Песня о Лорене

Ища свой путь, Лорен скакал в чащи,

Шел впереди, за ним по пятам шли

Вассалы на конях, давно в пути,

Инас сеньор, на службе господин —

Он как Лорен, ведь их король — Энрик —

Отдал приказ: достать свои мечи,

Идти вперед, врага надо найти,

Пошел Лорен, сам вызвался идти.

Не ведал он: судьба ждет впереди.

В голубом небе, раскинув на весь мир в объятиях свои золотые руки, взирало вниз солнце. Оно сокрылось среди белых и пушистых облаков, которые нежили его своим мягким телом, погружая будто бы в сон. Сон, который поглощал все сущее: природу, ее растения и животных. От этого золотые руки, его лучи света и тепла, слабели, и на земле становилось холоднее. Так рождалась на свет та самая сонная пора — осень. Лучи падали на землю и растворялись в листьях могучих буков и дубов, устремленных ввысь, к небесам, где света и тепла от великого солнца больше. Свет расплескался по листьям высоких и стройных деревьев, преображая их зеленые одежды в подобие своего сверкающего золота. Много лет они росли на этой земле, немало событий пронеслось мимо них, но стремление к солнцу никогда не покидало их, а преображения в желтые платья для них было священными. Этот обряд они обязаны проводить каждый год, провожая карнавалом огня и золота в зиму солнце, когда деревья погрузятся в сон. Ветки их крон, как руки, касались друг друга. Деревья образовывали будто бы танец, хоровод, становившийся от золота благородным, светлым — на благо властителя зенита. Ветер же, не намереваясь оставаться в стороне, бросался между руками деревьев, сам пытался вторгнуться в хоровод и присоединиться к общему ликованию. Каждый воздушный поток проносился вскользь и уносил с собой захваченные великолепием золота листья. Они изящно кружились, исполняя в вышине над деревьями утонченные движения их группового танца, стремились дальше, вверх. Свет внутри листьев стремился обратно к солнцу, но у ветра были свои планы: он несся через лес, нырял в листву и уносил оттуда новых участников танца, а старых, устав от их общества, выбрасывал вниз, к холодной земле. Потоки ветра продолжали свой путь высоко, вздымались к небесам, провожая пролетающих мимо птиц. Их путь лежал с юга. Когда здесь холод полусна лишь вызывал легкую, почти незаметную усталость, на куда более суровом юге уже бушевал суровый мороз. Косяки мчались от него прочь по воздуху под теплым небосводом. Они летели на север, где теплые берега бескрайнего и безмятежного моря приютили бы их вместе со всегда зелеными деревьями, что не знают радости сна и золотых танцев. Им все равно: весь год их ждет лишь изнеженное пребывания под заботливым солнцем, которое никогда не покинет их теплый край. Не все птицы улетали дальше. Иные оставались, их как будто бы устраивал золотой лес и легкий осенний морозец. Они мчались к веткам, где сами присоединялись к этому хороводу. Конечно, птицы не умели танцевать, но что же им тогда делать в групповом танце? Дубы и буки все равно приглашали их, протягивали вперед свои длинные руки, позволяя сесть гостям. Те же благодарно принимали приглашение, и, чтобы добавить каплю веселья в хоровод, заводили песни. Тонкие голоса разразились над лесом. В их лирике не было слов, а только радость, истекающая из осеннего фестиваля природы. Солнце улыбалось, глядя на умиротворенный лес. Что могло бы нарушить спокойствие мирной осенней поры в лесу? Что способно разрушить волшебную атмосферу и принести сюда иной, не заведенный здесь порядок? По покрытой листьями грязной дороге пронеслась колонна всадников на скорых дестриэ. За могучими скакунами вслед неслась волна поднятой от топота десятка копыт пыли. На своих спинах они несли вооруженных и облаченных в броню всадников. Всего их было семнадцать. Галопом они неслись по аллеям этого леса, который добровольно расступался перед ними и приглашал дальше, к цели их пребывания здесь. Их кольчуга гремела в унисон топоту копыт. Солнце сопровождало всадников и освещало дорогу, продираясь своими лучами через танец крон наверху, и игрой солнечных зайчиков в их прекрасно отполированных куполообразных шлемах следовало за ними по стволам деревьев, словно посланный по пятам отряд. Воздух заполнял пар из ртов людей и лошадей, который мгновенно рассеивался на скором галопе. Все они выглядели небедно (чего же стоила одна лишь кольчуга, в которую был облачен каждый из них). Сотканные из дорогих тканей туники вылезали из-под крепких панцирей, также играющих со светом железными кольцами. Головы всех защищали изящные шлема, один взгляд на которых мог вызывать уважение к сделавшему их мастеру-кузнецу. Все они, несмотря на свое солидное оснащение, выглядели по-разному, но особенно не выделялись. Один из них, что шел впереди всей скачущей колонны, так же не выделялся на первый взгляд, но было у него то, что выдавало в нем необычного человека. Наклонившись на своем соловом скакуне и сжав поводья крепкими и крупными кулаками, несся этот всадник. На нем был такой же, как у всех, куполообразный шлем, состоящий из одинаковых треугольных секций, раскиданных по всему куполу и соединенных вместе стальной окантовкой. С затылка шлема на шею опадала кольчужная бармица, а уши прикрывали широкие науши, что доходили мужчине прямо до подбородка и под ним соединялись ремешком. Из-под этого купола стремились наружу длинные русые волосы. Даже шлем не мог скрыть их непослушную природу, стремление выбраться за ограничение и явить миру свою красоту. Под сводом шлема и наносником скрывалось суровое лицо с истинно «южанскими» чертами, присущими дикарям холодных лесов. Эти черты в южанах воплощают силу, но у мужчины они приобрели утонченный вид, воплощали благородие знатного человека, для которого сила — обязательное достоинство, а не атрибут, необходимый для выживания. Лучи солнца озаряли его лик и проявляли в нем все спрятанное благородие силы — так от света являлось миру все сокрытое. Лицо было гладко выбрито, и никак нельзя было назвать возраст мужчины: на молодого юношу он не был похож, но и ничего не выдавало в нем человека в возрасте. Неискушенный наблюдатель ответил бы, что возраст этого воина находится в диапазоне от двадцати до тридцати пяти лет, и оказался бы прав. На самом деле никто не знал, сколько этому человеку лет, и не было на нем ни легкого пушка вместо бороды, ни выслуженных морщин. Лишь оживленное выражение мужчины, стремящегося к известной только ему цели, но лишенное всякой эмоции. Его наполненные уверенностью серые глаза метались вдоль дороги и стволов деревьев, на ходу оценивая окружающую обстановку. На скорости галопа лошади он успевал анализировать все, что могло бы попасться ему на глаза. Даже пощипывания мороза не смущали его, и благодаря своей уверенности он игнорировал окружающую температуру. Он был серьезный, безэмоциональный, но в то же время внутри напряженный. В этой дороге он, как и остальные всадники, был не просто так. Здесь его ждала миссия, и мужчина ни за что не хотел ее провалить. Решимость придавала ему сил, но даже (или все же особенно?) в такой обстановке нельзя было терять бдительность. Все это, впрочем, не походило на паранойю, и спокойствие убеждало его: все идет по плану. Как и было сказано, все всадники особенно друг от друга внешним видом не отличались, и он не был исключением. Одет воин был в кольчужную рубаху, доходящую в руках до локтей и на ногах оканчиваясь немного выше колен. Под блестящей кольчугой он носил синюю тунику, выходящую шиворотом у горла и в рукавах доходящей ему до ладоней, и удобно лежащие серые штаны, завороченные у кожаных туфель тканью и ремнями. На пятке сверкал стальной шип, служащий всаднику шпорой. Кольчугу приправлял крепкий пояс с подвешенным на нем сумкой и бурдюком, там же свисали на животе ножны меча с украшенной рукоятью. Изящно исполненные кожаные ножны длиной короче метра, на которых были выгравированы узоры из золота, плотно сидели на поясе, не смея лишний раз дернуться. В них же угрожающе гремел меч, который будто бы рвался наружу, к битве, но вынужденный сейчас быть заключенным в своей тюрьме. Прямая и невычурная гарда в ширину чуть больше клинка переходила в удобную, под стать огромным кулакам рукоять. Завершало видимый образ меча роскошное навершие, на котором плавными линиями играл объемный узор. Сам пояс не был простым, а состоял из двух частей. Одна часть висела на талии, а вторая, у места крепления ножен, перекидывалась через правое плечо. У подмышки свисала с крюка на части ремня большая стальная пластина в форме треугольника, на которой был вытиснен узор с двумя пересекающимися на верхнем конце молниями. Две эти молнии в центре изображения искривлялись, будто бы тянулись друг к другу, а чуть выше разделялись на две ветви. Одна из ветвей молнии уходила в сторону, к краю пластины, а вторая стремилась дальше вверх и соприкасалась с такой же зеркальной ветвью из второй молнии. Так выходило, что между вытисненными линиями образовывался узор, похожий на шип или наконечник копья. Этот символ звался астраволн, и для всех этих всадников это был священный знак их религии. Верхний край пластины закрывался серым плащом, скрывающим плечи. Держалось на плечах он за счет небольшой фибулы, которая была выкована в форме солнца. Прекрасное шерстяное изделие взмывало бы в воздух от скорости скакуна, придавая всаднику воздушный ореол устремленности, но оно было прижато щитом на ремне. Щит имел круглую форму и средние размеры. Удерживаемый в руках, его нижний край бы прикрывал колени, а верхний — плечи. Стальной умбон светился золотом, и от него отходили пластины металла в форме кривых линий с углами к окантованным сталью краям. Круглый умбон был солнцем, а линии — его лучами, что стремились к земле кривыми путями, то есть к краям щита. Когда же всадник скакал, солнце небесное старалось оживить этот щит, преобразить эту пародию на него в достойный образ и своими лучами игралось по металлу. Желтый свет бегал по мечущимся взад-вперед стальным дорожкам, и так искусственный свет становился настоящим. Кони на стремительном галопе несли всадников мимо деревьев по просторным аллеям. Поворот за поворотом, они все глубже и глубже уходили в лес, кажется, не замечая наставших в какой-то момент перемен. Чем дальше уходила дорога, тем больше хоровод деревьев становился угрюмым. Свет пышной листвы стал тускнеть, а дубы стали обнажать пустые ветви. Деревья будто бы вставали все ближе друг к другу, но близкого и органичного их единения не ощущалось. Лишенные желтых одежд уродливые тела стали жаться друг к другу от охватившего их холода. Отчаянно они цеплялись ветками, закручивались и искривлялись. С такими угрюмыми телами солнечный свет не мог играть, и потому солнце стало покидать это место. Солнечные зайчики, так бойко скакавшие вслед за всадниками по стволам, больше не сопровождали жокеев. Темнота стала захватывать лес. Дорога уходила все глубже и, кажется, сходила под наклон. Так, по крайней мере, казалось взору всадников, которые никак не могли понять искажение перед ними, когда не то деревья вырастали слишком высоко, не то они спускались вниз с холма. Что было наверняка, так это их нарастающее недовольство такими негостеприимными изменениями. Там, высоко над головами, ветви деревьев стали преображаться. На дорогу они бросали угрожающую тень костлявых рук, тянущихся в высоте над головами. Создавалось ощущение, будто бы раньше деревья жались друг к другу, пытались сохранить какое-то тепло перед надвигающейся гибелью холода, а сейчас они мертвы, и теперь стоят здесь, подобно скелетам. Страшная картина погибшей здесь природы пыталась кричать: это гиблое место. Этот крик переглушил реальные звуки. Пение ведущих хоровод птиц с каждым шагом лошадей становилось все дальше и дальше. Ветер, до этого задорно игравший с листьями, тут выл в вышине, между костлявыми руками, и нес вниз пронизывающий до самого нутра холод. Людям стало казаться, будто бы они становятся глухими… Даже топот копыт здесь стал приглушаться. Пыльная и заваленная листьями дорога начала забиваться жидкой грязью. Копыта дестриэ стали встревать в почве, которая с каждым шагом норовила затянуть лошадь вместе с всадником под землю. Скакать здесь быстрым галопом было уже невозможно: вся колонна перешла сначала на медленный галоп, а затем, когда дорога вязкостью потребовала окончательно сбросить скорость, на размеренный шаг, сопровождаемый отвратительным хлюпаньем размякшей почвы. Такие изменения не могли вызвать подозрения и паранойю. Вся эта угрюмая атмосфера давила на разум и не позволяла сосредоточиться. Даже воздух здесь был каким-то затхлым, вызывающим дурное самочувствие. По колонне поползли разговоры. Когда сгущающаяся тьма подавляла зрение, а тишина оглушала, обострялись другие чувства. Для скачущего впереди всех всадника этим чувством дерзость. Жуткая атмосфера вокруг вопила о надвигающейся опасности, и его интуиция осознавала это. Но чем же это было спровоцировано? Какая лежала причина за такими изменениями? В этом не было никакого здравого смысла. Почему здесь, в глубине леса, все стало иначе? Мужчине казалось, что за этим скрывается какая-то серьезная причина. Здравие рассудило: беги. Тогда что же даст ответы на все эти вопросы? Мужчину завело вспыхнувшее стремление узнать, что послужило причиной такого преображения. И дерзость подкинула дров в объятую огнем стремления настойчивость всадника. В его серых глазах вспыхнул огонек безрассудного любопытства. Чья-то лошадь споткнулась и громко заржала. Движение остановилось. — Мне это не нравится, — послышался чей-то голос из колонны. — Это какой-то проклятый лес! — Верно! — вторил ему иной. — Парвизеры осквернили это место своими нечистым колдовством! — Прекратите ныть, олухи! Вы что, испугались? Тоже мне: воины. Мы сюда приперлись не чтоб нюни разводить. — Молчи! Это место точно проклято! Давайте вернемся обратно… Мужчина, что был впереди, молчал. Его взгляд зрел дальше в объятую тьмой дорогу. Сохранившееся с ним рассудительное спокойствие начинало идти на попятную. Любопытство требовало от него идти дальше в лес. Он закрыл свои глаза и задержал дыхание. — Сэр, давайте повернем назад. — Нет, — спокойно ответил он глубоким голосом. Его пронзительный и прямой тембр воодушевленной уверенности достиг ушей каждого из присутствующих. Свою голову он не поворачивал в сторону испуганных всадников, и лишь серьезным взглядом продолжал стремиться в темноту. — Пэр дал приказ разведать обстановку. Сейчас мы вернемся к нему, что вы скажете? Что струсили? Что вас напугал не враг, а чертов лес? Вы думаете, он оценит ваше малодушие? Мужчина повернулся в сторону озадаченных всадников. Со спокойного голоса он перешел на крик. Живой голос истошной ярости разразил увядающий лес. — Мы, Анхар подери, рыцари Изерана, вассалы короля Энрика и верные служители Атора. Мы не должны страшиться смерти. Так почему же вы опешили? Не будет вам стыдно после смерти, что вас обратили в бегство какие-то деревья? Он вновь повернулся в сторону дороги и бросил вдаль горделивый взгляд. Его голос умиротворился. — Мы продолжим путь. Дальше дорога сужается. Выстроимся в единую колонну. Не сильно вдохновленные, но смирившиеся со своим положением всадники были вынуждены подчиниться решению ведущего. Неспешно всадники стали выстраиваться в одну стройную колонну, чтобы вновь перейти на шаг и отправиться навстречу неизвестному. Дорога действительно стала сужаться. Теперь на ней могло в ширину уместиться только по одной лошади. Пространство вокруг стало сжиматься, давить на разум. Вместе с тем в лесу стало еще более неуютно. С деревьев окончательно пропала листва, и голые стволы, словно истлевшие от времени трупы опершиеся на стену, вяло тянулись вверх. Если до этого под копытами пролетали опавшие золотые листья, то здесь, в глуши, их не было нигде — лишь черная, изгнившая листва продавливалась вместе с вязкой почвой под копытами лошадей. Голодная почва, как болотная жижа, хлюпала под копытами и утягивала скакунов вместе с всадниками вниз. Каждый шаг засасывал лошадей все сильнее, стремясь проглотить их и отправить под землю. Это неслабо пугало их. Контролировать коней всадникам становилось все тяжелее, и потому воздух периодически разряжали ржание и ругань. Острые ветки спустились сверху и оказались ровно на уровне лиц всадников. Острыми лезвиями они устремились прямо в глаза людей. Кинжалы ветвей стали сыпаться на тела. Коварные уколы не могли пробить стальной защиты, и потому целились в уязвимые места на шее и руках. С нарастающим недовольством людям пришлось уклоняться от них, что не особенно помогало. Ведущий держал поводья левой рукой, а правой отодвигал от себя враждебные сучья, что метились ему прямо в лицо, попутно изворачиваясь своей головой. Его рот искривился в злобном оскале. Путь уже сопровождал ставший надоедливым свист ветра. Он будто бы дразнил всадников, пролетая мимо их ушей холодным дуновением. Стало казаться, будто бы под аккомпанемент такта копыт он начал насвистывать похоронный марш. Это ударило по самоуверенности собравшихся. На своих лицах они перестали скрывать страх. Впервые за все время в лесу кожу шедшего впереди мужчины стал щипать холод. Ранее он не замечал его, но здесь он стал рваться через кожу и одежды и пробирал до самых костей. От озноба по рукам пробежали мурашки, а схватившие поводья кулаки затряслись. В его непоколебимом взгляде потухли искры уверенности — теперь он прищуристо глядел по сторонам с осторожностью и предвкушением опасных изменений. В этот момент мужчина, в отличие от его спутников, не пугался; тем не менее, его глаза метались между черными стволами, так странно расположенных параллельно друг другу и перпендикулярно земле без каких-либо изгибов и отклонений… Даже в такой обстановке в его голову не закладывалось сожаление о сделанном выборе. Однако опасения уже было не скрыть. За очередным поворотом кривая дорога вывела отряд на небольшую поляну. Она была практически пуста, а ее грязная поверхность, на которой повсюду валялись сучья и гнилые останки древесных кореньев, неровной. Единственная вещь здесь бросалась в глаза: поросший мхом немаленький валун в центре. Этот природный предмет будто бы манил к себе путников. Внутри ведущего что-то екнуло при виде мшистого камня, и ему захотелось приблизиться и осмотреть его. Вокруг поляны выстроились все знакомые черные деревья, через ветви которых слабо-слабо пробивался солнечный свет, из-за чего здесь едва ли что можно было разглядеть. Их древние стволы стояли плотно друг к другу, вследствие чего между ними создавался очень узкий зазор, через который человек не мог бы пролезть. Вершины устремлялись куда-то вверх и скрывались за ветками. Казалось, будто бы вокруг поляны выстроились непроходимые стены. Уже не было никаких пререканий. Молча колонна всадников растянулась по всей поляне вокруг валуна. Мужчина впереди всех медленно подвел коня к нему и бросил на зеленую поверхность любопытствующий взгляд. Валун был весь испещрен всевозможными трещинами и разломами за той стороной, где мха не было. В уродливых трещинах глаза приметили копошащихся во тьме насекомых. Мужчина с отвращением и еще не угомонившимся любопытством пытался разглядеть членистоногих, чьи мелкие ножки топтали по стенам импровизированного убежища. Здесь они со всех сторон были окружены непроходимыми стенами, чернейшей тьмой, а за пределами их ждал убийственный для них холод. Что-то в нем переменилось. Эта бессмысленная сцена заиграла в его голове недобрыми красками. Мимолетная мысль украдкой заставило его ассоциировать себя с жуками. Он испытал искреннее отвращение от этого и демонстративно нахмурил брови. Тут же его конь чего-то испугался и резко сделал шаг в сторону. Всадник покачнулся и в мгновение что-то уловил. Точнее, наоборот, не уловил: звук. Резко его не стало. Не стало слышно воя ветра, всю дорогу который насвистывал людям на ухо свои насмешки, хлюпающих в грязи шагов и скула напуганных лошадей. И тут над всем лесом разверзся оглушительный грохот. Все от него сотряслось: и деревья, и вялая грязь, и всадники на лошадях. Это был протяжный и глубокий свист рога. Он оглушил всех. Паника, непонимание — все было неслышимым в заполненном грохотом воздухе. Когда звук резко осел, с деревьев в воздух взметнулись не замеченные разведчиками птицы, оставив в глазах черный угольный страх. Буквально из-под земли, из черной отвратительной грязи, со всех сторон повылезали чумазые люди. Это были лохматые дикари с темными бородами. На них были рваные рубахи тусклых цветов, поверх которых напялены либо плащи, доходивших им до колен сзади, или меховые шкуры животных. Их звериные мелкие глаза на опухших лицах мелькали кровью жаждой убийства. Из глоток вырывался рев, с которым изо рта повылезали кривые клыки, норовящие вывалиться наружу. На голых руках нападавших выпирали вены со стремящейся по ним разгоряченной от предвкушения схватки огненной кровью. Они были вооружены грубыми мечами, их копья и топоры были насажены на кривые и необработанные сучья, а круглые щиты из расползающихся досок выглядели хлипкими. На контрасте с боевым настроением напавших вооружение выглядело совсем жалким. Но у них было численное преимущество. Всего из-под земли вынырнуло около полусотни неотесанных дикарей. С громким визгом они врезались в колонну всадников. Несколько из них с животной прытью накинулись на тех, кто замыкал колонну. Троим мужчинам на конях быстро засадили с наскока топоры в кольчугу, и те, едва успев достать мечи, с истошным воплем попадали с седел. Один из них завис на стремени, мертвым, а его лошадь встала на дыбы и с громким ржанием рванула обратно по дороге в темный лес. Никому не пришлось прокричать, чтобы все поняли: началась резня. Был ли такой расклад предсказуем? Возможно. Мог ли он ожидать, что на отряд нападут из подлой засады? Следовало. Что было им предпринято, чтобы предотвратить это? Ничего. Он реагировал быстро, как только свист рога достиг его ушей. Ноги выстрелили из стремян, руки оттолкнулись от седла. За этим последовал полет, подобный изящному прыжку оленя. Мгновение, и воин стоял на земле. Его левая голень повязла в грязи, а правая нога, согнутая в колене, стойко оперлась на землю. Не медля более ни секунды, рывком с шагом вперед воин поднялся с колен. Горько-сладкое предвкушение битвы горело в его нутре. Его тело рвалось в драку. Охваченный стремленьем разум неутомимым пожаром гнева вспыхнул в глазах. Правая рука лежала на рукояти голодного от предвкушенья вкусить кровь меча. Из оков вырвался блеск отполированной до совершенства самого воплощения бойни стали инструмента войны. Последняя искра увядающего солнца пробежала по лезвию. Кулак сжал рукоять изящного клинка, и владелец ощутил его великий вес в руке идеальным балансом. Он угрожающе скосился в руках в сторону врагов. В тот же момент он стал продолжением согнутой в локте руки. Мужчина стянул со спины свой щит, схватив его в кулаке левой руки. Он поднял его перед собой, являя неприятелем свое солнце-защитника. Сейчас свет настоящего солнца не светил в нем, но оно, небесный покровитель, блеснуло в нем, как в мече, от сердца-умбона к краю вдоль металлической линии последней волей небесного защитника. Меч с громогласным лязгом вцепился в металлическую окантовку и острием направился вперед. Скакун воина ужаснулся, как и все остальные лошади в этом страшном месте. Дестриэ с громким ржаньем встал на дыбы, оттарабанив в воздухе своими ногами, приземлился и с истошным ржанием рванул в темноту леса. Воину осталось лишь бросить краткий и недовольный взгляд, оценив поступок своего спутника как предательство. Конечно, задней мыслью он понял причину побега своего скакуна и не смог его осудить за это. Даже так: это было наказанием за совершенную им же ошибку. Теперь же он остался один на один с последствиями, которые необходимо решить кровью. Своей или чужой. Руки вытянулись перед ним, тем самым создавая защиту своим щитом с направленным вперед лезвием клинка. Щит действительно закрывал его тело от колен, немного не дотягивая до плеч. За ним были спрятаны обе руки. Правая нога, слегка подогнутая в колене, занеслась назад, ступня повернулась на сорок пять градусов в сторону извне. Левая нога, спрятанная за щитом, тоже была слегка подсогнутой, но выставленной вперед. Вес могучего тела, слегка наклоненного вперед, оперся на нее. Все тело смотрело вперед, в сторону надвигающейся бойни. Стоило ему встать в боевую стойку, как для него начался бой. Омерзительный дикарь, у которого из защиты была только грязная рубаха, с кинжалом в руке набросился на него. Недруг задрал вверх свое оружие и вознамерился нанести колющий удар сверху, целясь в левое плечо за щитом. Мужчина в шлеме не думал принимать удар. Его левая рука стала приподниматься, кулак поворачиваться, чтобы щит принял позицию перпендикулярно земле, умбоном вверх. Приставным шагом он приблизился к врагу и молниеносным ударом кромки щита ударил врагу в самую пасть. Сию же секунду в воздух взметнулась кровь вперемешку с зубами. Этот удар выбил жизнь из дикаря, который пал лицом в грязь перед щитоносцем. Первая кровь была пролита им на проклятой земле. Тут же мужчина приковал к себе внимание двух варваров. Их разозлила смерть побратима. Первый из них, стоявший слева от разведчика, держал в руках двуручный топор на кривом суке, второй, стоявший справа — меч с круглым щитом, размерами куда меньше, чем у потухшего солнца. Воин с временным окном между столкновениями встал в прежнюю стойку. В осанке сталь, на лице уверенность в победе. Осознавая свое численное превосходство, дикари одновременно бросились на щитоносца. Первым нанес свой удар правый. Вертикальный рубящий удар мечом намеревался достать до плеча воина, который тут же приподнял свой щит, тем самым отвадив попытки нанести ему повреждения сверху. Левый противник тут же попытался нанести горизонтальный рубящий удар с незащищенной стороны. Воин увернулся от него резким поворотом с помощью правой ноги с проходным отступом. Топор лишь заскользил по стальной кромке, не нанеся щиту повреждений. Инициатива перешла к защищающемуся. Тут же он, слегка отведя щит для создания пространства для меча, попытался колющим ударом попасть в незащищенную грудь вражеского щитоносца. Противник попытался прервать летящий укол своим хлипким щитом. Послышался стук металла о дерево. Меч соскочил и не достиг своей цели, и потому был снова прижат к правой стороне щита. Варвар с топором не стал пользоваться моментом, и вместо этого стал обходить воина со стороны. Это было ошибкой: наученный битвами воитель увидел в попытке обхода возможность быстро закончить с первым неприятелем на равных. Он приподнял правую ногу, и вприпрыжку набросился на щитоносца напротив него, предварительно занеся клинок за голову. Превосходящий вес позволил ему столкнуться с врагом щит к щиту и начать его толкать. В этом клинче враг попытался ударить воину в бок, но его меч лишь неуклюже полоснул по кромке, не задев даже кольчугу. Тот же быстро нацелился наконечником прямо в неприкрытое ничем лицо оппонента. Укол, который сопровождал громкий вскрик выходящей силы, рассек щеку и внедрился внутрь головы. Меч исполнил свой долг и утолил зависть после того, как первое убийство забрал щит. Еще один враг был повержен. Пока клинок еще оставался в мертвом теле, враг с топором уже оказался сбоку и попытался нанести вертикальный удар под углом в шею воина. Тот отвел в сторону атаки уже не встречающий сопротивления щит и успешно отбил удар. Снова он повернулся за счет левой ноги, и уже лицом стоял к своему оппоненту. В этой дуэли победитель был предрешен. После отбитого удара тот попытался повторить прежнюю тактику и вцепиться в близкоконтактный бой, когда от топора по причине его длины не было бы смысла. Тут же, когда правая нога вынеслась вперед с целью сблизиться с оппонентом, боец осознал проблему драки на грязной почве. Она мешала любому передвижению: обувь норовила соскользнуть. Падение от неуклюжести на землю в этой ситуации означало смерть. В порыве злости он все же продолжил свой натиск. Тут же, пока топор пытался выйти на новую траекторию атаки, щитоносец сблизился со своим врагом. Умбон уперся прямо в грудь дикаря, а щит с весом тела воина навалился на него. Теперь уже враг не смог совладать с почвой, и тут же свалился, выпустив из рук оружие. Воин ногой раздавил живот дикаря, тот сжался от боли. Быстро голодный клинок достиг его горла и оборвал еще одну жизнь. В мгновении битвы посреди творящей резни мужчина, измазанный кровью, стоял, пригнувшись, и крутил головой. В его голове происходил скорый анализ ситуации: скорый, ибо каждое лишнее мгновение битвы приближало его гибель. Разъяренный взгляд начал выискивать оставшихся в живых побратимов, пока никто из дикарей не смел нападать на него. Щиты, которыми были защищены все пришедшие разведчики, уже не спасали от численного превосходства противника, и потому кто-то уже пытался пуститься наутек верхом на лошади, но его быстро хватали за ноги, стаскивали и жестоко добивали на земле. Остальные, такие же бравые, как этот, воители, дали свой последний бой. Они ловко отбивались от вражеских атак и пытались контратаковать моментами, пока грубая сталь не могла поковырять их кольчуг. От семнадцати человек осталось только восемь. Теперь он не медлил более ни секунды. Бесчеловечность напавших была ему кристальная ясна. Для него это была дикость, которую непозволительно оставить безнаказанной. Павшие должны быть отомщены. Вышедшие из стойки ноги понесли его в атаку по пропитанной кровью земле. Мужчина несся по ней, скользя ногами, как рассекающий морские волны челн. Тут же к нему стало приковано внимание пяти голодных пар глаз. В его сторону нацелились мечи, топоры и копья. — Атор, защити… — полным надежды голосом протянул он и ворвался в драку. Резким взмахом меча по дуге с диагональю сверху слева было покончено с жизнью ближайшего к мужчине врага. Варвар даже не успел занести свое оружие для удара. Тут же меч обратным дуговым движением скрылся за головой воина. Выведя щит вперед, он влетел в толпу остальных, где начал свой кровавый танец. Меч двигался сурово и быстро, очень легко и стремительно, подобно падающему на цель орлу. Пока одним ударом он крошил врагу головы, щит закрывал его от ударов. Копья и топоры бесцельно тупились о стальную кромку, испещренную отметками многих прошлых битв. Плащ летел за ним вслед. На сей раз, он был свободен от прижатого щита, и потому парил за владельцем и повторял его действия, будто за ним следовал невидимый дух, скрытый под тканью. Долго щит не мог защищать безрассудного владельца. Промедленье: и в него летит устремленный в самое сердце укол копья с правого бока. Ему ничего не оставалось, кроме как слегка повернуть свой корпус к летящей цели и подставить свое плечо. Укол устремился навстречу свисающему с плеча щитку. В момент удара послышался оглушительный лязг металла. Копье столкнулось со священным символом. Многие трещины покрыли поверхность копейного наконечника, и спустя мгновение после столкновения в воздух взметнулись искры, сопровождаемые вспыхнувшим золотом астраволном. Через секунду копье разбилось на многие маленькие кусочки под мгновенно охвативший врагов ужас. Воин испытал сладчайшее удовольствие, когда щиток спас его от ранения, и воспользовался ошарашенным положением врага. Покрытый кровью клинок продолжил лишать жизни самонадеянных врагов. Драка было недолгой. Уже через пару минут в тени стволов лежали окровавленные горы трупов, чьи конечности валялись где попало, а лица были уткнуты в грязь. Вдоль желобов, образованных промятой под ногами почвой, лились ручейки крови и растворялись в грязи. Среди них стоял лишь один выживший, с его меча и щита капала алая кровь. Его кольчуга колесом набухала от глубоких вдохов и сжималась от выдохов, на напряженном лице выступил пот. Самого его не достиг ни один удар, и кровь на его лице и одежде была только чужая. Бой закончился, но враги могли оставаться рядом. Серые зрачки судорожно метались по сторонам и выискивали, кто мог притаиться и нанести подлый удар. Никого не было. Осторожно он, не убирая оружие в ножны, прошелся вдоль трупов. Былая прыткость, в драке обеспечившая ему легкие и быстрые движения, покинула его. Кожаная подошва скользила по багряной грязи, и воину пришлось раскидывать руки в стороны, чтоб удержать равновесие. Мужчина бросил свой взгляд на деревья. Более они не были похожи на стены. Теперь зазоры между ними расширились, и в их темноте единственный выживший видел безграничный край, уходящий в чернейший мрак. Глаза в поисках врага метались между стволами еще долго, но и сейчас никто не появился. Сражение было окончено. Единственный его спутник в этом месте — переставший дразнить его ветер, который теперь меланхолично продувал опустевшее поле. С недовольным выдохом боец повесил щит за спину, а насытившийся дракой клинок рывком занес острием внутрь и отпустил рукоять, из-за чего оружие само ввалилось в ножны. Развалистой походкой он подошел к камню и сел на него, нагнувшись, с задумчивым и усталым видом, опираясь рукой о шлем. Что ему делать? Отряд был уничтожен, а конь бежал. Ему было поручено задание проведать обстановку, но в результате весь отряд под его командованием был уничтожен. Генерал этого не оценит. Вина не терзала его, лишь тщеславие пошатнулось и вызвало злость, хотя грусть за погибших не могла не вызывать в нем сожаления и скорбь. Он крепко сжал руки в кулак, выпалил на лице оскал и зажмурил глаза. Негромкий крик на кратком выдохе разнесся в воздухе. Как теперь выбираться отсюда? Мужчина выпрямился на камне и поднял лицо кверху. Надежда озарила его мрачный лик. Медленно он раскрыл свой рот, чтобы закричать. — Энит! Э-ниииииит! С засунутыми в рот пальцами он свистнул. Эхом свист пролетел между деревьями и скрылся во тьме. Но никто не пришел. Оставался лишь один маршрут. Назад, через черную дорогу, по которой они все пришли в это судьбоносное место. — Сохрани Атор ваши храбрые души. В конце времен, в День Схватки, мы вновь встретимся, — отпустил он последние слова в адрес погибших и начал свой путь во тьму. Но лес продолжал изменяться в худшую сторону. Никакой дороги назад не было. Дорога, что до этого все сужалась и сужалась, теперь вовсе стала узкой тропой посреди гнилых листьев и веток, сокрытых угасающим светом солнца и нарастающей дымкой тумана. Каждый шаг мужчина оглядывался по сторонам. Периодически он поскальзывался, ибо дорога все еще оставалась такой же грязной. Его правая рука невольно коснулась покоящегося в ножнах меча, жаждавшего отведать крови, лишь бы успокоить владельца. Даже ветер, угрожающе завывавший до этого всю дорогу от кровавой поляны, умолкал и становился отдаленным звучанием, пока вовсе не пропал вместе со светом. Вступив в то мгновение в пораженную тишиной тьму, он подумал, что дорога кончилась. Почему все сложилось именно так? Почему он не послушал остальных? В их опасениях скрывалось зерно истины, а он его проигнорировал. Хотя мог ли он в этот момент осознавать, что не прав? Разве трусость не тот грех, за который Атор не допустит в свой дворец в небесах? Воистину это так, но почему же он чувствует на себе груз неоправданной ответственности? Все эти знатные и бравые воители знали, на что шли, и знали, что миссия должна быть выполнена. Но, наверное, она того не стоила. Никаких данных из разведки получено не было, а сами разведчики были погублены их врагами. Все эти вопросы имеют простой ответ, но он никак не мог прийти к нему. В его голове не хватало какой-то главной мысли, способной направить его в нужное русло и помочь сделать правильный вывод. Все, что имелось при нем — глубокое непонимание и сомнение в подлинности своей уверенности. Если он усомнился, этой уверенности быть не может. Значит, и все сотворенное более не имело смысла… Хрип почвы под ногами сопровождал его путь в темноте. Он ничего не видел, не слышал и шел вперед лишь на голом энтузиазме, с надеждой, что что-то вскоре измениться. Лес же отказывался меняться. Безграничная пустота поглотила его и вторглась в его мысли. Помрачение… Преступление… На нем была вина, но он не собирался ее признавать. Все знали, на что идут. Они не струсили и приняли бой. Ардо воплотилась в их смертях, и Атор на небесах воздаст им за храбрость. Об ином не нужно и просить. Мертвые простят его, а он продолжит жить в отмщение за них. Но в этой схватке он выжил и победил. Атор обещает всем, кто вступил в борьбу, справедливое воздаяние. Так, где же оно? И тут дорога преобразилась. Маленькие огоньки стали вылетать из темноты под ним. Их слабое мерцание едва ли освещало пространство вокруг. Они кружили в воздухе, будто танцевали. Едва слышимое жужжание выдало в них светлячков. Их танец выстраивался вперед узкой тропинкой, которая вела дальше во тьму. Вдоль всего этого пути стали взмывать алые бутоны, окруженные белоснежным светом. Они раскрывались превосходным цветком лилий и источали в воздух благой аромат. Эти цветки стали вырастать десятками, пока полностью не покрыли идущую в неизвестность дорогу. Дымка тумана окружила их и приглушила исходящий свет, образуя таинственную атмосферу ожидания, будто бы уведомляющую, что впереди что-то есть. Со вспыхнувшей и обновленной надеждой и удовлетворенной верой в своего бога мужчина пошел по этой тропе. Среди этих цветов он шел долго, будто бы вечность. Сейчас даже мысли не смели тревожить его. Предвкушение нотками стальной слюны играло в его рту и кричало, чтобы он не отвлекался. Томительное ожидание становилось тем слаще, чем дольше он идет. И оно не должно его разочаровать. Спустя эту самую вечность в его глазах ослепительно блеснул приглушенный за туманом свет. Он шел не от светлячков, а от чего-то иного. Таким же размеренным шагом он стал приближаться к источнику света, который стал обрастать все более отчетливым силуэтом, как туман расступался перед воителем. Мужчина прорывался через эту тьму, обволакивающую, как воду, к своей цели. Наконец, он подошел к свету вплотную, и тот ослепил его. Прикрыв глаза рукой, воин сделал последний шаг в сторону неизвестности. Когда он отвел руку и раскрыл ослепленные глаза, перед ним возник воодушевляющий вид. Огромная поляна, покрытая ярким полотном разноцветных цветов, раскинулась между стеной из позеленевших деревьев. Мгновенно его легкие заполнила свежесть и приятный аромат цветущих растений. Посередине столпотворения стоял большой круг из стен-деревьев. Прекрасные лепестки желтых, красных и белых цветов равномерно покрывали то вздымающее, то опускающееся низкими холмиками поле с высокой, зеленой травой, такой живой и цветущей, что было несвойственно для осени. Здесь было тепло, но прохладный ветерок приятно обдувал мужчину и покачивал ветви позади него. Он беззвучно носился вдоль всей поляны, поднимая своим видимым глазу потоком к себе лепестки, которые разносил повсюду. Когда пришелец поднял свою голову кверху, он увидел чистое голубое небо, без единого облака, на котором солнце приветствовало своего чемпиона золотыми руками. На радость воссоединения его щит вновь засветился вспышками своего старшего прародителя. Царившая безмятежность этого места охватила разум мужчины, и он ни о чем не мог думать, кроме как об увиденной красоте. Вдруг его глаз зацепился за одиноко стоящую вдалеке одинокую землянку, спрятанную от взора сливающейся с поляной крышей. Мирно идущий от нее дымок выдал ее местоположение. Сразу в голове пришедшего выстроилась ассоциативная связь, и он решил, что это должно быть уютное место. Медленно он пошагал в ее сторону, грязными туфлями проминая под собой цветы и колышущуюся от ветра траву. Незатейливая красота этого места смущала его. Трава под ним игралась с ногами и очищала их от скопившейся грязи. Медленно грязные тряпки становились белее и белее, а превосходная кожа туфлей и ремней очищалась от шматков багряной земли. Сама же почва была здесь твердой, но ровной, а трава не мешала переставлять ноги. После черной тропы с разложившимися листьями и вязкой жижей вместо поверхности это была простая прогулка, от которой он получил неожиданное наслажденье. Было приятно, наконец, пройтись там, где твоя подошва не будет скользить и утопать. Русые локоны, выпирающие из-под шлема, играли с пролетающим мимо них ветерком. Нигде в мире он больше не видел такой красоты, как здесь. Этот пейзаж был поистине волшебным и неповторимым и не мог не вызвать трепет в его сердце. Даже такой суровый воин, как он, мог понимать красоту окружающих его вещей. Наконец он подошел к цели своего малого паломничества по этой странной земле. У землянки со стенами изо мха не оказалась окна, и только одинокая гладкая дверь из темного дерева манила пришедшего к себе. Конечно, раз у него не было иного выбора, его рука неохотно потянулась к ручке. — Лорен… Тебя мы ждали здесь все это время. Ножны заскрипели, и меч засвистел в воздухе после проделанной петли и направился наконечником в сторону голоса. Перед мужчиной стоял седой старец, низкий, в мешковатом сером платье, которое увеличивало его силуэт. Из широких рукавов вылезали тонюсенькие ручки, державшие в руках согнутый сук со свисающем на конце образом парящей птицы. Лицо скрывали седые длинные волосы, растрепанные и непослушные, и борода, а глаза нельзя было отчетливо разглядеть за пушистыми и белыми, как снег, бровями. Все, что он видел, это добрый прищур и слепые зрачки. Согнутый, он смотрел на пришельца, которого данная встреча смогла припугнуть. В его голове всплыли страшные предположения, что именно этот человек ответственен за нападение. — Кто ты? — сухо отрезал Лорен, неуклюже пытаясь спрятать страх за бравадой. — Откуда ты знаешь моя имя? Белоснежная и гладкая борода зашевелилась. Вероятно, старик попытался улыбнуться. — Богиня наша, что небеса и мир иной соединяет, сказала о твоем пришествии, о первый среди равных. Ты вассал Энрика, Лореном тебя звать. Явился мне же знак, о нем поведать должен. Аль меня зовут. Зеленой рощи я хранитель. В удел богини леса ступить позволю я тебе, хоть не ведаешь ты блаженство наших богов. Сейчас дела важнее есть, чем сеять нам вражду. — Это ты устроил на нас засаду? — со злостью в бровях спросил его Лорен. Старик покачал головой. Меч вяло покосился в руках. Лорену было противно слушать язычника, однако, вся эта ситуация была странной и требовала объяснений. Сам он попал в нее и не знал, где найти выход. Если пешки доломонов готовы говорить с ним, значит, ему стоит задушить свою гордость и послушать их. — Ты ответишь на мой вопрос? — Нет, — снова он покачал головой, — первый среди равных. Та засада не моя. Но она уж точно нашей встречи помогла. Спрячь же в ножны ты свой меч. Нет беды здесь для тебя. Лорен с неуверенностью в своих действиях продолжил смотреть на безвредного старика. Здравый смысл говорит ему оставаться начеку и не терять бдительность. Однако, как здравый смысл мог объяснить все проделанное им путешествие сюда? Если Атор привел его в этом место, значит, у него была какая-то причина для этого. Если они язычники, а его бог, борец с ложью древности, позволил этой встрече совершиться, значит, ему следует самому дать шанс язычнику объясниться. — Хорошо, — сухо отрезал он и отпустил свой меч так, чтобы он сам свалился в ножны, — что ты хочешь мне сказать? — Спокойнее, вассал Энрика, время не пришло еще. Пройди ты лучше внутрь, тебя впускаю я. Без всякого вмешательства дверь легко распахнулась и поманила Лорена внутрь. Беглым взглядом он заглянул туда. Внутри его ждала просторная, но темная комната, в которой одиноко у горящей печи сидел огромный мужчина. Его мощная спина, прикрытая рубахой, под углом смотрела в сторону двери, обнажая бок и часть задумчивого лица. Лорен подошел к дверям и заинтересованно стал разглядывать его. Из-за плеча гиганта он увидел, как тот огромными мозолистыми и черными от сажи ладонями он потирал деревянную фигурку женщины и что-то бубнил себе под нос. — Пройди, будь гостем, — сказал Аль и протиснулся через Лорена в дверях. Сидящий тяжело повернулся и посмотрел на пришедшего из леса мужчину. Лорен увидел суровое и невозмутимое лицо почетного возраста бородача, обладателя огромных мышц и смуглой кожи. Глаза его были глубоки и сини как океан, но также мудрены — их владелец прожил немало лет. Он осматривал прибывшего, продолжая нежно потирать в руках деревянную фигурку, словно какую-то драгоценность. Его губы были сомкнуты и выглядели так, будто этот человек никогда в своей жизни не говорил. — Не стой, Лорен, — продолжал дед, — пройди сюда, будь гостем. Тебе я дам поесть мяска, попить вина. Давай же, не стесняйся. — Нет, спасибо, я не голоден. После этих слов скала мышц отложила фигурку и встала. Мужчина был заметно выше Лорена, а из-за высоты потолка ему приходилось идти согнувшись. Руками он опирался на деревянные стены и перекрытия на потолку, переваливаясь с ноги на ногу, будто пьяным. Когда же эта гора подошла к Лорену, она протянула огромную, как две руки Лорена, лапу новому знакомому. — Эгр, — негромко прохрипел великан. — Лорен, — нехотя протянул он свою руку великану. Крепкое рукопожатие ознаменовало их знакомство. — Что же ты, Лорен? — продолжал старик. — Не хочешь ты ни есть, ни пить? — Я хочу получить объяснения, Аль. Дай мне лучше их. Тот задумчиво почесал бороду и посмотрел на Эгра. Великан кивнул, и тогда сокрытый за бровями взгляд вновь устремился на Лорена. — Тебя услышал я. Пройдем за мной. Втроем они вышли из лачуги и поплелись к дубовой стене в центре поляны. Эгр шел позади остальных и продолжал неуклюже переваливаться с ноги на ногу, Аль же был впереди, и между ними двигался Лорен. Под ногами так же мирно шелестели трава и благоухали цветы, расступаясь в стороны перед ногами Лорена и удивляя его своим многообразием форм и цветов. Птица на конце палки Аля трепеталась с каждым шагом на цепочке. Она была выполнена из какого-то странного металла, который Лорен не мог определить. Ее широкий размах крыльев, острый клюв и сокрытое ноги выдавали в ней знакомую магическую птицу воину, но он никак не мог вспомнить какую. Когда же они подошли к деревьям, старец выпрямил свои руки. Из рукавов выскочили два костлявых отростка с длинными тощими пальцами. На удивление Лорена, когда эти два куска костей сделали два легких хлопка, дед не развалился на части. Громыхая землей, стволы начали гулко скрипеть и расходиться, все трое зашатались от силы колебаний, а Эгр чуть не упал, но сохранил равновесие. Все закончилось, и перед ними два изящно выгнутых ствола образовали просторный проход. Вел он в огромный залитый золотым сиянием купол со стенами из стволов дуба. Выгибаясь, деревья уходили далеко вверх, где исчезали в дыре, через которую виднелось голубое небо и яркое солнце, лучами пробивающееся через крышу и уходящее вниз, освещая одинокую кузню в центре комнаты. Лорен не переставал удивляться происходящему вокруг. Все, что он видел, было не иначе, чем чудом. Но оно никак не могло смутить его веру, отрицающую подобные явления. С гордостью за свою веру он взирал на все вокруг и оценивающе анализировал все увиденное. — Где мы, Аль? — Зал судьбы. Здесь говорил я с богиней моей. Тебе же здесь поведаю пророчество. Эгр обошел Лорена, случайно задев его плечом при попытке переваливаться. Он извинился перед гостем и продолжил свой путь к кузне. У нее он наклонился за огромные меха в центре в поисках чего-то. — Слушай ты меня, вассал Энрика, верный шевалье и первый среди равных. Рассказ пойдет о золоте, лежавшем много лет в стране фругундов, на дне их озера Лотон. Тогда еще, в жестоком веку произвола, так было тысячу лет назад, собрал злата царь царей Навтар (внуком приходился Анхараксу), хотел Новам он покорить. Однако золота привез для воинов он храбрых, но потерял его, война такой была. Много лет минуло. Лежало ведь то золото в озере Лотон, пока Фругундии король не поднял с дна того. Зовут его ж Хиндрик, теперь его богатства подлого царя. Знаешь что, Лорен? Золото ведь это дает и силу, мощь. С этим ты сокровищем весь мир в способности забрать. Хиндрик слаб и жалок, скупость не дает ему всю силу золота понять. Но есть живым и тот, кому золото нужно. То есть Дракон, накрыл он тенью крыльев страны давно не две, не три. Знает и про золото, огромной пастью он его сожрать желает. Внемли, Лорен, внемли слова и думай. Нельзя чтобы Дракон до золота добрался. Верный короля вассал, так пусть ты ему и силу, и достоинство подаришь. Видел за Энриком, солнцем Изерана, грядущее великое. Так пусть берет он золота: Дракону не достанется. Лорен, носитель царской крови, так послужишь королю и миру великую ты службу! Во время всего рассказа разносился треск разогревающейся от взмаха мехов кузни впереди. — Твои слова звучат убедительно, — протянул Лорен и сложил руки на груди, — однако ж… — Ты не веришь мне? — Атор учит нас не доверять слугам Анхара! — Не будь так груб, Лорен. Скажу: не нужно препираться за веру нашу, бога. Как ты хочешь, чтобы я правду доказал? — Мне не нужна ложь для объяснений. Лучше покажи мне что-то, что могло бы доказать твои слова! — Так ведь уже, Лорен, смотри! В пылающей кузне! Верь иль нет, но от золота фругундов нам достался прок. Когда король и наш, и их заключили договор, достался нам в подарок от того богатства клад. Металл магический сейчас у нас во тьме хранится. То носит имя… абадастр! При упоминании этого слова внутри Лорена что-то зацепило: брови нахмурились, а выпученные глаза налились удивлением. — Абадастр существует? — Конечно, граф Лорен. Из страны анаров привезен магический металл. Эгр, друг мой, покажи его Лорену! Великан схватил лежащий на наковальне сверток. Он подошел к Лорену и протянул предмет в руке ему. В осторожно поднятую руку воина, предвкушающую раскрыть сверток, подкатила тяжесть, губы плотно сомкнулись в ожидании того, что станет дальше. Воин сглотнул слюну, схватил тряпье пальцами и неторопливо раскрыл его. В руках кузнеца лежал большой слиток переливающегося игривым светом зеленого металла. Внутри него проходили выгнутые линии, меняющиеся прямо на глазах вместе с пылающими цветами радуги, преобразовываясь в причудливые и сложные узоры. Лорен протянул свою руку к слитку. От куска металла исходило едва уловимое тепло, согревающее ладонь. Поверхность была идеально ровной и гладкой, будто ее шлифовали многие годы. Грани были достаточно остры, и Лорен чуть не порезал о них палец. Что-то манило его в этом куске металла. Не магия, которую приписывали абадастру в сказках и легендах. Кажется, что во всех этих задорных огоньках света, в танцующих изгибах и океанической глубине зелени цвета скрывается что-то куда более серьезное. Искушение щекотало жажду Лорена узнать секрет магического материала. А он там точно был! — Граф Лорен, в знак нашего союза отдам его тебе. Не в форме слитка; выкуем мы меч, который бьет туда, куда ты скажешь, по остроте своей не уступит королевскому Глуару, и даст тебе же сил, чтоб сокрушить охотника Дракона! Радость и предвкушение охватило его, и он не мог сдержать эмоции. Улыбка озарила его лицо, а глаза с чуть ли не детским увеселением смотрели прямо на старика. Он вновь бросил свой взгляд на магический металл. — Мне не нужно даже отвечать! — восхищался красотой слитка Лорен. — Но ведь есть уже у меня меч Эладонак. Зачем мне второй? — Твой старый меч еще тебе поможет. Новый же тебе сослужит хорошо как старый. — Хм... В любом случае, это был мой подарок. Наконец я смогу вернуть его обратно. Нахмурившийся Лорен вспомнил, откуда ему достался этот меч. Странное недовольство заставило его посмотреть на покоящийся в ножнах клинок. Ему будто казалось, что он держит у себя чужую вещь, которой он не достоин обладать. Эгр понес слиток к кузне. Лорен, провожая металл глазами, потирал свои руки и перекатывался с ноги на ногу, и такая нетерпеливость была ему в пору. В жаровне слиток скрылся в углях, приобретая вместо зеленого глубокого цвета насыщенный оранжевый, но огни внутри него не потухли, а волшебные линии продолжили выгибаться с еще большей скоростью. Глаз не поспевал за их безудержным танцем внутри пылающей темницы. Когда слиток разогрелся, Эгр клещами бросил его на огромную наковальню и схватил тяжелый молот размером с человеческую голову. Первый удар кузнеца обвалом накатился на меч, но магическая сталь сдержала удар, метнув в стороны яркие и кружащие в воздухе зеленые искры, которые медленно спускались и угасали, прежде чем достигнуть пола. Зал заполнило неожиданное оглушительное эхо, от которого дернулся даже Лорен. Раскаленный абадастр сопротивлялся тяжелым ударам, но после каждого громкого стука слиток выпрямлялся и становился плоским лезвием. В каждый свой взмах гигант вкладывал непомерные силы, отчего на его лице выступил пот. Ковать магический металл ему приходилось впервой. Спустя несколько минут тяжелой работы, кусок от слитка наконец-то был выпрямлен до лезвия, на котором вскоре кузнец начал выдалбливать вытянутый вдоль всего тела изделия дол. Оставшийся раскаленный металл был отделен и из него был выкован эфес. Оранжевый цвет стал тускнеть, когда, наконец, на наковальне лежало вытянутое лезвие и простое навершие и гарда. Клещами меч был отправлен в жаровню, откуда снова доставался и выковывался. Наконец, после неизвестной какой по счету итерации, меч был брошен в воду. Стоило огню соприкоснуться с водой, как с протяжным и громким шипением весь зал наполнился паром. Волшебный туман окружил Лорена, который сразу почуял что-то неладное. Во всей этой дымке он стал странно себя чувствовать. Резко теплый воздух с ароматом цветов сменился чистым и морозным запахом высоких гор. Среди пара стали виднеться едва уловимые очертания скал и стоявшей посреди них деревни. Лорен признал ее сразу. Здесь был последний пункт его путешествий в поисках похищенной жены его прежнего короля. Именно здесь он встретился после долгих странствий со своим сюзереном. Видение приблизило его поближе к деревне, и он очутился внутри дома, в котором ждал гостей. Вкусный аромат выпечки заполнил его легкие, и он всем духом переместился обратно в ту милую деревню посреди гор. Наслажденье и расслабление охватили все его тело, и мышца тела ослабели. Это продлилось до того момента, пока среди дымки не стали появляться очертания чьих-то волос средней длины рыжего цвета с ярким красным оттенком. Увидев их, Лорен испытал внутри себя смешанные чувства. Голова была повернута к нему затылком, но вскоре начала двигаться. Лорен с каким-то неестественным чувством обиды смотрел, как голова поворачивается в его сторону. Он ожидал поймать на себе осудительный взгляд спрятавшегося в дыму человека, и совесть внутри него уколола самое нутро. Когда ему почти удалось увидеть знакомое лицо, пар расступился, и видение прошло. Пока Лорен видел эту невозможную картину перед собой, Эгр уже завершал работу над клинком, наматывая на рукоять полосы кожи. Воин лишь испытал виноватое чувство прошедшего мимо момента ответственности, и легче от этого ему не стало. Работа приближалась к концу и разжигала жадность Лорена. Ему было невтерпеж увидеть результат работы. Увидеть, каким будет прекрасный результат, а он обязан быть прекрасным! Рука сжималась в предвкушении крепкой хватки удобной рукоятки, а в голове всплывали техники, которыми он будет сокрушать своих врагов, держа в руках волшебный клинок. Старик вышел впереди него и продемонстрировал выкованное изделие: — Узри, Лорен: оружие готово. Эгр отошел в сторону. В воздухе вокруг кузницы вдруг возник дым, который скрыл за собой жаровню, меха и наковальню. Дым рассеялся тут же, от него не осталось ни следа вместе с кузней. Теперь в центре комнаты, освещенный столпом солнечного света, в воздухе мирно летал выкованный меч. Внешне он ничем не выделялся и казался самым обычным: острое лезвие, простая гарда и самое обыкновенное полукруглое навершие. Все что в нем было магического — это то, что он летал над землей. В том клинке, которым он нынче резал варваров, было куда больше изящества. Впрочем, даже отсюда Лорен мог оценить искусность работы. Хоть клинок не был красив, но у него была идеальная форма, которую уж точно неплохо должна дополнять магия. — Не в красоте сей меч силен, Лорен! Ты познаешь мощь клинка, возьми сначала в руки! Медленно, растягивая момент наслаждения магическим оружием, Лорен приближался к мечу. Ноги сами отказывались ускоряться, сохраняя свою традицию не нарушать волшебство этого места поспешными действиями. Его мысли были лишены каких-либо недавних переживаний, мечтаний и надежд, оставив место жажде и интриге. Меч мирно покачивался в воздухе, играя бликами на кристально чистом лезвии, похожем на водяную гладь, тонкую и готовую рассыпаться от одного только прикосновения. Лорен видел это и понимал силу клинка, скрывающим несравненную прочность за хрупкой формой. И вот он встал напротив своей судьбы. Руки непривычно для него предательски тряслись, наверное, впервые в его жизни. Меч мирно покачивался в воздухе. Но вот отнюдь: оружие действительно было не таким простым. За неизящным видом скрывалась прекрасная и сбалансированная для боя форма. Вблизи клинок был так красив, словно королевский клинок Глуар, и только при таком близком рассмотрении красоту магического артефакта возможно было оценить по достоинству. Сталь меча играла едва уловимым золотым свечением, солнечной аурой защищая меч со стороны. Оружие королей. Таким достоин обладать лишь настоящий герой. Во всем величии меча Лорен уловил странную деталь. Он невольно поймал себя на мысли, что все эти переливания света и игра магической вуалью золота на лишенной изыска железной форме меча… волшебство… скромности? Заметив это, Лорен решился, наконец, узреть истинную природу меча. Он осторожно протянул свою руку навстречу орудию, указательным пальцем вытягиваясь к кристальному лезвию… Стоило руке коснуться холодной стали меча, золотое свечение вспыхнуло и ослепило Лорена. Меч залился искрами и засиял, так же ярко, как солнце, пока не растворился в продолжающем светиться искрящемся воздухе. Лорен протер свои глаза и увидел, что меча больше нет. Под его ногами расположилось маленькое тело. Схватившись руками за колени, на земле дремала девушка. Ее миниатюрное тело скрывала вуаль черного плаща со складками, так же распластанного по земле. Он закрывал ее плечи и доходил до пояса. Под плащом скрывалось коричневое платье, вдоль которого шел темно-красный орнамент на белом фоне. Линии образовывали кресты, который пересекались и естественно продолжали друг друга. Подпоясано платье было лентой яркого красного цвета. Мягкость пояса Лорен мог ощутить даже своими глазами в его бархатной текстуре. Платье было просторным, хотя и подчеркивало узкие формы девушки в талии, и переходило в тонкие ручки. Оно кончалось на коленях девушки, где продолжалось белая юбка нижнего платья, надетого ею под верхнее. Это же юбка скрывала за собой белоснежные и обнаженные ноги, обутые в кожаные туфли. От туфель вверх по ноге уходили перекрестные ремни, напоминая обувь Лорена. Черные и длинные волосы девушки были растрепаны и переходили в короткую косу спереди, брошенную на землю. Что-то в них было общее с волосами Лорена, которые отказывались принимать какую-либо форму, только у девушки их непокорность смогли усмирить тугие ветви косы. Мирно сомкнутые глаза покоились на молодом, почти девичьем белом личике с изящными чертами, которые изгибались приятными глазу формами. Нос и рот были маленькими, но в пропорциях ее лица не выбивались. Мягкие розовые губы были слегка разомкнуты. Сама голова держалась на тонкой шее. Ошарашенный преображением Лорен растерянно водил глазами по всему телу девушки. В его голове не было ни единой мысли по поводу того, что только что произошло с мечом и кто этот человек перед ним. Что его точно поразило, так это ее непомерная красота незнакомки, от которой у него захватило дыхание. Вся эта красота вмиг колкой мыслью напомнила ему, что он стоит перед ней, измазанный в крови. Ее грудная клетка наполнилась воздухом, а на спокойном до этого лице стали сжиматься в мимике мускулы. Девушка сильно зажмурила глаза и плотно сомкнула розовые губы. Она медленно раскрыла глаза и пересеклась взглядом с Лореном. В открывающихся глазницах мужчина увидел, как перед ним раскрывается глубокое море. Он стал утопать в подступающей зелени, как у металла абадастра, когда веки девочки раскрывались. Когда они полностью открылись, то, что он заметил в них, его сильно напугало. Из глубокой зелени зрачков в Лорена впился страх, как дикий зверь мечущийся в ее душе и терзающий стены сознания острыми когтями, разрывающими эту же душу безграничной болью и отчаяньем. В этом скором мгновении эмоции девушки вцепились в Лорена и словно клеймом отпечатались внутри него навсегда. И тут же это прошло. Тяжелые душевные переживания тут же испарились, и Лорен так же забыл про них. Теперь глаза девушки светились непониманием и закономерным удивлением. Она моргнула и потерла глаза рукавом, показав Лорену сокрытые до этого за плащом вытянутые ручки с длинными и чистыми ногтями. Увидев их, Лорен невольно сжал свои грязные руки в кулак и спрятал их за спиной. Руки он мог спрятать, а запекшуюся кровь на лице и кольчуге уже никуда. Слова не могли прийти ему на ум. «Вот же перед тобой лежит девушка! Предложи ей помощь, пусть она встанет!» Помощь ей не понадобилась. Утерев глаза, второй рукой она оперлась на траву и аккуратно села на колени перед Лореном, поникнув лохматой головой и виновато спрятав руки под плащом. Тот перевалился на плечах, показав Лорену горло девушки и висящий на привязи, где соединяются его половинки, светло-коричневое перо. Под пером скрывался бронзовый медальон странный формы, выглядевший, как паук, у которого были ограненные ромбом малахитовые камни в количестве четырех штук. Переливания света в малахите напомнили Лорену об абадастре, из которого и был скован меч. Нехотя девушка подняла голову и досадно посмотрела на Лорена. Она нерешительно отвела взгляд и вновь поникла головой. Ее коса приземлилась на правое плечо. — Внутри была душа, — аккуратно вклинился Аль, — душа юной девчонки. Абадастр был ее тюрьмой. Теперь мы дали ей свободу, привязав к мечу. Кончена тюрьма, теперь же ты свободна, но только при условии, что будешь верной воину. Согласна ты на это? Она непонимающе посмотрела на Аля, ее глаза заслезились. Сомкнув мокрые веки, она выдержала паузу и кивнула. Эта сцена смутила Лорена, и он отвел свой взгляд от лица девушки. Что значит теперь она станет его? Что, Анхар разрази, здесь происходит? Кто эта девица, которая, наверное, почти в два раза младше него? Происходящее вокруг волшебство все еще не могло найти оправданий для Лорена, и потому ему пришлось молча смотреть на творящуюся вокруг него сцену неуклюжего знакомства. — Нарекаю тебя я Айкливейн, на языке их — Экливен. Рази врага любого, сильного не бойся, бей туда, куда сказали, в остроте не уступай ни одному мечу. И главное запомни: не предавай Лорена! Она снова неохотно кивнула со сползающими с лица слезами. — Лорен! Прими же Айкливейн! Девушка продолжала лежать на траве и смотреть в пол. Дух покинул ее, и она пыталась смириться с ее текущим положением. Лорен мог лишь сочувствующе смотреть на нее, не понимая корней ее проблем. — Ты ли мой хозяин..? — тихим, словно журчание ручейка, голосом сказала девушка, не поднимая на него залитые слезами зеленые глаза. — Обратись к ней по имени, Лорен. Ответь же на вопрос. Он прикусил нижнюю губу и посмотрел на растрепанные черные волосы девушки. Это был последний штрих в становлении его судьбы. Его губы раскрылись, язык уперся в зубы. Всегда уверенному воину было трудно просто сказать одно предложение. Но, Анхар подери, на то были серьезные причины! Он собрал всю свою волю в кулак и раскрыл рот. — Айкливейн. Я твой хозяин. Золотое свечение, которое было у меча, залило девушку, и она так же растворилась в воздухе магическим светом. Лорен заметил, как на его поясе, рядом с Эладонаком, стали воплощаться новые ножны. Они принимали простую и незамысловатую форму, были не так искусны, как ножны соседние, но слово «удобство» для их описания было подходящим. Золото обрело форму и потухло, а воин ощутил на своем поясе тяжесть нового предмета. Простая рукоять вылезала из этих незамысловатых ножен. Лорен схватился за них своей рукой и потянул вверх. Вылезающий из них меч сверкнул вспышкой, и, когда Лорен их полностью вытащил, сталь клинка стала единой с солнечным светом. Рыцарь взмахнул мечом перед собой, благодаря чему понял, насколько же клинок легкий и удобный. Неудобная мысль посетила его: если меч так легок, не будет ли ему трудно прорубать себе путь через плоть и броню противников? Тут же он развеял опасения магической природой этого клинка. Лорен ловко прокрутил меч вокруг своей кисти, забавляясь так своими талантами. Правда, он смутился, что подобные пируэты как-то могут повлиять на самочувствие Айкливейн, будь она внутри, и потому прекратил вытворять фокусы с мечом. Последний оценочный взгляд был брошен на прекрасный меч. Воистину оружие настоящего героя. Привычным движением Лорен засунул острие меча в ножны и отпустил рукоять. Меч сам ловко спустился обратно в свою темницу. Лорен был доволен, хотя горечь от той неловкой ситуации оставалось вкусом стали в его рту. Было ему и неприятно осознавать, что это оружие является такой красивой и юной девицей… — Пора идти тебе, Лорен, Инас ждет. Пошли же выйдем мы отсюда. Когда они вошли обратно в ворота из дубов, Лорен обнаружил себя не на той поляне, а на краю осеннего леса, у протоптанной дороги. Солнце висело в небе в том же положении, в котором было во время входа в зловещую часть леса. Вернулось пение птиц и свист холодного осеннего ветра, щекочущий локоны Лорена. А рядом с ним очутилась пропавшая лошадь. Она стукала передним копытом по земле, ожидая своего всадника.