подошёл к подоконнику, заглянул вниз… и увидел лишь тропу под тусклым заревом фонарей. Рама на окне была погнута, фигурные стёкла треснули. Холодея от страха, Роже обвёл взглядом комнату и приметил следы борьбы: перевёрнутые стулья, разбитый графин, в беспорядке разбросанные инструменты от кованного каминного набора.       Но дверь была заперта, заперта на ключ!       Роже присел на кушетку, чувствуя, как силы покидают его, но разум… Он подумал об Аделин. Об Аделин и своём доме, где всё было просто и понятно, где не верили в ночных призраков, где никто не выходил из окон в никуда, исчезая бесследно, где было много света, где его… ждали. Теперь он окончательно убедился в этом.       И только эта мысль позволила удержать его рассудок на тонкой, но крепкой нити.