Колдовских дел мастер

Настасья осторожно ступила в лес и не спеша ввела за собой Шалуна. Как только всадница и конь оказались на мшистой тропке, деревья, протяжно проскрипев, снова сошлись за их спинами, будто и не было отродясь никакого прохода меж ними. Пути назад больше не было. Страх и благоговение перед лесом исчезли тотчас, стоило царевне осмотреться: всё кругом было тихо, всё дышало покоем; где-то вдалеке глухо ухала сова. Как царевна ни щурилась ничего не могла разглядеть, кроме толстых стволов древних сосен, хотя чужие, заинтересованные взгляды она ощущала даже сквозь сталь кольчуги. Настасья отчего-то почувствовала себя здесь в полной безопасности, знала, что никто для неё в этом лесу больше не враг. Она прошла испытание и теперь могла спокойно идти туда, куда ей вздумается, а уж лес-то не позволит ей в нём заплутать. — Как луна на небе займётся, тогда на всё поглядишь, Настасья Креславовна, а пока не щурься, садись на коня и за мной едь! Глазом моргнуть не успеешь - уж у избы Луки будем. Настасья вздрогнула и перевела взгляд на чёрного волчонка у ног. Воронуля весело глядел на царевну, склонив ушастую голову на бок, а огромная холщовая сумка была перекинута через шею. — Да, Настасья Креславовна, я с тобой разговор веду. Мы волкодлаки, как в своём истинном обличии, токмо так и можем говорить. — Мысли стало быть мои читаешь, поганец? Волчонок возмущённо зарычал и Настасья поняла: не читает. — Мы волкодлакли токмо слова в мысли человечьи передавать умеем. Чужих мыслей нам не надобно. Настасья сдержанно кивнула, про себя подумав: «Ишь какой! Уши-то больше головы, а ещё важничает». Она вскочила на Шалуна. Воронуля тоже встал и быстро засеменил вперёд по тропинке. Настасья чуть вдарила в бока беспокойному Шалуну и тот тоже нехотя затрусил следом. Царевна сомневалась в дальнейшей надобности проводника, но волкодлак был настроен держать слово до конца и провести царевну до самой избы северного колдуна. Страсть, как клонило в сон, шелом и кольчуга давили на голову и плечи, как никогда сильно. Хотелось лечь прямо на эту мшистую тропинку и провалится в беспробудный сон дней на десять, но Настасья, стиснув зубы, до боли в челюстях решительно смотрела на петляющую меж сосен тропку, волкодлака, весело бежавшего вперёд, и каждую веточку на пути старалась разглядеть. Но всё было тщетно, никакие уловки не помогали, глаза, будто налитые свинцом, так и норовили сомкнуться. Царевне ничего не оставалось, как развлечь себя беседой. Уж что-то а разговор о зачарованном северном лесу должен помочь не сомкнуть очей. — Воронуля, — окликнула волкодлака Настасья. — Чего? — А далеко ли ещё до избы северного колдуна? Воронуля вдруг замедлил бег. Молчание затянулось настолько, что царевна думала, что волчонок и вовсе не будет отвечать, но нет, он всё же ответил: — Далеко. В самом сердце леса — В чаще что-ли? —Ну, это для вас людей - чаща, а для нас - сердце. Он ведь живой. — Я заметила, — пробормотала Настасья и с благодарностью взглянула на сосны. Пропустили всё-таки. — А как же он живёт там, если жто сердце леса? — Не знаю. Он - Лука наш - волхв Морены. Лес-то этот она сама сажала, ей он принадлежит, вот и оставила тут что-то такое, что волхвы её это стерегут. Но я не знаю, чего такого он стережет. Мне он не сказывал, а мамка моя говорит, что нам этого знать и не положено. И тебе, Настасья Креславовна, в это соваться не следует. Беда будет Настасья была права: разговор разбудил в ней любопытство, любопытство отогнало сон и навело на мысли. Воронуля явно сболтнул лишнего, это понятно по прижавшимся к голове огромным ушам. Что же такого прячут волхвы Морены? Не то, чтобы ей, Настасье, всё это было интересно, но просто на подумать. Может это какой-то амулет или оружие, на подобии меча-кладенца, некогда принадлежавшего её почившей маменьке? Охраняют это волхвы... Если волхвы, то получается колдунов несколько? Но почему же тогда Воронуля говорит лишь про одного Луку? Или, может быть про остальных говорить не положено? Если так, то и спрашивать бесполезно, но, если возвращаться к тому, что рассказал ей волкодлак, дело она будет иметь только с Лукой и переживать ей ни о чём не стоит, но Настасья всё же решилась спросить кое-что, чтобы окончательно в том увериться: — А северный колдун один живёт, али супружница у него имеется? — А тебе на что это, Настасья Креславовна? Уж не в супружницы часом к нашему Луке податься захотела? Настасья подавилась воздухом от подобной волкодлаковой наглости: — Т-ты поговори мне тут ещё! Вот счас, как сниму сапог и тебе в маковку запущу! На кой мне не сдался этот твой Лука? — Я её провожаю, а она мне сапогом по маковке! Ну и ни словечка тебе больше не скажу, Настасья Креславовна — Ой, уж больно надо с такими глупыми волкодлаками разговаривать! - хмыкнула царевна. Воронуля обиженно зарычал и нарочно припустился бежать быстрее, оставляя царевну далеко позади, хотя и без него заблудиться она бы не смогла. И волчонок и царевна это прекрасно понимали.

* * *

Долго сказка сказывается, да недолго дело делается. Вскоре, когда луна занялась на небе и стала задевать верхушки высоких столетних сосен, в лесу действительно стало светло, всё равно что днем и Настасья смогла разглядеть опавшую хвою, устилавшую землю, словно персидский ковёр царёвы чертоги, редкие кусты и глубокие прожилины в коре сосен. Пейзаж однообразный, но завораживающий. В серебристом свете луны, лес приобретал какое-то особое очарование: как никогда отчётливо поступала завеса тайны, давным-давно опутавшей его. В холодном и влажном ночном воздухе витал сильный запах хвои и остывающей смолы. Настасье с удовольствием вдыхала этот воздух и с лёгкой завистью подумала о том, что этот небезызвестный северный колдун Лука дышит им чуть ли не каждый день. Воронуля обещания своего и словечка не сказывать царевне всю дорогу до избы Луки, не сдержал и уже через некоторое время пути снова трещал, точнее думал, без умолку. Настасья многое узнала и «многое» это было полезно лишь тем, что слушая его Настасья держалась на грани реальности и не спала прямо в седле, там, где спать не следует совсем. Про местных волхвов Воронуля больше ничего не говорил, из опасения сболтнуть лишнего, а вот про себя и свою семью рассказал почти всё, изредка запинаясь, когда считал, что это не для чужих ушей. Так Настасья узнала всех родственников волкодлака до пятого колена, узнала, что волкодлаки живут веками, что мать Воронули его бедного совсем загрызла своими жалобами, рассказал о добром дядьке, которой совершенно случайно цапнул Истислава за ногу. Он начал было рассказывать о том, как он попал в полон к местным охотникам, когда пошёл за батькой в то самое не далекое селение. Батьку он там так и не нашёл, зато встретил хорошего человека, который откупил его у охотников и вернул матери. — Этот человек и дал тебе имя? — поинтересовалась Настасья. — Да. Это батька Луки нашего был. — Был? — Помер, почитай как пять зим назад. Я его почти не помню, а мамка моя его знала, говорила что он хорошим человеком был, что не своим был даже средь людей. Они все волхвы владычицы Морены такие. В который раз при упоминание этой богини заставило Настасью задрожать от холода в летнюю ночь и крепче вцепиться в поводья. — Его отец тоже был волхвом? — Знамо дело! Конечно, да. Это у них, вроде как, по наследству передаётся от родителя к старшему дитю... н-но я всех делов не знаю, поэтому врать не буду! Волчонок вновь побежал быстрее и особо больше не болтал, разве что по мелочам.

* * *

Луна висела высоко на чёрном полотне неба с россыпью звёзд и больше не задевала макушки сосен; уханье совы вдалеке тоже стихло, когда меж толстых стволов замелькал огонёк человеческого жилища. Настасья не знала, сколько времени прошло с тех пор, как они с Воронулей вошли в лес, как не знала и то, как будет спешиваться с Шалуна и двигаться самостоятельно. Усталость одолела пуще прежнего и царевна всей душой надеялась на то, что северный колдун окажется таким, каким его описывал Воронуля и даст ей ночлег на одну-то ночку. В конце-то концов, по словам волкодлака, он врачует её жениха, а она имеет право находиться рядом! — Это изба Луки там? — Она! Она родимая! Волчонок радостно заскулил, остановился. Остановила Шалуна и Настасья. — Ты чего? Волкодлак на этот вопрос не ответил, только вильнул хвостом, сошёл с тропинки и принялся что-то старательно искать среди сосен. — Ты чего ищешь-то? — Да пень я ищу! Меня знаешь, как долго не было? Мне за одно это, от мамки и Луки, ох как влетит... Это ж он меня в посёлок за травами целебными для милого твоего посылал, а я вона как припозднился! Ежели они узнают, что я пред тобой ещё и оборачивался, ой как мне бедняжечке худо придётся. В подтверждение тому, что ему, Воронуле, придётся худо он жалостливо заскулил. Царевна на это лишь тихонько хмыкнула и закатила очи. Уж нашёлся бы этот пенек побыстрее, иначе она прямо тут заснёт! Словно услышав мысли юной царевны пенек отыскался, это стало понятно по быстро-быстро завилявшему туда-сюда волчьему хвосту. Настасья успела только посмотреть как волкодлак напрягся и прыгнул через пенек, а на другой стороне в ту же секунду стоял тот самый лохматый мальчонка в грязной рубашонке и с холщовой сумкой на перевес. Он с превосходством поглядывал на царевну, еле сдерживая горделивую улыбку: — Видала? И Настасья бы удивилась, возможно даже вскрикнула бы, но нечеловеческая усталость не позволила ей сделать ни того, ни другого, поэтому она лишь приподняла светлую борь и кивнула, мол видала. Вороную такая реакция царевны явно не обрадовала. Надеявшийся на охи и вздохи волкодлак, гордо вскинув голову, с достоинством отряхнулся и хотел было прошествовать мимо, как был подхвачен сильной рукой и посажен на взбрыкнувшего Шалуна. — Ты это чего?! — возмущённый Воронуля принялся яростно порываться слезть. — А что, не странно будет ежели я на добром коне верхом появлюсь, а ты дитёнок, пешком вперёд меня, а? Думаешь колдун не поймёт? — удивлённо спросила Настасья. Голова стала будто чугунная. Волкодлак приложил палец к губам и, что-то прикинув у себя в голове, задумчиво кивнул: — Поймёт. — Ну тогда из рубахи не выпрыгивай и смирно сиди. Воронуля послушался и успокоился, в отличии от Шалуна, который исходом таких событий, пусть и не умел этого сказать, но был явно недоволен. Кого-кого, а волков на спине он ещё не важивал. Сжалившись над хозяйкой (по другому не скажешь) конь успокоился и быстро пошёл вперёд. Чем ближе становился огонь жилища северного колдуна, тем быстрее заходилось в бешеном беге сердце Настасьи. Она много, почти тысячу раз, представляла в голове момент, когда она встретит северного колдуна и что будет делать в случае если он согласен будет поговорить, если нет и если даже нападёт. Она была готова ко всему, но никак не к тому, что увидела... На круглой опушке, усыпанной обыкновенной травой и сосновыми иголками, где не росло ни одного деревца, в ясном свете луны, огороженная невысокой плетенью, стояла избушка. Обыкновенная с виду избушка с соломенной крышей, с сизым дымком из трубы, с ладно сложенными стенами, из, видно, что хороших, брёвен, с аккуратными, небольшими оконцами, уже утеплённых для зимы. Обычная избушка, обычного зажиточного крестьянина с севера, если бы не одно огромное, но... избушка стояла на самых настоящих курьих ножках. Сердце забилось где-то в глотке, готовое в любой момент обрести свободу. По спине полился холодный пот, а поводья в руках, на секунду дрогнули, но даже этой секунды Воронуле хватило, чтобы победно хмыкнуть и торжественно объявить: — Ну вот ты, Настасья Креславовна, и приехала к колдовских дел мастеру. — А ты уши-то свои волчьи прижми и языком не чеши, будто княжич какой. — с права от них волкодлака вдруг осадил чей-то холодный голос. Воронуля вздрогнул и, послушно прижав уши, медленно повернул голову в правую сторону. Настасья повернула голову туда же и... Ох, лучше бы она этого не делала! Если царевна и знала, как дышать, то сейчас она будто позабыла, как это делается и, немудрено, ведь такую красу и стать она находила лишь в одном человеке и этим человеком был её батюшка. Но если златовласого и ясноглазого царя можно было сравнить с сиянием Ярилы-солнца, то в юноше, чьи колкие, ярко-красные глаза, пронзали непрошенную гостью недовольством, Настасья могла угадать черты ночного мрака, который опускался на землю в безлунную ночь. Никаких сомнений в том, что это Лука, тот самый северный колдун, могущий одолеть хоть рать витязей, не было. Не проронив ни слова, юноша медленно перевёл взгляд с царевны на всем видом выражавшего своё глубокое раскаяние Воронулю: — Я тебе что велел? — Чтобы сбегал до села, трав купил и тут же обратно воротился, — тихо, почти что прошептал, Воронуля. — А ты где до тёмной ночи шатался? Настасье стало не по себе: если бы не она маленький волкодлак оказался бы дома гораздо раньше, поэтому она поспешила вступиться. — Не брани мальчишку! Коль на то пошло я в том виноватая, что он припоз... — царевна осеклась на полу-слове из-за брошенного в её сторону настолько красноречивого взгляда, что по спине прошелся табун мурашек. Нарочно проигнорировав царевну колдун вновь поглядел на Воронулю и продолжил обманчиво-невозмутимым тоном: — Заступницу себе поди искал? Ну так она тебе не поможет, кем бы ни была. Давай сюда травы и бегом дуй к матери, она извелась уж вся, а с тобой опосля поговорю, без, — Настасья готова была поклясться, что слышала, как зубы Луки на этом моменте скрипнули, — всяких заступниц, чтоб в следующий раз вовремя домой прибегал. Воронуля удивлённо вскинул голову с вновь задорно торчащими чёрными ушами. Видимо не веря своей удаче, он даже без помощи Настасьи спрыгнул с Шалуна (при этом конь заметно расслабился), быстро всучил Луке холщовую сумку, бегом понёсся прочь, ловко перепрыгнув через плетень и был таков. Настасье бы очень хотелось спросить, что это сейчас было, но спрашивать было некого. Точнее было. Но у него спрашивать не хотелось, да и навряд ли бы он ответил. Молчание затянулось слишком надолго. Настасья упорно сверлила взглядом то место, где словно на прощание мелькнула грязная рубаха Воронули. Нет, ну вы только подумайте: она толком ничего не сделала, а с ней уже говорили с таким пренебрежением! С нею, с единственною дочерью царской, освободительницей земель от треклятого Горыныча... И Шалун, как назло вдруг стал совершенно невозмутим! Тупиковость ситуации заставляла дрожать поджилки от собственного бессилия. Что ей нужно сказать, чтобы спросить в порядке ли Истислав? Каким способом, который знает только Лука можно спасти батюшку? А что ежели он даже отвечать не захочет, а прогонит или, пуще того, нападёт? Видно же, что царевна ему ох как не понравилась! Краем глаза Настасья уловила движение. Она резко повернула голову к колдуну. Тот нарочито медленно, согнулся в поклоне до пояса. Его длинные, аспидно-чёрные волосы неуловимо колыхнулись, прядями упали на ниспали на лоб и коснулись самой землицы. — Гой яси, бравая поленица Настасья Креславовна, надежда и наследница земель русских! Зачем же пожаловала ты в лес владычицы Морены, к скромному жилищу моему? Беда ли какая в стольном граде приключинилась, аль хворь тебя какая одолела, что ты ко мне прискакала? Царевна задохнулась от подобной наглости. Сначала он отчитал при ней волкодлака, нарочно не ответив на её слова, да и присутствие вообщем, а сейчас он соблюдает формальности с подобным пренебрежением? Это было каким-то новым уровнем неуважения, точнее первым неуважением с которым столкнулась Настасья, за всю свою не очень-то долгую жизнь. Она как могла постаралась взять себя в руки и ответить достойно этому, слишком много на себя взявшему, северному колдоваке: — Град стольный стоит надёжно, крепко стоит, беды его стронкой обходят, да и я на своё здоровье пока не жалуюсь. А вот ты бы побоялся, поопасался со мной в таком тоне говорить. Волхв также не спеша выпрямился и поглядел своими недобро смеявшимися очами в сердитые очи царевны. Брови его, такие же чёрные как и волосы в притворном удивлении поползли вверх: — Как же я так с тобой разговаривал, царевна ясный свет? Чем не уважила тебя речь моя? — Чем не уважила говоришь? — усталость мигом, как рукой сняло, Настасья будто и вовсе забыла, что если сейчас юноша откажется дать ей ночлег, то ночевать ей придётся в лесу. — Да тем меня твоя речь не уважила, что уважения-то в ней было, как в иссохшей луже воды. — Ты вон как... — из очей Луки пропала недоброе веселье и вновь занял место леденящий душу холод. — Неужто думаешь, что ежели лужа иссохла однажды воды в ней больше появиться не может? Это немного сбило Настасью с толку. При чём здесь вообще это? Но Лука не дождался ответов, продолжив сам: — Я к тебе уважение проявил ещё какое, а вот царевна даже с коня не слезла за то, что я твоего милого днями, да ночами врачевал. Али думаешь я поверю, что Воронуля, волчья его морда, всё тебе давно не разбалаболил? Настасья промолчала. Стараясь не выдать своей усталости, спешилась с абсолютно спокойного Шалуна. Прав был колдун, она вспылила. Не он к ней приехал, а она к нему прискакала и она его, а не он её, просить будет. — За суженым своим я к тебе прискакала. Знаю, что на землях тебе вверенных беспорядки чинить хотел. Всё выплачу, всё искуплю, коль так его отпустишь, — Настасья благоразумно умолчала о другой своей просьбе. — Сдался мне этот болезный, — хмыкнул Лука. — Хочешь — сейчас его и забирай, да только вот, - Настасья и сама не поняла, как колдун оказался рядышком с нею, прямо на расстоянии вытянутой руки, — чудится мне, что болезный этот не сдался и тебе, Настасья Креславовна. Царевна сжала зубы и сквозь них процедила: — Да как можешь ты... — Могу, — совершенно равнодушно отозвался Лука. — Коль дорог тебе этот юноша был бы, как полюбовник, ты не стала бы разбирать чем я тебя, царевну, не уважил, — зло усмехнулся, — другая у тебя ко мне просьба, царевна ясный свет. Не ради этого молодца ты Стольный град оставила. Просьба другая, Настасья Креславовна, а вот какая, этого понять пока не могу. — Он подошёл ещё ближе и смотрел сверху вниз, внимательно вглядываясь в очи-самоцветы, пытаясь прочесть в них ту самую просьбу. К горлу Настасьи подкатил ком. Перед очами от усталости всё плыло и голова толком не могла соображать, но она держалась и разумела лишь одно: не скрестив своих сил с силами северного колдуна, она его почти ненавидела. — Да кто ты такой, — прошипела она, вскину голову, — чтобы ко мне, к единственной дочери царской, в душу лезть? Колдавака северный? — заметив, как изменился взгляд Луки, Настасья поняла, что сказала лишнего. Откуда ни возьмись повеяло холодом. То ли этот колдовака нагнал, то ли от взгляда его так не по себе стало, но настасьина рука неосознанно мигом сжала рукоятку меча, готовая в любой момент вытащить из ножен и лезвие. — Я тебе, Настасья Креславовна, не колдовака, — её имя и отчество он выделил особенно, — я последний из волхвов владычицы Морены, колдовских дел мастер и почтения к себе тоже требую. Пока ты у меня гостья, а не я у тебя, — он отошёл от неё и направился к избушке на курьих ножках неспеша, сопровождаемый тяжёлым взглядом очей-самоцветов. Почти у самой лесенки он остановился и, будто что-то вспомнив, проговорил, задумчиво задрав голову к небу: — Ах, да, хоть гости и переходят грани дозволенного, переходить их не должен хозяин и, коль дело идёт к тому, что ни ты, царевна ясный свет, ни твой наречённый из леса владычицы никуда не денетесь, то милости прошу в избу мою пожаловать, наречённого своего проведать, — волхв ступил было на перекладину, как вдруг снова обернулся к Настасье и, смерив ту презрительным взглядом добавил: — Но ты в баньку-то всё-таки сходи, прежде чем в избу войти. А то знаешь, Настасья Креславовна, смердит от тебя недуром. Настасья вдруг поняла, что ей никогда так сильно не хотелось убить кого-то, как этого зазнавшегося последнего из волхвов Морены.