Воскрешая Анну К.

Лист плотной, изжелта-белой бумаги лег на плоскость стола. Перо точками разметило пространство на листе, затем тонкими линиями вывело профиль и фигуру преподавательницы. В пропорциях относительно стола и стены, намеченных пока лишь пунктиром, рост Анны Юрьевны выходил средним, силуэт двойственным: строгое платье, обнимающее в плечах и талии, уходящее в конус к низу, вопреки всей своей строгости, залихватски подчеркивало прелесть женской фигуры, ее хрупкость и силу, и то, как удачно сгруппировались атомы (шутка приятелей с физтеха о гармоничном и привлекательном телосложении). Пробежав по изгибам, перо чуть дольше задержалось на ключицах, заметных в неглубоком, но широком вырезе платья. Затем аккуратно коснулось высокой шеи, увенчало ее гордо посаженной головой, а голову возмутительно короткой стрижкой. Темные волосы едва ли имели полтора сантиметра длины сверху, а сходя от затылка вниз — и того меньше. Слегка заостряясь в отдельные перья над высоким лбом и на висках, изящно огибали уши. Справа общую симметрию стрижки нарушала косая, тонкая линия — пробор, выбритый с ювелирной точностью и знанием дела. У Анны Юрьевны отличный парикмахер! Секунду поразмыслив над сложной задачей, перо сменилось кисточкой белил, с не меньшей ювелирщинкой повторило подвиг стилиста и победно, под звук мысленных фанфар, вернулось к первоначальному состоянию. Тем временем, ничего не зная о виртуальной битве художника с парикмахером, Анна Юрьевна самозабвенно вещала о генах, путешествующих сквозь время и пространство. По ее версии некоторые гены выглядели автостоперами, в качестве «перекладных» использующими тела людей, растений, бактерий. Другие распоряжались целыми автопарками и так далее. Читая лекции, Анна Юрьевна всегда выглядела так одухотворенно, будто несла пастве благую весть. «А сегодня еще более, чем обычно. Не иначе как боженька ее коснулся» — едва слышно усмехнувшись кощунственной мысли, невидимый художник (или художница — ведь по шепоту сложно определить гендерную принадлежность) продолжили творение. Довольно точно перо очертило брови над большими серо-зелеными глазами, добавило выразительности подводкой, отметило ничем не примечательный нос и с удовольствием вывело очертание губ. Губы получились слегка приоткрытыми — поймали Анну Юрьевну на полуслове: — На самом деле альтруизм не противоречит дарвинизму, а прекрасно в него вписывается. В этом, кстати, состоит главная мысль опуса Ричарда Докинза «Эгоистичный ген». Все объясняется, если смотреть на жизнь не с точки зрения организмов, как мы обычно делаем, а с точки зрения информации. Жизнь действительно всегда действует в собственных интересах. Просто собственные интересы генов — живой информации, — не обязательно совпадают с собственными интересами организмов — машин для выживания этой информации. Гены — это не просто куски ДНК, а их последовательность, то есть конфигурация, то есть абстрактная информация, заложенная в материальном носителе. Одни и те же гены одновременно существуют во многих организмах, как файл может одновременно содержаться в разных устройствах. То есть под контролем одного и того же гена одновременно находится не одно животное, а все животные, у которых есть этот ген. В большинстве случаев генам выгодно, чтобы все подконтрольные им организмы думали только о себе: охотились на свою пищу, защищали себя от опасностей, производили максимум потомства. В типичных условиях это обеспечивает гену максимум размножения. Но бывают ситуации, когда гену выгоднее по-разному распределить роли между своими «машинами для выживания». Сложные сообщества муравьев и пчел — это как раз пример такого перераспределения: из одного и того же генома происходят солдаты и рабочие, заботящиеся о потомстве, а также половые особи, это потомство производящие. Если рассматривать каждого муравья в отдельности, то можно подумать, что солдаты и рабочие провалили экзамен по теории Дарвина и бессмысленно растратили ресурсы на производство собственных тел. Но с точки зрения генов они просто вспомогательные органы в целом крайне успешной машины.* Взгляд человека, управляющего пером, на время уступил место слуху — жаль, что нарисовать голос не представляется возможным. Уж больно приятен! «Можно, конечно, подвесить вокруг нарисованной Анны Юрьевны рой из нот — предположила мысль, но человек не согласился. — Еще чего доброго за новый штамм микробов примут — музыкальный! Ну в самом деле — плясали же отчего-то безумные толпы в средневековье, пока не падали замертво. Вот так походя найдена разгадка таинственной хореомании! Спасибо, Анна Юрьевна! Нобелевку поделим пополам! Черкнув несколько слов в конспекте, перо вернулось к рисунку, принялось за штриховку, создавая полутона — в аудитории полумрак. Висящий на стене позади Анны Юрьевны экран, светясь, награждал тенями всех и вся. Правда, их никто не замечал, как темную материю вселенной. Тени не имели лиц — лишь пляшущие очертания. — На этом мы с вами закончили курс, — окончательно развернувшись к свету спиной, Анна Юрьевна посмотрела на забитую до отказа аудиторию. Сегодня аншлаг. Больше пятидесяти пар глаз с разной степенью внимания, оценок, скепсиса или восхищения смотрели на Анну из полутьмы. Под их пристальным вниманием Анна даже на миг почувствовала себя чем-то вроде экзотической бактерии. — У меня есть вопрос! — выкрикнул кто-то нетерпеливый. Водоем студентов-архей заволновался. Словно колонии коснулась подводная струя, невидимая, но осязаемая, слегка всколыхнула шумовой фон — голоса, слова, обмен короткими фразами, а кое-где смешками. Анна Юрьевна безошибочно нашла взглядом источник возмущения. — Тимофей, неужели у вас остались вопросы после всего, что мы с вами пережили в этом семестре? — интонацией она особенно выделила «у вас» и «пережили». Тима Гуриев был восходящей научной звездой в потоке новобранцев, а еще он был стройняшкой-симпатяшкой. Высокий, волнительно-тонкий, с копной русых волнистых волос, красиво спадающих на высокий лоб, нежными чертами лица, словно списанными с римских полотен, Тимофей бредил микромирами и микробиологичкой, но при этом был так искренно трогателен, что легко занял нишу всеобщего любимца. Одним словом, на Тиму Гуриева никогда никто не сердился, даже когда тот не стеснялся в поступках и выражениях. Гуриев поднялся. — Вы нас бросаете? — спросил он. Фраза прозвучала обвинением и добила контрольным: — Это правда? Вода студенческого внимания покрылась рябью средних размеров. Никто не понимал, о чем речь, и все принялись переспрашивать друг у друга. Анна Юрьевна, не изменившись в лице, стала еще интереснее. Она как-то мгновенно и удивительно приобрела нечто ядовитое. Перо художника озадаченно замерло — «как изобразить невидимый яд?» — Вы не дали мне договорить, — строго и даже холодно ответила Анна Юрьевна. На Тиму уже оглядывались все студенты и студентки. Кто-то вполголоса пошутил, другие захихикали, и только любимчик-Тимофей, бледнея, не сводил огненного взгляда с женщины своей мечты. В амфитеатре аудитории он казался еще выше, чем был на самом деле. Анна Юрьевна гордо подняла голову, уравнивая шансы. В универе даже уборщицы знали, что студент первого курса Гуриев Т. безнадежно влюблен в преподавательницу. Однако, это не уменьшило холода в голосе Анны Юрьевны. — Я не успела сказать, что вы осилили не только последнюю лекцию в этом году, но также мою заключительную. Всем вам желаю успехов в дальнейшем пути. Вы замечательные, неординарные и очень умные. Ариведерчи, господа! «Господа» на все лады с воодушевлением повторили громкое слово итальянского происхождения. Многократное сочетание звонких «р» и «ч» сложились в оригинальные аплодисменты, под звук которых Анна Юрьевна удалилась в смежный с аудиторией кабинет. Эпоха закончилась. Народ стал собираться, потянулся к выходу. Кто-то обсуждал планы на вечер, кто-то предстоящие тесты. Уход Анны Юрьевны сам собой упал в «маловероятные непроверенные факты», не требующие обсуждения. Что, однако, не утешало Тима. Зато его взялись утешать друзья. — Да ладно тебе! — Синичкин похлопал Гуриева по плечу. Фомин припомнил жизнеутверждающую и заезженную фразу о всепроходящем. Девушки друзей подтянулись с сочувствием. Правда, довольно своеобразным. — Нет, ну ты видела? Она же его специально провоцировала! — активно призывала всех в свидетели Маша Левчина, светлая во всех отношениях девушка: светлые помыслы, волосы, серо-голубые глаза и предпочтительные тона в одежде. На все в мире она смотрит по-детски восхищенным взглядом, кроме Анны Юрьевны. Вернее, здесь дилемма — с одной стороны преподша восхищает Машу знаниями и внешностью, с другой — оскорбляет пренебрежительно-провокационным отношением к Тиме Гуриеву. — Жаль, что никто не додумался снять на телефон. С этим в суд идти можно! — заключила Маша. — Или на хуй! — неожиданно отозвалась Вера Гогилава. Компания мгновенно примолкла, уставилась на очень стройную (злопыхатели сказали бы — жилистую) жгучую брюнетку с орлиным профилем, необычайно низким, глубоким голосом и взрывным характером. Вера походила на оголенный нерв, поэтому никогда не могла пропустить мимо что-то важное — реагировала моментально. К тому же она старше Маши, Тима и их компании на целое высшее образование — в биотехнологию пришла после журфака, каким-то извращенным способом осознав в себе смену профориентации. Спорить с Верой бессмысленно и даже опасно — не закидает аргументами, добьет сарказмом. Маша и не решилась. Обиженно надув губы, демонстративно спряталась за Синичкина, который тоже не нашелся что ответить. — Перестаньте, — тем временем Тима продолжил собирать свои два конспекта и три разноцветные ручки. Вера усмехнулась. Вычеркнув из внимания Машу и Тима, поймала на побеге другую сокурсницу, ради которой, собственно, и оказалась в этом секторе аудитории. — Свиридова, погоди. Твое мнение нужно. Профессиональное, — Гогилава многозначительно посмотрела на Ульяну. Во-первых, потому что на более-менее значимых людей Вера всегда смотрела многозначительно, а во-вторых, Ульяна не вчерашняя школьница, а тоже пришла на факультет за второй «вышкой». Правда, в ее случае смена профессии еще более оригинальна. Машинально оглянувшись на озвученную фамилию, Ульяна остановилась. Одного роста с Гогилавой, она была шире в плечах — про таких иногда говорят «широкая кость», казалась крепче. Такими греки рисовали Афину Палладу и Артемиду Охотницу. Только имея фигуру олимпийской воительницы, Ульяна вместо хитона и плаща носила современные свитшоты и брюки. Гречески-божественных кудряшек тоже не наблюдалось — светлые прямые волосы Уля собирала в короткий хвост, щит и меч оставляла дома. Не обращая внимания на вечно шумных Машу, Тима и компанию, Свиридова хмурилась какой-то своей мысли. Возможно, тоже вдруг запереживала по поводу ухода Анны Юрьевны, а может быть, миллион других причин заставили сердито свести брови, как бы спрашивая, «что за нафиг?». Обращение Веры частично вывело Ульяну из задумчивости. Подняв глаза на нетерпеливо жгучую брюнетку, Свиридова кивнула «ну, идем» и, достав из кармана смартфон, влилась в поредевший поток. Вера двинулась за ней. Маша проследила за обеими настороженным взглядом. — Камон. Она просто токсик, — запоздало отреагировал Вадик. — Да нет, — ответил Тима. — Вера экспрессивная, но она за правду. У нее тетя учительница в школе, так там постоянно кто-то что-то снимает на телефон и в интернет выкладывает. Не обижайся, Маш, — Тима, как мог мягко, улыбнулся подруге, что растаял бы даже айсберг. — Хочешь, я за нее извинюсь перед тобой? Ответная улыбка Маши была как игра плохой актрисы. Они с Тимой явно что-то скрывали от компании, но у Тимы получалось в разы лучше. — Ты откуда знаешь про Веру и ее тетку? — спросил Вадик. Когда в последних рядах спускались вниз. — Ребят, я задержусь, — перебив, предупредила Маша, кивнула в сторону закрытой двери, за которой скрылась Анна Юрьевна, и вновь продемонстрировала посредственные актерские способности — выразительно вздохнула, — надо. Её вздох мог означать все что угодно, начиная от безответной любви и заканчивая вопросами по предстоящему тестированию или даже уточнением, вроде: «вы действительно хотите нас покинуть? Why? ¿¿Por qué? Почто?!» — тем более, что в акцентированном стаккато Маши это звучало бы весьма эффектно. Но парни не стали расспрашивать и уточнять. Надо так надо. — Спишемся, — уточнил Тим. Вадик многозначительно подмигнул.