Шёпот ангелов

Шаг твёрдый, жёсткий, опасный. Именно так и должен двигаться джентльмен в классическом сером кастюме-тройке, пошитом по фигуре, на заказ. Пространство расступалось перед, огибая, как волны акулий плавник: плавно и неотвратимо. Тяжёлый, давящий взгляд скользил по прямой, не задерживаясь на лицах в толпе. Сотрудники рассыпались в стороны, стремясь оказаться подальше и не попасть разъяренному начальству под горячую руку. Тёмные волосы, как всегда безупречно уложены, зачесаны назад. Накрахмаленый воротничок застегнут на все пуговицы и будто ядовитая змея, поблескивая чешуей, из-под него выглядывал пестрый алый галстук в мелкую ядрено-желтую горошенку. На виске, плотно пережатая дужкой очков, билась тонкая жилка. Если представить жизнь, как шахматную партию, то Сасаки Мирай загнал самого себя в пат. Потому что даже поражение можно было считать результатом. Точкой отсчёта, под которой следует перевести черту и сделать выводы. Но вот только судьба раз за разом сталкивала его в невесомость. В бесполезность. В прокастинпцию, когда любой следующий шаг рисковал оказаться фатальным. Он ненавидел это. Ненавидел большие и честные, голубые глаза Тошинори, харкающего кровью на белую больничную простыню: «Я всё ещё могу!..» Ненавидел большие зелёные и бездарно-моргающие блюдца, из которых на него выплескивалось целое море восторженного, щенясьего обожания без грамма осмысленности: «Меня зовут Деку! Позаботьтесь обо мне!» И конечно, равнодушно-пропащее: «Пошёл на хуй.» Шипение, короткие гудки и тишина. А он всё продолжал сжимать в кулаке сотовый, всматриваясь в тонкую трещинку в углу экрана, вслушиваясь в тишину и барабанящий в висках, обезумевший пульс. Действовать хотелось нестерпимо, незамедлительно. Броситься, ухватить за шкирку и встряхнуть, как нашкодившего кутенка, потыкать носом в лужу. А после вывести из-под огня и, как и восемь лет назад, спрятать в безапасном месте, так глубоко и далеко, чтобы не нашёл ни Бог, ни дьявол. Жаль, что один и тот же фокус дважды не сработает. Сэр, конечно, мог бы и не такое провернуть, вот только маленький волченок вырос и заточил клыки. И в половину не настолько острые, как ему кажется, но зато самомнения! Самомнения щенку не занимать. Хватить на целую свору оголодавших псов. Сердце рвалось, трепыхолось, больно кололо в груди, не торопясь послушно затихать под давлением воли и ровного, медитативного дыхание. Сознание должно было быть чистым, холодным в суждениях, спокойным, как туман над утренней росой. Но, увы. В ушах. Стучало. Метраномом. Хватило косого взгляда, чтобы новенькая сотрудница дрогнула в коленях, осунулась лицом и, шумно сглотнув, вытянулась по струночке, зажав кнопку вызова лифта чуть подрагивающей рукой. Её улыбка пыталась казаться формально-вежливой, но получалась застенчиво-пугливой. Он производил определённое впечатление. И давным-давно пререстал с ним бороться. Сияющий и Всемогущий — не его тип героя. Что он, что Незу — не должны нравиться, они серые кардиналы. Их задача думать, просчитывать на несколько шагов вперёд и наносить предупреждающий удар. Ещё вчера он знал все правила игры и ориентировался в запутаном клубке её интриг с закрытыми глазами. Он чувствовал себя внутри, как дома, легко удерживал нужные ниточки и умело маневрировал на поворотах. Подумать только! Он считал себя гроссмейстером, способным предсказывать будущее. Восемь гигобайт памяти, зажатые в его правой руке, доказывали, что «мастер» не видел дальше собственного носа. Это коллапс. Маленький пыльный шарик внутри системы, смявший тщательно расставленную сеть, расчитанную на десятилетия стратегию, всю многоходовую паутину до размеров атома в молекуле. И Мирай застыл в самом её эпицентре. За секунды до взрыва. Всю жизнь он играл по правилам, но своим подарком Тойя его поздравил: никаких правил нет! Пока они, герои, отыгрывали шахматную партию со «Все-за-Одного», кто-то третий раскалыдывал покер. И драгоценный ферзь, которого Сасаки лично подослал под видом пешки в стан врага, превратился в джокера. И только что этот Джокер сыграл против него самого. Вот так легко и просто, не размениваясь на сантименты. Дети растут быстро. Ещё вчера Сэр ставил парню стойку под беррету, а уже сегодня мальчишка держит его самого на мушке. Вот так вот. Герой редко позволял себе скрипеть зубами, но на сей раз эмоций удержать не смог. — Паршивец! Испуганный писк блондиночки, вжавшей лопатки в створки лифта отрезвил выплеснутой в лицо водой. Мирай совлодал с собой, оттанув галстук, показавшийся на миг удавкой. И, почистив горло, извинился. Дверцы звякнули на минус пятом. Именно здесь, за чередой бездушно-пустых коридоров, обитых металлом перегородок и стен со слепяще-белой подсветкой, распологалась комната, в которой ему до дрожи хотелось очутиться. Но он застыл перед самой дверью, сраженный внезапной в своей наивности мыслью. «Если я сделаю это — назад пути уже не будет.» Это правда. В их отношениях всегда были границы, которые каждый молча условился уважать. И прямо перед ним оказался порог одной из них. Черта, которую он дал слово не преступить без разрешения. Место, где маленький беловолосый мальчик со светлым подслеповатым прищуром мог считать себя в безопасности. Неприкасновенная территория. Теперь же, занося ключ-карту от всех замков в этом здании, Мирай будто бы поднял руку на опаленное личико с огромными, беззащитно-голубыми очами. На малыша, который смотрел на весь свет с протестом, болью и надеждой, живой, несмотря ни на что. «Я не должен этого делать. Но я обязан.» — челюсть сводило до хруста. — Ты не оставил меня выбора, Тодороки. Я захожу. Озвученное вслух, преступление словно утратило в весе. И Ночноглаз решительно толкнул последнюю преграду, против воли изумившись: как же легко и предательски-беспрепятственно та ему поддалась. Внутри спертый воздух и абсолютная тьма, непроглядная, осязаемо-жесткая, притаившаяся. Мирай интуитивно нащупал выключатель, и та отступила, рассеявшись. Вдоль стен, на все три метра в высоту — плоские, безжизненные аквариумы с холодной проточной водой и тусклой подсветкой у самого дна. Насыщенно-синей, пляшущей бликами по полу и потолку, цепляющей вереницы крупных пузыриков. Затаив дыхание, их можно было даже услышать. Из-под остроносых мысков взлетело облачко пыли и плавно заклубилось, подхваченное беззвучным потоком заработавшей вентиляции: тут, в бункере глубоко под землёй, не было окон, но и недостатка кислорода не ощущалось. Мужчина молча и пристально осмотрел просторную, эксцентрично-мрачную комнату, в которой всё кричало об её владельце так пронзительно-остро, что Мирай сморгнул призрака, лениво, зактнув ногу на ногу покачивающегося в низко нависшем над полом гамаке. Он столько раз видел поблескивающую в полумраке ухмылку, и окольцованное пирсингом запястье, выводившее синим пламенем узоры по каменной плитке, что картинка сама сложилась под веками. — С чем на этот раз, Ваша Милость?.. Я весь во внимании, — и шуршущий шелест страниц. Тойя не читал комиксы про героев, как другие дети. То тут, то там, аккуратными стопками высились тома книг: от современных фантастов в мягкой обложке, до тисненных перелётов классиков. Впрочем, многих Тодороки не дочитывал, отшвыривая с глаз долой под локоничное: «Скукотень». Когда их пути пересеклись в первый раз, мальчику было лишь двенадцать. И, верно, Ночноглаз мог бы заявлять, что тот вырос у него на глазах… Вот только нет. С годами «Даби» не менялся. Впитывая знания, как губка, оттачивая до совершенства умение владеть причудой, внутри парнишка оставался тем же. Надломленным, обиженным на весь свет ребёнком, любившим пошалить с огнём. И мир вокруг себя формировал таким же, то заревом пожара то тлеющим тихонько пепелищем, в котором сам сгорел. Сгорая, этим наслаждался. Но на осуждение у главы агентства не было ни малейшего морального права. Он покривил бы душой, если бы сказал, что не использовал эту черту в своих целях. Даби был не просто хорош. Он был незаменимым двойным агентом, потому что в отличие от подавляющего большинства коллег, никогда не хотел стать героем. Наверное, как истинный злодей, он ненавидел и презирал их всех, до последнего. Царившие внутри безмолвие и запустение толкали в грудь, в самое ровно бьющееся, лёгкое, без веса тяжкого сожаления сердце, — прочь отсюда. Но прагматик лишь невесело хмыкнул, потёр переносицу и шагнул внутрь, с головой окунаясь в собственного воспитанника. Почему тогда, десять лет назад, он не оставил его на попечение компетентным органам опеки? Не доверил дежурной бригаде медиков? Не позволил поработать штатным психологам? Почему влез во всё это сам? По какому такому праву, чёрт бы его побрал?!.. Полки на стеллаже полупусты. Аккуратно сложены и перевязаны тесемкой целые пачки неотправленных писем. Они никогда не дойдут до адресатов. Потому что написаны «мертвецом». Пожелтевшим уже несколько лет, а свежие ещё белеют острыми, акуратно склееными уголками. Отдельно отложено четыре последних, незапечатанных конверта. Им где-то около полугода. Семь месяцев, десять дней и шестнадцать часов, если быть точным. Почерк у Тойи хорошо поставлен. Ровный, лаконичный: иероглифы выведены с почти каллиграфической точностью. «Шото Тодороки», — всегда одинаково. У остальных же подписи разнились: «Фуюми-чан, Принцессе, Принцесске, Мелкой, Слабачке, Снежинке, Сестрёнке…», «Нацу, Придуроку, Левому чуваку, Братишке, Мелочи, Мелкому, Малому…» — и так в самых разных вариациях. Реже встречалось: «Рей Тодороки, Маме, жене Старателя». И всего одно, неподписанное, отложено отдельно. Внутри чистый лист с единственной, продавленной насквозь точкой, пропитанной столь разрушительной яростью, что Ночноглаз поморщился и покачал головой, убрав послание к другим — уже вскрытым и бегло просмотренных. Несложно было догадаться, кому оно предназначалось. «Переписка», если так можно назвать сборник сочинений, написанных в стол, походила на записи в личном дневнике и велась бессистемно, в разных стилях: от высокого и официального до пустого набора матерных слов, оскорблений и жестоких угроз. Так, например, «Даби» поздравил своего младшего брата с поступлением в лучшее учебное заведение в Японии — академию ЮЭЙ. Самым приличным словосочетанием там было: «Пушечное мясо». Очки съехали на кончик носа. Потянувшись их поправить, Сэр запнулся взглядом о свежий, бугрящийся будущим шрамом ожог. «Я чуть не убил собственного брата!» — чужой, надреснутый, как стрельнувший снопом искр костёр, голос звенел в ушах. Дико вытаращенные зрачки пожирали заживо, его трясло, каждую ломкую косточку в дистрофично исхудавшем теле. Щеки натягивали прегаментно-бледную, серую кожу на скулах, и кровоточили, трескаясь под давлением в воспаленных линиях стыка с нездоровой, масяляно поблескивающей поверхностью шрамов. Весь вид, от взъерошенных сальных патл до бренчащего железом цепей готического прикида, каждая нитка, тяжёлые берцы, сыромятая кожа плаща, произвольно вспыхивающего языками пламени, — всё в нём кричало о злодействе. Вот только, Сасаки знал, что это не так. А потом Тодороки схватил его за руку. Как его куратор, Ночноглаз должен был заметить раньше. Тревожные звоночки были. Находясь здесь, вдыхая отфильтрованный воздух, Мирай всё отчетливей сознавал, что не хотел замечать очевидного. Тойя дурил его. Точно так же, как сейчас Шигараки Томуру. Только перед злодеями Тодороки играл беспринципного психопата, а перед ним строил из себя мрачного мученика, раздираемого враждой с собственными демонами. На деле же никакой «вражды» между ними не было. Даби их холил, лелеял, откармливая с рук и время от времени спускал с поводка. Как раз там, где в строчках отчётов мклькало: «в целях поддержания перекрытия…» Могло ли так получиться, что Мирай сам, собственноручно, вырастил чудовище, с которыми боролся большую часть жизни? Могло ли так получиться, что он не заметил, как мальчик с ранимым взглядом превратился в настоящего монстра? Раздался глухой стук — костяшки по металлической двери. И Сэр, мельком глянув на часы, кивнул самому себе. Он не любил опозданий. — Входи, Лемилион. Подопечный влетел внутрь, как полтыргейст: первой сквозь стену прлсочилась широкая, в тридцать два карата сияющая улыбка, следом стрижка с подкркченным над бледным лбом блондинестым хохолком, а после — весь он сам, во всей красе красно-синего костюма с реющим алым знаменем плащом за широкой спиной. Хоть сейчас на плакат или обложку про-журнала, на первую полосу! — Сэр? Если стены вам говорят, что вы сумасшедший, то так и есть! — однако улыбка быстро поблекла. И вовсе не оттого, что дорогой маэстро не оценил удачной шутки, — Где это мы? Первый раз вижу в агентстве эту комнату. Не похоже на кабинет. — Это не кабинет. Есть серьёзный разговор, Мирио. Воду? Колу? — предложил радушный хозяин, открыв мини бар. Но открутив красную крышечку газировки невольно поморщился, обнаружив внутри крепкий виски. — Тойя, ну, что за детский сад? — пальцы сами потянулись к переносице. — Сэр?.. — к чести надежды и гордости ЮЭЙ, недоумение звучало вполне правдоподобно. Но, как это бывает с новичками, изумленно приподнятые брови плохо считались с нервно прикушенной щекой. — Скажи, Лемилион, ты видел когда-нибудь эту флэшку? — как бы между делом поинтересовался Ночноглаз, подходя ближе к подопечному, настолько, что ещё чуть-чуть и стал бы нависать над юношей. — Нет, — предельно честно ответил тот. — Но ты ведь знаешь, что там, не так-ли? Их глаза встретились. Пересеклись, врезавшись друг в друга в линзах строгой, прямоугольной оправы. И мысли заметалась внутри, играясь в жестокие салочки — проигравший заплатит правдой. Тогата с самого начала знал, чем всё закончится. Его предупреждали, что так и будет, но разве мог он поступить иначе? Если был хоть мизерный шанс на помощь и поддержку Сэра Ночноглаза, они обязаны были попробовать! — Да, Сэр, я знаю что там. К счастью, теперь не я один. Мы будем действовать, не так-ли? — звёздная улыбка засияла вспыхнувшей сверхновой. «А вот за это, Тодороки, ты мне ответишь. Ответишь лично. И тебе не понравятся», — под весёлые мысли Мирай сделал три объямных глотка, прямо из горла (стаканов в псевдозлодейской обители не нашлось) и, постояв в красноречивой тишине, со скрежетом выдвинул стул из-за рабочего стола и поставил точно перед собой, в центр зала. — Сядь.

***

Люди в клетках. Отощавшие, изможденные, неподвижные. С низко склоненными головами и глазами пустыми и мерзлыми, лишенными цвета, как отражение в лужах по осени. Поседевшие дети. Вскрывать подпольные лаборатории всегда так. Каждый раз, как первый. Как апокалипсис, как печать с адовых врат сорвать и заглянуть сверху вниз, в самое пекло, в бездну. Ни для кого не секрет, что в мире хватает зла. Но здесь оно, такое всегда абстрактное: в мыслях, числах, идеях, — вдруг обрастает плотью, наливается тёмной и вязкой жижой в жилах, распахивает смердящую пасть и угорело ржёт в лицо, скалясь гиеной. Рокочуще надсмехается над такими крошечными и бессильными что-либо изменить людишками. Серые, голубые, карие и зелёные — он сбился, ноги стёр в кровь, о них спотыкается, о мёртвые взгляды на живых лицах. Хрупкие, как веточки руки в бинтах, а у других — перетянуты культи. И та девочка, с косами цвета морской волны, никогда больше не будет бегать по золотому песку за чайками. Потому что ниже колен у неё пустота. Кому-то спилили рога, выдрали хвост, обрезали крылья. Вон тот дрожащий кусок плоти, похижий на недоваренный холодец — неудачный эксперемент по скрещиванию. И, казалось бы, стоит привыкнуть, приспособиться к грязи, не замечать этот едкий, удушающий запашок, легонько щекочущий ноздри. Гниль, падаль, тухлая плоть. Трупы. Сэр Ночноглаз на секунду прикрыл веки и этого хватило, чтобы что-то взорвалось внутри. Он ненавидел зло. — Вы ведь герои? — тихонько всхлипнула малышка, — Почему вы не спасли мою маму? Почему? Она… Знаете, как она кричала? И Пандора открыла шкатулку. И все демоны мира вырвались на свободу. Вырвались и стали терзать человеческие сердца, но на самом дне… Притаилась сияющая надежда. Надежда на то, что в этот раз они успеют. По статистике на одного героя — до восьми злодеев. И как бы не было несправедливо — всех спасти невозможно. Мерцающий накрыл то, что осталось от женщины своим плащом и обернулся к бедной сиротке. Стиснул зубы, сжал кулаки и на силу, ломко улыбнулся, совсем не так, как умел Всемогущий. В его губах мелкой дрожью тряслась вся жалость мира. — Не порти воздух, Нэлли, тут и так дышать нечем. Зажуй и будь благодарна, что кто-то вообще попёрся в такую срань, вытаскивать твою тощую задницу. Девочка ожидаемо разрыдалась, а Мирцающий отвернулся, растеряв все «нужные» слова, а, может быть, свою и без того шаткую решимость их озвучить. Но Сэр уже не видел горькой сцены, он смотрел в дальний, у самой стены, тёмный угол, из которого раздался этот звонкий, чуть гнусавый голосок. На такой «товар» у торговцев генами он натыкался впервые. Замотанный в темнеющие то тут, то там, влажные бинты с головы до пят, худой, как жердь с крупными пластырями поверх нижных век и в больничном халате — отощавший мальчишка ничем не выделялся на общем фоне. Ничем, кроме выражения своего лица. Ни несчастных, похожих на разбитые ставни очей, ни скорбно поникших плеч, ни даже ломкой радости, предвкушения близкой свободы. Ничего, из того, на что он, человек, привыкший знать будущее наперёд, рассчитывал. Озлобленность, в которой ярости, казалось, куда меньше, чем застоявшегося взопревшей тиной отвращения. Слишком невозможного для такого малыша. Сколько ему? Девять, десять? Столкнись Мирай с подобной картиной на улице — содрогнулся бы. Но в этом месте не существовало границ. Поэтому он спокойно принял эту случайную встречу, отметив про себя порядковый номер на ошейнике-блокираторе причуд. Одна тысяча шестьдесят шестой. «Итак, какой же долгий путь мы прошли с тобой с тех пор, Тодороки Тойя? А теперь ты вот так со мной поступаешь.» Мирио Тогата был бескорыстной инвестицией в светлое будущее Японии. Росток идеи, попавший в благодатную почву, кропотливо взращенный в живом человеке образ совершенного героя. В нём сошлось всё. Принципы, внешность, способности и интуитивное понимание того, что правильно, а что нет. Таких, как Лимилион — один на миллион. Но это в улыбчивом юноше заметил Ночноглаз. Для Тойи же тот оказался шансом. Подарком своенравной Фортуны, обранившей рядом с мальчишкой, отчаянно одержимым компроматом на своего отца, ключ от всех дверей. Универсальную отмычку, способную проходить сквозь стены. После стольких лет тщетных поисков доказательств чужой вины, череды провалов и тупиков Мирай увертлся, что «Злой Старатель» — не более, чем психоз. Если что-то выглядит, как утка, плавает, как утка и крякает, как утка, то, вероятно, это она и есть. Мозг младшего Тодороки просто не смог справиться с нагрузкой, когда против него обернулась его же собственная сила, и придумал способ защиты от жестокой реальности — козла отпущения, отца, поднявшего руку на собственного сына. Сасаки довольно быстро принял и смирился с мыслью, что своими силами ему здесь не справиться и решил довериться специалистам. По началу терапия продвигалась туго, но последние пару лет те отмечали значительный прогресс. Надо полагать, в умении обманывать детектор лжи. «О, небеса. Да, что же ты за чудовище? И как покажешь мне с этим справляться? Какой финал ты себе представляешь, глупый мальчишка?!» — Я не намерен оправдываться! — синие очи Лемилиона сверкал и факелами, заженными чужой идеей, — Я хочу быть героем! А герои не прячут голову в песок и не закрывают глаза на правду! Старатель не достоин этого звания! Он убийца! Он держит в рабстве собственную жену! Он насильник и преступник! И неважно, сколько раз на доказательства его вины поставят штамп «совершенно секретно»! Если преступление назовут государственной тайной, оно не перестанет быть преступлением! Ночноглаз чувствовал себя так, будто его с головой окунали то в ледяной прорубь, то в кипящее масло. Окажись перед ним зачинщик всего этого бедлама, он тотчас же удушил бы его собственными руками. Маленький чёрный квадратик резал ладонь острыми уголками — так сильно мужчина сдавливал его в кулаке. Незаконно вламываться в Архив Ассоциации Героев, не имея особого доступа. Незаконно скачивать, изымать и хранить на посторонних носителях обнаруженную там информацию. Незаконно даже думать о том, чтобы просматривать любые файлы под грифом «совершенно секретно». И если о случившемся станет кому-то известно, то этого юношу с пылающим взором в лучшем случае ждёт уютная камера с мягкими стенками и сервисом «всё включено», где-нибудь на нижних уровнях Тартара. В худшем — в Архиве появится ещё одна папка. С именем «Мирио Тогата» на обложке. Это станет последним и единственным место, где оно будет упоминаться после краткой заметки в ленте новостей. О несчастном случае, произошедшем при невыясненных обстоятельствах. Следующим, в эту самую секунду рискует стать сам Сэр Ночноглаз. А вот Даби чист, как первый зимний снег. Не будь он так взбешен, его учитель испытал бы гордость за столь прилежного ученика. Идеально разыгранная партия. Патоваях, почти безвыходная ситаяция. Единственная причина, почему заготовленную гранату верят в руках, а не рвут зубами чеку — это только начало. Кульминация впереди, их ждёт бомба помощнее, и «подходящий» для неё момент. А, ещё, конечно, «правильный» палец на кнопке детонатора, не сложно догадаться чей. Вот только… К чему было вмешивать в игру Ночноглаза? На что рассчитывал Тойя? На поддержку?! «Если рванет — разорвёт всю страну. Всё, что мы с Всемогущим построили. Символ Мира, систему — всё, это уничтожит всё!» Увы, понимание не спасало ситуацию. — Сядь. Сядь и послушай, что я скажу. Сейчас Старатель — это лучшее, что у нас есть. С начала Эры Причуд преступность росла в геометрической прогрессии. Раскалывались страны, возникали новые государства, целые криминальные империи и культы, посвящённые обладателям невероятно сильных мутаций, провозгласивших себя богами. Это случается до сих пор.Эту часть нужно писать параллельно с встречей с Чисаки, который как раз и провозглашает себя следующим всё за одного. И рукой низвергнет врагов до атома. Эту главу нужно закончить на: "Входи, Лемилион." Пять лет назад Манхэттен превратился в город-призрак. Несколько миллионов человек погибли в один день и превратились в почаще обезумевших зомби. В канибалов, безвозвратно утративших разум. Президента Соединенных Штатов сожрали в прямом эфире в разгар благотворительного вечера. А до того, в Норвегии объявился «Эол», способный манипулировать воздушными потоками и составами газов в атмосфере. Он захватил пол евразийского материка за трое суток. Мир в положении войны. На Часах Судного Дня пол минуты до Апокалипсиса. И это не пустые пафосные речи. Злодеев всегда больше, чем героев. Мы все на грани. Эти преступления… — он раскрыл перед собой ладонь, — Они ужасны. Чудовищны. Бесчеловечны. У меня нет и никогда не будет для них оправдания. Но сейчас ты должен понять, что несмотря ни на что, Старатель сражается на правильной стороне. Он выполнет миссии. И все эти жертвы входят в понятнее допустимой погрешности при чрезвычайно-злодейской ситуации. Показатель его эффективности по сравнению с другими героями — 95%, всего четыре процента разницы с Всемогущим, но посмотри, как дорого нам обошлась эта разница! Положенее Японии на мировой политической арене? Массовая миграция населения? Уровень доверия общества к героям? Даже экономика! Старатель — это всё, что отделяет страну от кризиса. У Ястреба, следующего претендента на роль героя номер один, в случае отставки нынешнего, — 87%. Мы станем на один уровень с Канадой и Южной Кореей. В текущих условиях, мы не можем себе этого позволить! И, мне очень жаль, но никто не позволит тебе или даже мне очернить Старателя в глазах общественности. Ни при каких условиях, Лемиллион. Такова реальность. — Такова реальность?! «Такова реальность» — это всё, что ты можешь сказать?! Полтора года назад! В центральном историческом музее в Киото! Тридцать заложников, школьников, захваченных злодейкой с водной причудой! То, что с ними случилось, когда Старатель использовал огонь, чтобы её выкурить — это твоя реальность?! Допустимая погрешность?! Это таким вы видите героя номер один?! — Нет. Нет, Мирио. Но это жертва, на которую я готов пройти, чтобы у вас было будущее! Иногда, со злом может справиться лишь ещё большее зло. Я могу принять это, принять, чтобы ТЫ мог вырасти и стать тем героем, которого заслуживает наша страна! Я верю в начало, положеное Всемогущим! Верю в Символ Мира, в том, что будущее Ассоциации героев за такими, как ты, а не за такими, как он! Мы все в это верим. Но если сегодня, ты откроешь этот ящик Пандоры, завтра уже не наступит. Не станет и будущего, которое я так сильно, так сильно, ты даже не представляешь насколько сильно хочу увидеть! Потому что это — он осторожно положил на отполированную до матового блеска металлическую поверхность рабочего стола причину их раздора, маленькую флеш-карту, содержащую всего 8 гигабайт информации, — Это смерть. Анархия. Хаос. Люди поднимутся против героев. Всех героев, а не только Старателя. В худшем случае начнётся гражданская война и наступит вторая для Янонии Эпоха Злодев. Штам «совершенно секретно» на этих файлах появился не просто так. Ты должен сознавать возможные последствия. И у тебя, и у Даби изначально не должно было быть доступа к подобной информации. Поэтому ты никогда, ничего из этого не видел. Я ясно выражаюсь? — Да, Сэр! — Хорошо. Это всё, что ты успел изъять из Архива? — Да. Нас изначально интересовал только Старатель. — Хорошо. Ради твоего же блага, я надеюсь, что мы друг друга поняли. Потому что сейчас я говорил с тобой, как твой наставник. В следующий раз — Я буду говорить, как профессиональный герой, поклявшийся защищать покой граждан этой страны. Понятно? — Да, Сэр! Следующего раза не будет! Всё случилось именно так, как Даби его предупреждал. Из всего многообразия возможностей, Ночноглаз выбрал «ничего». Именно такие «жертвы» и привели их к сегодняшнему дню, когда общество добровольно стало золожником серийного маньяка. Подумать только, родетели тех детей исправно выплачивали ежемесячный налог на безопасность. Платили за то, чтобы их детей заживо обварили расколенным паром до костей. «Может быть, я неправ. Может быть, наивен и ошибаюсь. Но будущее, которого ты так ждёшь, учитель, никогда не наступит, если за него не бороться!» Лемилион стоял, трезвый, как никогда прежде. Прозревший. Принимая, каждой клеточкой своего организма, как устроен этот мир. Каждая молекула в теле двигалась с осознанием перемен, разделевших всё на «До» и «После». В «До» осталась вступельная речь директора любимой Академии и присяга, которую Мирио, как и все его однокурсники, давал, получая временную лицензию. Словно в гигантской чёрной дыре растворились их с наставником ни к чему не обязывающие разговоры о роли Символа Мира и столпах общества, каждое «я тобой горжусь». А в голове воцирилась кристальная чистота. Пронзенная бледно-бюрюзовым прищуром, так сильно задевшим, сквозившим в нём высокомерием. Жалостливым презрением к окружающему их обладателя цирку уродцев. Дрессеровным обезьянкам. «Не умственно отсталые. Вы просто клоуны. Но костюмчик у тебя, как раз к образу. Похоже на барби, как у моей младшей сестренки. Но, да, неважно. Знаешь, что самое забавное? Ты называешь себя героем, защитником слабых и угнетенных, но при этом работаешь на систему, которая поощряет насилие и узаканивает беззаконие.» Лемиллион был благодарен судьбе за ту встречу. И проклянал её. Потому что не сумел пройти мимо так жестоко заблуждавшегося товарища! Так просто и глупо попался на удочку. Чем отчаянней Тогата рвался к истине, тем глубже увязал в трясине окружившей его лжи, пока, наконец, не понял, что вокруг целый океан, а сам он всю жизнь провел на его дне, не испытывая недостатка в кислороде. Зато вот здесь и сейчас, лёгкие ему сдавило сто восемь целых и шесть десятых мегапаскаль. — Надеюсь. До завтра свободен. Чужую спальню они покинули в суровом молчании, с тихим щелчком выключателя. Шеф вежливо предержал перед младшим сотрудником дверь (в чём, учитывая способности последнего, не было никакой необходимости, но джентльмен — во всем джентльмен). Полоса света за их широкими спинами плавно истлела, растворившись во мраке. Тогда никто ещё и не догадывался, что в последний раз.