Шёпот ангелов

Тяжёлый, кожаный плащ липкой хваткой давил на плечи, пригибая к земле и без того сутулую фигуру. «Кап-кап-кап», — стекающая по рваным краям водица была тёмной, грязной от копоти. Она, поблескивая в тусклом свете подъезда, дорожками скатывалась по бугрящейся шрамами, пачкала и футболку и драные джинсы. Обитые по краю металлическими пластинами рукава доходили до середины плеча. Стоячий воротник касался челюсти, но Тойя не ощущал его, пока не прислонял подбородок к груди, как сейчас, чтобы жёсткий уголок впивался точно под скулу, в рассекающий щёку шов, скрепленный для надёжности железными скобами — гротескное подобие улыбки. Здоровая кожа и багровый, ребристый лоскут, натянутый на шею от ключиц до челюсти, слизавший губы до кончика носа. А самое прекрасное — полная потеря чувствительности. Хоть царапай, хоть кусай, хоть вырезай фигурные снежинки — ничего, пока до кости не достанешь. Вот и сейчас мокрые растрепанные волосы холодили лоб и кончики ушей, но огибая крылья носа, капли пропадали в пустоту. Холодно. Хорошо. Приятно. Тойю колотило от макушки до пят, как наркомана в ломку, но он не обращал внимания. Под пальцем, вжатым в дверной замок что-то противно чадило и несло жженым пластиком. Заливистая трель царапала изнанку черепа: «Трррр-трррр-трррр!» — и наждачкой под веками, до пурпурных пляшущих мух. «Сук, да откроет кто-нибудь сегодня эту блядскую дверь?!» — ослепший от бешенства, он трижды прописал по шаткому, деревянному порожку, не щадя увесистых ботинок, — шнурованные берцы до середины икры, с металлическим вставками по бокам. Им где-то года три-четыре, но держатся родные и всё терпят. Такого качества нигде не шьют, кроме как для про-героев. Только «тссс» — это большой коммерческий секрет. Как и плащ. «У героя должен быть плащ. Им я укрою человека, чьи плечи больше не могут выдержать всей тяжести этого мира! Это символ обещания, которое даёт герой! Надежда, защита от несправедливости и безопасность для беспомощной женщины или запуганного ребёнка!» — от энтузиазма Мирио Тогаты трескались стены, сквозь которые тот был мастак проскакивает. Несмотря на скептичное: «Ну, давай тогда сюда свою тряпочку, а то это я больше не вынесу!» — слова запали в душу. Возможно потому, что припадочный фанатик так и сделал. Щелкнул застёжкой и укутал в плотную ткань по самую маковку. Так или иначе, Даби совету последовал и тоже заимел такой. Без блесток, бархатной обивки и лоснящегося под полуденным солнцем алого шёлка, зато надёжный. Крепкий, способный и от огня прикрыть и нож замедлить… И спрятать кое-что в подкладке. Бездонные карманы вмешали и наркоту, и нож, и ствол. Прав был Лемиллион, полезная вещица. «Бамс!!!» — с потолка посыпалась побелка. «А не снести ли нахрен её с петель?!» — но тут свершилось чудо! В замочной скважине лениво завозился ключ, и с протяжным стонущим скрипом, в полумрак коридорчика юркнул яркий луч света с запахом дома, тепла и свежей, румяной выпечки. В проёме, расчерченном цепочкой защёлки, показалось милое личико с пухлыми, как у хомячка или крольчонка щечками и огромными, водянистыми с испуга голубыми глазищами. Те уставились на гостя, будто видели эту стремную рожу впервые. Пылающая во тьме бирюза злобно прищурилась им в ответ. Мгновенье тишины смачно лопнуло, прерванное прошлым «чпокс» отлипшего от искусанных уст клубничного чупачупса. Гигантская, блестящая слюной и сахаром сладость удивительным образом влезла в этот крохотный ротик целиком и так же поразительно плавно высунулась обратно. — Дабс? В ты что здесь делаешь? — кровососка (в прямом смысле слова) стрельнула шальной клыкастой улыбочкой. — Дом сгорел, — ёмко пояснил пиромант, и оторвал от оплавившейся кнопочки звонка измазанный, но невредимый температуростойкий палец. Его тонкая кисть, влезшая внутрь дома, напомнила хозяйке паука, шерудящего под потолком своими ломкими, полупрозрачными лапками. Членистоногое нащупало задвижку и, не церемонясь, дёрнуло в нужную сторону, чтобы секунду спустя вломиться внутрь, оттеснив последнюю преграду в бок. Хрупкая, метр с кепкой, костлявая (сквозь линялую сиреневую майку просвечивали крылья лопаток и позвонки) блондиночка едва устояла на ногах под таким напором и тихо фыркнула на расплывшуюся по полу дождливую сырость, вошедшую вслед за «гостем». — Час ночи, Даби. — Спасибо, часы на телефоне есть, — и сунул ей под нос покрытый трещинами, мигающий экран. Тога поджала босые, мгновенно продрогшие ступни и смущённо розовея, одернула короткую ночнушечку пониже, но её товарищ ни на что не обращал внимания. Пытаясь одновременно стянуть давящиеся грязью берцы и отколупать от ногтя успевший застыть пластик. — Отстойный день? — Заебался, как шмара после двойной смены. Наконец, с возней было покончено: верхняя одежка очутилась на крючке рядом с пушистым бежевым кардиганом, массивные подошвы шлепнулись на полку к лакированым, тупоносым туфелькам и балеткам с бантиками-бабочками. Повисла мертвая тишина. Химико мрачно вздохнула, уцепилась за чужое запястье и потащила приблудного в черную темноту своей обители. — Завтра. — Мгм. Карамелька снова за щекой, скрежетнула по чуть подточеным, но всё равно зудящим вечным голодом клыкам. Цепкие ладошки забрались под серую футболку друга, притягивая в липкие объятия. Холодный нос уткнулся горячему парню в подмышку, чуя такую живую, яркую, причудливую кровь, но её обладатель лишь хмыкнул, приобнимая вампиршу в ответ. От рук пироманта заструился греющий жар, прошёлся от макушки, вдоль хребта, костлявых рёбер и лёг на ноющую из-за месячных поясницу. Там и застыл. Тога, сонно мурча, ластилась, как скучавшая по хозяину кошечка. Голые ноги переплелись с длинными, в драных джинсах, заброшенное одеяло так и осталось лежать до самого утра смятым комом в углу постели.

***

Медленно кипящее на сковородке. Чугунной, раскаленной, шипящее до яростно стреляющих брызг. Обречённое, существующее с единственной целью — что-то, когда-то изжарить до бурой, шкварчащей корочки. Такое вот масло. На него Тога и разбила два сырых яйца, буднично спрашивая: — Будешь? — Нет. Тойя не стал утруждать себя поиском стакана и, криво изогнувшись, поднырнул под ледяную воду из-под крана: умыться, сполоснуть спутанные лохмы и попить одновремнно. Глоточки мелкие, но жидкий лёд, остужающий внутренности — для него как укол в вену, расплесканный по жилам морфий, как свобода. Если бы… Он бы поселился где-нибудь в глуши, высоко в горах, где разреженный воздух, снег круглый год и в любой момент необременительно красиво сдохнуть. Выбирая смерть — в ввышине. Будь это крыша небоскрёба, героиновый приход или абсолютный ноль, наверное, он был бы непрочь умереть где-то в космосе. Все эти мысли пронеслось у Даби в полусонной-полупустой голове за долю секунды, пока тот, встряхнув шевелюрой и подпрыгнув на правой ноге, пытался избавиться от пропавшей в ухо жидкости. Не получилось. «Ну, и хуй с ним», — зато где-то сбоку мелькнула отставленная розовая кружка. Внутри болтался оставший недопитый кофе, его-то Тойя и пригубил, бессовестно выцепив из-под носа владелицы. Химико, впрочем, не возражала. На зубах у неё снова хрустело что-то липко-сахарное, на этот раз с привкусом мяты. Сковороду плотно накрыли крышкой, залили кипятком из засвистевшего чайника вторую чашку с такой же вырвиглазной расцветкой и тем же содержимым. Хотя отрицать сложно, Тоге нравится, как нежно-кремовый единорожек, гарцующий по полю из маршмеллоу, смотрится в руках у Даби. Наконец: — Тебе бы в душ. Изгваздал мне постельное белье, засранец. — А ты вчера не возражала, сучка. — Воняешь же. — Тебе всё вроде нравилось. В следующую секунду милая домашняя киса превратилась в ревущего леопарда и зашипела, будто ей с наездом отдавили хвост. А, вот, нечего гладить против шерсти с утра пораньше! Но от броска и в глотку её сдержал внезапно полыхнувший под носом столп синего огня. Девочка отшатнулась, выломав бровки домиком над разбитыми в слёзы светлыми глазками. Блондинистые хвостики удрученно повисли по бокам, точно прижатые к макушке ушки. «Как ты мог?..» — хлопают полные соли реснички. Пиромант широко зевает — до кровавых дорожек из-под металлических скоб на щеках — и лениво прикрыв ладошкой пасть, отворачивается. В полуоборот, он не дурак — подставлять обозленному хищнику спину. Пусть тот босой, худющий, маленький и ластился полночи, едва ли не мурча на ухо, Тойя ничуть не обманывался. Среди них всех, чудовищ, именно малышка Химико — воплощение первородного зла. Потому что её прегрешения безвинны — в них нет ни стремления, ни цели, ни умысла. Просто… Такова её природа. Выслеживать, охотиться и убивать. Она с ней родилась, с такой причудой в цепочке ДНК. Мамочка была моделью, сделав глоток чужой крови, могла менять цвет глаз, волос и кожи подстать донору. А папа — именитый фотограф, с внутренним радаром, магнитом на чужой талант. Казалось бы, ну, что могло пойти не так? От столь чудесного союза золотисто-рыжего и чёрного в полоску? Детёныш тигр-людоед. Бездумные браки в мире мутаций — преступление. Печально, но такова реальность. Малышку следовало удавить ещё в колыбели, а теперь как-то поздно. Некомфортно, знаете ли. Она выросла в личность, умеет мыслить, чувствовать, заслуживает эту жизнь ничуть не меньше своих жертв. Быть такой — не её выбор, но её ответственность. Для Химико Тоги «Лига Злодеев» — это борьба за выживание, её друзья, семья, единственный дом, в котором для такой может найтись место. Это личное. И именно это делает её опасной. Делает её его другом. Позволяет ей доверять. — Ладно, я в душ. — Вали, горячую воду позавчера отключили! — Мгм. Вообще не проблема, душ он всегда предпочитал холодный.

***

В комнате стоял густой, плотный, белый пар, и каждый вдох оседал на устах конденсатом, беспомощное зеркало растворилось в белом молочной тумане, промокли насквозь убитые полотенца и лишь на дне бурлящей кипятком ванны теплилась жизнь, превратившая эту крошечную комнатушку в филиал ада на земле. Он сам, как демон-дракон, восставший из чёрных вод Стикса, лежал, откнивнув черновласую голову на бортик ванной и размеренно, расслабленно дышал — древний, прегревшийся на камне под полуденным солнцем ящер. На длинных серебряных ресницах верхних век дрожали капли и слезами скатывались вниз, на веки нижние, изъеденные десять лет назад огнём. Рука дракона, размеренно высткувающая что-то на белом акриловом бортике, вдруг остановилась. Лениво нырнула под воду, испарившуюся уже на половину, и прошлась по дугам рёбер, мягкому, но тут же напрягшемуся до кубиков пресса, животу, вверх, оцарапав металл скоб, сшивающий кожу и резко сжала, выкрутила светлую горошинку соска. Он захлебнутся вдохом и выдохнул сквозь зубы, оскалившись своей фантазии. Стоял ли он сегодня над прикованной цепями к стулу жертвой или сам занимал её место? Что выбрать? Чужие янтарные глаза яростно щурились, белые зубы клыками захватили туго скрученный кляп. Вечно припухлые от постоянных облизываний и покусываний, обветренные уста всё время двигались, бросаясь то словами, то смешками, то косыми усмешками или широкими, на публику солнечными улыбками. Заколебали. Пусть помолчат. Но даже так те умудрились мочалить тёмную ткань слюной и издавать какие-то мычащие, протестующие звуки. Полуобнаженный, беспомощный, в полной власти схватившего его злодея пернатый продолжал провоцировать. — Глупая птица, как же можно было попасться так легко? И что же мне прикажешь делать? Не допрашивать? — густые пшеничные брови подлетели по лбу, Ястреб сквозь грубую ткань зубасто осклабился и закивал болванчиком, не жалея модельной укладки. — Нет, не надо? Отпустить тебя на волю, под чистое синее небо? Перетянутые за спиной тяжёлыми цепями с гроздьями навесов крылья жадно встрепенулись, растопырев алые перышки. — Ага, как же. Я может быть и мог бы, но вот жалость, мы тут не в салочки играем! Так что я буду тебя пытать, пока ты не запоешь мне соловьем, а через пару часиков, или, может, дней, как пойдёт, ты выдашь мне всё, что в тебе есть, будто раздавленный тюбик пасты, и тогда, так и быть, я сжалюсь. И кремирую то, что от тебя останется. Ну, как, птаха? Нравятся наши планы на выходные? И Даби до безумного заводило, то как смазливая мордашка кривилась в диком ужасе. Как прославленный герой дрожал, трепеща от отчаяния, и пытался давить тихие, полные слепого отрицания стоны, звучащие тем громче, чем ближе к прекрасному лицу приближалось синее пламя, готовое лобзать до волдырей, до плоти, до черноты костей. Но щетины коснулись просто пальцы и погладили линию челюсти, подцепив ногтем сбежавшую по щеке слезу. — Ну, не плачь, мой птенчик. Ведь мы могли бы договориться, правда? Я отпущу тебя. И репортёрам расскажем, как доблестно ты со мной сражался. Ну, или… Хах… Не расскажем. Зачем им столько знать? — чёрные точки зрачков плясали в янтарной радужке, герой всё трепыхался в звенящих путах. Неровно вздымалась блестящая от пота, крепкая грудь, но кислорода в ней вмещалось недостаточно, ведь Ястреб задыхался, пока Даби невесомо перебирал густую шевелюру на макушке, наслаждаясь отливающей в золото мягкостью, чтобы мгновенье спустя сгрести её в кулак. Птица заметалась, но что она могла, кроме как покорно млеть от ласки, да мелодично всхлипывать? Злодей плавно склонился к пленнику, устроив острый подбородок на широком геройском плече. Нос вскользь потерся о нежный, багряный пух. — Хочешь жить? — и дождавшись робкого согласия, расплылся в омерзительном оскале, — Тогда отсоси мне, сучка. На коленях, голый и с членом во рту Ястреб смотрелся куда лучше, чем в брендовых шмотках на обложке «Top Heroes. Japan». Блядски-растрепанный, с слезящимися до красоты очами и потекшей подводкой, умоляющий вставить по самые гланды в блестящие от слюны, растянутые кольцом, до трещин губы, скользящие по толстому стволу вверх-вниз. Кровящие врата в рай. Так хорошо, что Тойя до звона впечатался затылком в бортик ванной и прошипел что-то злобно-матерное. Воды почти не осталось, рука устала возить туда-сюда и сжиматься крепко, а хотелось ещё. Быстрее, ярче, сильнее, в тёплое, живое, в глубину. И чтоб мясо со спины не отслаивалась в самый неподходящий момент! И не капало, жидко щекоча лопатки! Но хрен с ним. Парень лишь крепче зажмурился, втянув сквозь нозди жар с привкусом меди, и отказался думать. Только он, Ястреб и кайф. Ничего лишнего. Теснота, шёлково сокращающаяся мягким спазмом. Хлюпающие звуки, давящиеся хрипы, тяжёлое дыхание в лобок, сжимающиеся стенки, сглатывание, скользкий язычок по выступающим венам и умоляющий, томный «хнык». Вибрирация, голосовые связки, кашель, движения всё резче, ещё чуть-чуть, уже на грани!.. Руки скомкали гладкие перья, вырвали под корень, натягивая до чёрных дужек от ногтей, желая удержать, пока дрожали напряженные бёдра, спуская в глотку. Но птица подавилась, заартачилась, захлебываясь, сорвалась с конца. И брызги попали на искаженное лицо, запутавшиеся в медовых прядях геройские очки, на растопыренные, подранные крылья. Яркие, как свежая кровь, гладкие и блестящие. Оскверненный ангел. Тойя скатился на самое дно, где едва что-то плескалось, в густой обваривший здоровую кожу пар. Дышать невозможно, думать тем более. Ему стало хорошо до тошноты, как последней скотине, даже вспомнилось внезапно: «А дома-то был настоящий онсен под открытым небом». И тут же захотелось удавить себя за дурость, потому что «дома» у него на самом деле никакого никогда и не было. Выползать тяжело. Блуждать во тьме, с противным звоном в ушах — того хуже, но кое-как натянув липкую, мокрую одежку, он справился. Вывалился наружу, полутрупом повиснув на дверной ручке, с грохотом поцеловавшей стену. Замечательно. Холодно. Опупительно прекрасно. В том конце коридорчика возникло светлое виденье: закончившая перестилать вчерашнюю постель хозяйка, — оно окинуло нарисовавшийся живописный натюрморт: мокрые лужи на дорогом паркете и высыхающий на фоне белого облака, пьяно шатающийся монстр, — долгим, мечтательным взором, и, улыбнувшись, молвило: — Дабс, братишка, а может погостил и хватит? — Ммм… — Свали!!! Ты мне всю квартиру разнесешь! И вообще как там твой дом сгорел, напомни?! — А жить мне где, Химико? — А в общагу к Шигораки?! — Не-а. — Да! — Нет. — Ещё как да! — Н… — А вот и ДА! — Может попкорн? — Да! Что? — Тебе какой? — Сладкий! Но мы ещё с этим не кончили! — Мелкая извращенка. — Больной ублюдок!

***

Коленки у Тоги были острые, но всё равно удобней подушки, в которой словно бы нету дна, словно тонешь и глохнешь в напиханной внутрь вате. Они же тёплые, и все углы упираются точно в выемки в черепе, в стык с позвоночником, в хрупкие косточки. Её к его. Это степень доверия, это иллюзия контроля, брошенный в бездну трос. И пока он тонет во мгле, а она держит другой конец и тянят наружу, в уют крохотной гостиной, скрипящей коженным диванчиком и мигающей бабушкиным телевизором — всё под контролем. Не отпускай, Тога, не отпускай, иначе мне придётся тебя убить. Дикая киска не знает, но то, что её ноготочки привычно царапают за чужим ухом, по-барски развалившегося, покладистого и насквозь одомашненного пироманта, — это поводок, затянутый вокруг её горла. — Корни отрасли. Красить будем? — Мгм. — А краску купил? — Н… Парень неспешно потянулся, хрустнув в каждой своей конечности, длинной и ломкой, будто у богомола, размял затекшие, свесившиеся с лежбища ноги, и соскреб последние крохи попкорна со дна общей миски. Химико не возражала, там рядом лежал второй пакет, солёный. Его-то штопанный и прихватил: согреть в своих нежных объятиях до готовности. — Раздолбай, — заявила она и лениво зевнув, потянулась к хлопнувшему с пылу, с жару угощению. Злодейское утро всегда такое. Неспешное, ни к чему не обязывающее, рассветающее где-то после полудня и с туевой кучей неотложных дел, которые, в принципе, терпят до послезавтра. Диктор в телике надрывался, до треснувших щёк растягивая сверкающую мятной свежестью приветливую лыбу. И с мягкой вкрадчивастью психотерапевта у постели буйного больного убеждал: «Злодеи будут пойманы и наказаны по всей строгости закона», — для пущей убедительности подкрепляя аргументы известными фактами о сильных причудах «про» из первой десятки топа. Хотелось скрипеть зубами, больше от собственных ассоциаций, чем вложенного в речи смысла, но под чуткими, тонкими пальчиками получалось только мурчать. «И помните, вам нечего бояться! Наши герои всегда будут рядом, чтобы помочь! А теперь прервемся на небольшую рекламную паузу!» Она накрыла его кадык и погладила, снизу вверх, до самого подбородка. — Один, два, три, четыре, — сосчитала пирсинг. Посеребренные пластинки от ямочки до нижней губы, того, что от неё осталось. И в обратном порядке, — Четыре, три, два, один. Тебе идёт, знаешь? «Срочное объявление! В вашем районе пропал ученик средней школы Тейко. Это пятнадцатая жертва за последние три месяца. Полиция предполагает, что мы имеем дело с серийным убийцей…» — Дабс. — Ммм? — А у меня, кстати, трупешник в морозильнике. Кремируешь? — Да, не вопрос. А чей? — Ну… — она смущённо замялась, дёрнув торчащую ёжиком черную порядку, — его, вообще-то. На экране под кричаще-красным, жирным заголовоком: «Пропал безвести в вашем районе», — солнечно-ярко, до ямочек на гладких щеках улыбался симпатичный мальчишка, лет шестнадцати или семнадцати, старшеклассник. Фото взяли из школьного альбома, он был в форме: тёмно-сером пиджаке и галстуке в синюю полоску. Таким его видели в последний раз, когда ребёнок задержался после уроков. И не пришёл домой. У него были тёмно-русые, с болотным отливом волосы, россыпь веснушек на носу и, что роднило его с остальными жертвами, большие, беззащитные, как у олененка изумрудно-зеленые глаза. На фоне дрожащий женский голос молил похитителей сжалиться. Безутешные родители обещали любую сумму за своё чадо, мать слёзно просила не быть безучастными: «Пожалуйста, если вы что-то знаете, не молчите! Сообщите, что вам известно!» Любую информацию о её сыне. Правда, вряд-ли она хотела б услышать такое. — Акира-кун был таким вкусным! Мне, правда, жаль его маму… Но разве я могла удержаться?! Он же так сочно пах! Так сладко, Даби! Так сильно! Не Изу-чан, не так ошеломительно круто, но как же похоже! Тонкая, прохладная струйка слюны внезапно капнула ему на ключицу. Химико в растянутой серой майке, растрепанная, вибрирующая от напряжения нависла сверху, оскалившись оголодавшей псиной. На удлинившихся клыках пузырилась белая пена, озверевшие серые очи жглись, блестят алым от сухости и пульсируя нечеловеческой жаждой. Чёрные бездны дрожали, без остатка поглощая бирюзовые угли напротив. Тойя не двинулся с места, слишком удобно лежалось. — На самом деле, я так хочу тебя сожрать, — призналась доверительным шёпотом. Пиромант выгнул бровь и стиснул её кулачки в свои собственные, крепко, до хруста. Спокойный и близкий в своём собственном сумашествии: «Ты чуешь меня? Что мы одной крови? Вдыхай поглубже, детка, и зажигай!» Где-то внутри, в пульсирующей кровотоком глубине черепа бился, голосом старика-куратора, здравый смысл: «Помешанная. Буйнопомешанная маньячка. Психопата. Убийца!» — и подыхал в агонии. В искренней зубастой ухмылке, в блеске металла у губ, в экстазе. «Ну, продолжай, родная» — требовательно, во влажном движении языка. Но выше, в прищеренных искрах зрачков всё истлело и стухло, заебаное усталостью: «Харе, сучка, не возбуждает.» — Если бы я выбирал смерть, то умер бы в твоих объятиях, Химико, — без тени эмоций. И девочка затряслась, забилась в припадке, давясь приступом беззвучного хохота, а потом гелевый шарик лопнул. — Ахахах! Ахахаха! Ахпахахах!!! — истирический гогот не прекращался пока та не поперхнулась, закашлившись, и не шмыгнула жалобно-жалко, — Ты знаешь, что говорить девушке, чтобы понравиться, Дабс. — От Шигараки что-нибудь есть? — Что?! Ах, да! Томушка просил передать тебе журавлика! Он сам складывал, — похвасталась великим достижением и выудила из-за ворота клочек скомканной бумажки в клетку, отдалённо напоминающий жирную, безголовую курицу или свинью. Но раз уж босс лично складывал для него, то пусть будет «журавлик». — Он сказал, что там что-то очень важное. И тебе нужно будет хорошенько над этим подумать. — Мгм. — Даби. А, Даби. Скажи, это признание в любви? Вы же вместе, правда? Я никому не скажу. — Угу. — Ахахах! Вот здорово! Я так и знала! А вы правда вместе, правда-правда?! А кто сверху?! Только не выдумывай! В мягкой, буро-коричневой кожаной мякоти совершенно не думалось, в нею втягивало, как скорпиона в эпоксидную смолу. Раз и навсегда. В пустую дрему. А вот сползшая на пол, на коврик перед телевизором извращенка всё больше развращалось, волчком крутясь на месте и захлебываясь грязным, пошлым шёпотом, пока вдруг не завалилась, как подкошенная, носом в малиновый ворс, и не всхлипнула тонко-пронзительно: — А как же предназначение? Как же твой соулмейт, Даби? — Ась? — он даже приоткрыл правый глаз по такому случаю: «вдруг послышалось?». Бурные фантазии Химико Тоги редко прерывались не дойдя до финишной прямой, когда вопрос разнообразия поз становился раком и ей нужно было решать: кого же в любимой парочке записать, как ванильного укешку — расходящегося по швам зомби-френкинштейна или отпетого некрофила Томуру, с его тягой к садомазохизму? — А как же твой мейт? Как же Таками Кейго?! — Сдох. Его Старатель грохнул. Не помнишь? Я рассказывал. — А, точно. Кошмар какой, — в её больших, остекленевших блюдцах на остом личике скопилось море и, чтобы никого не захлестнул цунами, Тодороки поторопился сменить тему. Как по заказу, кончилась реклама. — Не кажется странным, что кучка маргиналов, буквально, отбросы общества вроде нас с тобой поставили на уши систему? Он же целый час тут заливает о том, как у них всё схвачено и мощно продумано. А сам небось ссыт, поболее твоих соседей. — Это может любой, только дайте ресурсы. А у нас есть сила, — она подползла на коленях и поймала его кисть, безвольно болтающуюся у пыльных половиц. Сложила большой палец вдвое и нажала на сустав, как делала каждый раз, когда просила прикурить. Он, конечно, понял. И теперь они оба любовались пляшущим на раскрытой ладошке огненным зайчиком. — У Томуры план. У учителя средства… И тоже свои какие-то планы. — Ммм? — У всех взрослых так, — и зевнула бесхитросно, до хруста в челюсти, — Мы играем в пятнашки с завязаными глазами, а на самом-то деле никто не знает, за чью команду играет другой. Так что я рада, что стремный дедок слился и теперь на пенсии. Он кроме Томушки никому не нравился. — Да, что ты? — Ага. Давай заберём себе Изуку? Он, правда, славный мальчик. Я буду держать его у себя и заботиться. И ты же сам говорил, что не все герои хотят быть героями… — Я говорил про ЮЭЙ. Они думают, что хотят, потому что мелкие. Своих мозгов нет, вот и хавают ту розовую кончу, которую им с трубочки со школьной скамьи скармливали пиарщики из про-агентств. Но план Шигараки по вербовки первогодок — идейка, как ни крути, дерьмовая, да и релиз получился на троечку. С Мидорией у нас не выгорит. Будет то же, что с тем куском дегенерата, только соплей побольше и вопли поглуше. — Ну, пожааааалуйся, ну, давай заберём Изу! Ну, тебе жалко что-ли?! — Шото. Сынок Старателя с ожогом на полрожи. Его можно, ему я точно знаю, что сказать. — Ну, нет! У нас уже есть огонь! А суперсилы нету-у-у. Хочу Мидорию! Очень хочу!!! Хочу его! Она забралась сверху и оседлала, прижавшись всем разгоряченным телом, наклонилась к самому лицу и выдохнула с поплывшими глазами, сглатывая полный рот жидкой, прозрачная слюны. — Мидори-кууун! — Тога! — Тойя в раздражение тряхнул подругу за плечи. И та тряпичной куклой дернулась туда-сюда. А после сникла, внезапно горько разрыдавшись на его на груди. — Он ведь не захочет быть со мной, да, братик? — Ну, тшш, конечно захочет, куда он денется, — и уложил дурной головушкой на крепкое плечо, машинально погладив горячей рукой озябшие, дрожащие лопатки, пока малышка не засопела ровно, раскрасневшись и прижавшись, как кошка к печке. Тодороки и сам почти задремал, окунаясь в сладкие, полузабытые грёзы воспоминаний о серебренных косах малышки-Фуми, о том, как сестрёнка забавно морщила лобик во сне и тыкалась, в точности также, ему в тёплый бок, точно слепой щеночек. Из них троих… Тогда ещё… Она была самой хрупкой и беззащитной. Что мамины фигурки изо льда — тающие от одного дыхания игрушки, всё, с чем они могли играть, пока отец не видит. — Всё будет хорошо, Химико, вот увидишь. Скомканный журавлик хрустнул крыльями, напомнив о себе. И парень неловко развернул подарочек одной рукой. Косой скептичный взгляд выловил нервные, плящущие строчки «тайного послания». У Шигораки кривой почерк — привычка держать ручку, как и все предметы, оттопырив мизинчик в сторону (не то, чтобы его терпения хватало надолго). Но, как бы там ни было, Даби прочёл скупые инструкции. Раз, другой, третий. Пока низ живота не скрутило тупой режущей болью, а во рту не расцвел кислый привкус. — Как тесен мир, однако. Спящая красавица тут же встрепенулась. — Что? — Вставай, соня, обед уже. Кто будет крутить онигири? — Онигири? Крутить? Обед? — Ага, лупоглазая, — и щелбан, точно меж насупленных щенячьи бровок, — Крутить будем, так что тащи свой ковёр к морозильнику.