После войны мы дали друг другу обещание, что будем сражаться вместе

После визита Цзинь Цзысюня в Пристани Лотосов воздух стал похож на вчерашний суп: вроде ещё тёплый, но уже мутный, и никто не хочет спрашивать, что в нём плавает. Вэй Усянь ходил по двору так, будто искал потерянную совесть. Совесть, правда, не находилась, зато всё остальное находилось само: лишние взгляды, лишние паузы, лишняя тишина между шагами. Цзян Чэн сидел за столом с бумагами. Он делал вид, что занят цифрами и печатями, но по тому, как перо зависало над строкой, было ясно: он занят тем, как бы не разбить стол об чью-нибудь голову. — Я схожу на рынок, — сказал Вэй Усянь тоном человека, который не просит, а предлагает миру не умереть окончательно. — Продукты, травы для Вэнь Цин. И заодно послушаю, что там шепчут. Цзян Чэн не поднял головы. — Шепчут они обычно глупости, — сказал он. — Но сегодня ты хочешь, чтобы эти глупости шептали про тебя в лицо. — Про меня и так шепчут, — бодро ответил Вэй Усянь. — Я просто хочу знать, насколько громко. Цзян Чэн поднял глаза. Взгляд был таким, будто им можно было строгать доски. — Ты только что чудом избежал столкновения, — сказал он. — Хочешь, чтобы тебя узнали на первом же перекрёстке? Хочешь, чтобы кто-нибудь ткнул пальцем и закричал: вот он? А потом Совет не пришлёт письма. Совет пришлёт людей. Вэй Усянь уселся на край стола, как на сцену. — Я не собираюсь устраивать представление, — сказал он. — Я хочу купить редьку. И, может быть, пару трав. И услышать, кто именно сейчас тренирует языки на наших костях. — Ты купишь редьку и услышишь, что ты демон, — сухо сказал Цзян Чэн. — Потом захочешь доказать, что ты не демон. И купишь ещё и драку. Вэй Усянь обиженно округлил глаза. — Я умею сдерживаться. — Ты умеешь сдерживаться примерно как павлин умеет не распускать хвост, — ответил Цзян Чэн. — То есть теоретически возможно, но никому ещё не показывали. Вэй Усянь фыркнул. — Я переоденусь. Спрячу флейту. Волосы завяжу иначе. Буду простым честным человеком. Почти как ты. — Ты не умеешь быть простым, — сказал Цзян Чэн. — Ты даже молчишь так, будто это шутка. — Тогда я буду молчать очень скромно, — пообещал Вэй Усянь. Цзян Чэн выдохнул носом. — Одно условие, — сказал он. — Не лезь в драки. Не спорь публично. Не устраивай сцен. И если кто-то скажет про меня… — он оборвал фразу, как будто язык вдруг стал слишком острым, — …ты пройдёшь мимо. Вэй Усянь посмотрел на него. Улыбка стала чуть меньше. Не исчезла — просто перестала быть только улыбкой. — Я пройду, — сказал он. — Но потом я буду злой. — Ты и так злой, — сказал Цзян Чэн. — Просто прячешь это в шутках. Вэй Усянь спрыгнул со стола. — Значит, договорились. Я буду шутить тихо. Как мышь. — Мыши живут недолго, — отрезал Цзян Чэн. — Иди уже. И возвращайся быстро. Вэй Усянь переоделся так, как переодеваются люди, которые всю жизнь не хотели быть незаметными и внезапно вынуждены этим заниматься. Простая одежда сидела на нём подозрительно: будто он украл её у кого-то, кто действительно трудился. Флейту он завернул в ткань и спрятал так глубоко, что самому стало смешно. «Если меня начнут обыскивать, у меня хотя бы будет время пожалеть о жизни». Волосы он завязал иначе. Получилось не «иначе», а «как будто пытался и не вышло». Но в зеркале он уже не кричал всем лицом: вот я. На выходе из ордена он столкнулся с одним учеником, который поклонился чуть дольше обычного. Вэй Усянь понял: даже дома его теперь рассматривают, как вещь, которую не знают, можно ли трогать. «Можно. Только осторожно, а то укусит». Дорога до города была короткая, но по ощущениям — как будто он пересёк границу между двумя мирами: там, где люди ещё держатся за порядок, и здесь, где порядок продаётся на вес вместе с солёной рыбой. Рынок встретил его шумом и запахами. Рыба пахла рыбой. Лотосовые корни пахли землёй. Дешёвая выпивка пахла тем, что её однажды уже пили. Торговцы кричали так, будто каждый крик — последняя возможность прожить день не зря. — Свежая рыба! Свежая! Ещё утром смотрела на солнце! — Лотосовые корни! Белые, как совесть чиновника! Покупайте, пока совесть не потемнела! Вэй Усянь шёл между рядами, и жизнь вокруг казалась почти нормальной. Почти — потому что у каждого нормального разговора был хвост из слухов, как у кометы. — Говорят, опять цены поднимут, — бурчал один мужик. — А ты не слышал, почему? — тут же подхватывал другой. — Потому что вода у Юньмэна дурная. Скверна. Всё оттуда. — Да какая скверна, — огрызался первый. — Просто кто-то хочет наши деньги. «Вот это уже ближе к истине», — подумал Вэй Усянь и купил пучок зелени, чтобы выглядеть человеком, который пришёл за делом, а не за войной. На втором ряду его почти узнали. Вернее, узнали не его, а знакомое людям желание найти в толпе того, кого можно обсудить. — Ой… — продавец сушёной рыбы прищурился. — Вы так похожи на… Вэй Усянь улыбнулся мгновенно и тепло, как печка, в которую кидают дрова. — На вашего кредитора? — спросил он. — Не бойтесь, я сегодня добрый. Мне всего-то нужно три связки сушёной рыбы. Я плачу сразу. Я вообще человек редкой честности. Продавец моргнул, сбился, потом засмеялся. — Да нет, на одного… — начал он снова, но Вэй Усянь уже сунул ему монеты. — На одного красавца? Спасибо, я знаю, — сказал Вэй Усянь и ушёл. Он купил травы для Вэнь Цин. Купил сушёную рыбу. Купил сладости, потому что сладости — это единственная политика, которую дети понимают без объяснений. «А ещё это хорошая маскировка. Человек с мешком сладостей выглядит меньше похожим на угрозу миру». У чайной на углу было людно. Там всегда было людно, потому что чайная кормила не только чай, но и самое дешёвое топливо для разговоров: истории. На табурете сидел сказитель. Перед ним стояла кружка для монет. Рядом лежал бубенчик и палка — инструменты, которыми можно было управлять толпой лучше любого меча. Сказитель говорил громко, с расстановкой, как чиновник на собрании, который уверен, что его слушают. — …и был в одном водном ордене глава, — тянул он, — гордый, как башня, и упрямый, как осёл. И связался он с нечистой силой… Толпа зашевелилась, как стая, которой показали зерно. — И с того дня вода почернела! — продолжал сказитель. — Лотосы стали чёрными! Рыба всплывала брюхом вверх! А в орден пришёл мальчишка-сирота… с флейтой… Вэй Усянь остановился так резко, что чуть не выронил мешок с травами. «Мальчишка-сирота. С флейтой. Как трогательно. Я уже вижу, как они меня рисуют на дощечках и продают как амулет от дурного поведения». — …и этот сирота улыбался! — сказитель повысил голос. — Улыбался так, будто знает, что будет дальше! А дальше был мор… — Вот это талант, — сказал кто-то из толпы. — Прямо как у нас. Вон, лотосы-то… — Да-да, — поддакнул другой. — Я говорил, что это всё из-за них. Пальцы Вэй Усяня сами сжались. Он почувствовал ткань, в которую завернул флейту, как будто она шевельнулась и спросила: ну что, поработаем? Он сделал шаг вперёд. Сказитель как раз вошёл во вкус. Он бил палкой по земле, как будто выколачивал из неё доказательства. Вэй Усянь уже видел, как это будет: он поднимется, скажет пару слов, толпа ахнет, кто-то побежит, кто-то позовёт стражу, и весь город получит прекрасную иллюстрацию к рассказу. «А потом Совет скажет: видите? Мы предупреждали. И придёт уже не с кружкой для монет, а с приказом». Он отступил на полшага. Сжал зубы. И вместо флейты достал монету. Подошёл к кружке сказителя. — Неплохо, — сказал Вэй Усянь нарочито лениво и бросил монету так, чтобы она звякнула громче, чем нужно. — Особенно момент, где всё сразу становится чёрным. У вас талант. Вы бы в Ланьлине выступали — там такое любят. Там любят, когда всё просто: белое, чёрное, виноватый, невиновный. Очень удобно. Не надо думать. Сказитель прищурился, но улыбнулся, потому что монета всегда права. — Думаете, я выдумываю? — спросил он громко, чтобы толпа услышала. — Я думаю, вы хорошо продаёте, — сказал Вэй Усянь. — А продавать — это отдельная добродетель. Только осторожнее: если вы будете преувеличивать, вас однажды услышит тот, про кого вы рассказываете. И тогда у вас будет не сказка, а практика. В толпе кто-то хохотнул. Кто-то напрягся. Сказитель сделал вид, что не понял, и продолжил историю дальше — уже чуть осторожнее, но не из страха, а из профессиональной хитрости. Вэй Усянь отошёл. Он чувствовал, как у него внутри чешется злость. Не та, которая просится наружу криком. Та, которая садится глубоко и копит. Он прошёл за чайную, к ряду лавок с дешёвыми амулетами и лентами. Там торговали надеждой. — Талисманы от дурного глаза! — кричал продавец. — Талисманы от дурной воды! Талисманы от дурных соседей! — А от дурных Советов есть? — спросил Вэй Усянь. Продавец не смутился ни на миг. — Есть, если вы берёте два, — сказал он. — Один носите вы, второй — сосед. Тогда сосед будет думать, что вы защищены, и сам не полезет. Вэй Усянь фыркнул и купил пару дешёвых талисманов. Купил яркие ленты. Купил ещё сладостей, потому что злость нельзя приносить домой голыми руками — нужно хоть чем-то отвлечь. В стороне, у мешков с зерном, стояли двое мужиков. Говорили тихо. Но тихо — это не значит безопасно. Иногда тихо — это значит, что люди уже решили, что говорят правду. — Говорят, глава ордена уже не человек, а сосуд, — сказал первый. — Ага, — ответил второй. — И тот демон жив. Сидит у него в спальне. Пьёт из его чашки. И смеётся. Вэй Усянь остановился, будто его ударили чем-то маленьким, но точным. «Пьёт из чашки. Смеётся. Ну да. А ещё я, наверное, завёл у них дома чёрного кота и обучил его приносить несчастья». — Ты откуда знаешь? — спросил первый. — Советские люди сказали, — важно ответил второй и тут же поправился, потому что слово вылезло не туда. — Ну… советники. Те, что про порядок. Говорят: там источник. Беременный глава, демонический отец — вот вам и скверна. А мы страдаем. — Правильно, — сказал первый. — Чистить надо. Вэй Усянь почувствовал, что у него по спине пробежал холод. Не страх. Скорее понимание, что это уже не разговор двух мужиков. Это текст, который кто-то вложил им в рот. «Вот оно. Шаблон. Им не надо доказывать. Им надо повторить. И чем больше повторят, тем меньше будет важно, правда ли это». Он ушёл, не вмешавшись. Это было похоже на то, как проглатывают кость и делают вид, что ничего не случилось. Обратно он шёл быстрее. На плечах мешок давил, но это был честный вес. Не то, что слухи — те давят даже когда пустые. У воды он сел в лодку. Лодочник был молчаливый. Такие всегда молчаливы, когда рядом чужая история. Лодка поплыла по каналу. Вэй Усянь смотрел на город, который жил своей жизнью: торговал, ругался, смеялся, слушал сказки и одновременно верил, что это всё — не просто сказки. Он наклонился чуть ближе к воде. В воде отразился его профиль. Нос, губы, глаза — всё на месте. И всё же. Отражение на секунду улыбнулось шире, чем он улыбался сам. И глаза в нём были чуть темнее, будто кто-то добавил каплю туши. Вэй Усянь моргнул. Отражение стало обычным. Лодка скользнула дальше. Вода была просто водой. «Конечно. Мне просто показалось. Я же теперь живу спокойно и совсем не нервничаю». Он выпрямился, крепче прижал мешок со сладостями и талисманами и посмотрел вперёд, на дорогу к Пристани Лотосов, где его ждали не сказки, а последствия сказок.