Роковые дни

Пожелтевший листок, что до этого никогда не был сдут ветром, переворачивался. Оказывается, это была целая «тетрадь» с нотами для различных песен. Клавиши пианино опускались и поднимались. Педали внизу делали то же самое, а старый черный круглый стул неприятно поскрипывал. Но никого не было видно. Что-то - вернее даже кто-то - играл. Вдруг воздух сверкнул, и лишь на секунду химик заметил янтарные глаза. Они смотрели на ноты. «Она…» — художника охватил еще больший страх, когда он понял, что сейчас находится в одной комнате с девушкой (?) из легенд. Давление тела Сяо не давало свободно двигаться. Но и оставлять друга здесь было ему не по зубам. Альбедо больше не оставит беззащитного человека, как когда-то - по случайности - он сделал это с сестрой. Музыка била по сознанию. Каждый бас отдавался смешанными чувствами тревоги, страха и потери рассудка. Он смотрит на дверь, на писателя и изо всех сил приподнимает второго. Как только его ноги оторвались от земли, химик медленно начал идти, скорее даже добираться - до выхода отсюда. В проеме вдруг появился Кадзуха, а за ним и Венти, чье лицо выражало явно не лучшие ощущения. Все слышали эту «мелодию смерти». Даже философ, но намного тише и спокойнее (?), чем остальные. — Альбедо! — пепельноволосый бросился к сожителю, думая, что можно и нужно сделать. — Альбедо, опусти Сяо, выбирайся сам… — Я н-не могу так… — выпалил блондин, даже не поворачиваясь к Кадзухе. Все, что у него было в голове: дверь и выход. Свобода. Отсутствие влияния девушки. Сзади послышался какой-то смешок, заставивший сердце пропустить удар. От страха, конечно. — Давай я возьму его! Что вообще с Сяо? — Т-ты слаб… — каждый шаг давался все тяжелее и тяжелее. Проем казался все дальше и дальше. Свет становился все тусклее и тусклее, тьма была готова заглотить с головой. Но он боролся. Нет, только не сейчас. Он не будет сдаваться именно сейчас. Именно сейчас художник - сильный человек, который вновь чувствует ответственность за жизнь человека. Венти ближе, а значит и выход из музыкального зала. Он переступает этот порог, Кадзуха сразу захлопывает дверь. Слова этот женский смешок. Музыка… не становится слабее. Кажется, Альбедо понял, что был глуп - ведь она имеет безграничную власть над территорией и инструментом. Музыкант отдаляется, понимая, что мелодия и его сейчас заставит пасть на колени. Мир вокруг темнеет. Философ что-то постоянно говорит, груз в виде Сяо становится невыносимо тяжелым. Ноги больше не держат. Неужели это - конец?

___

Парень стоял на ватных ногах. Руки держали гладкую деревянную стенку. В нос бил аромат цветов, что казался невыносимым. Тишина вокруг убивала также, как и одиночество. Он тут один. В этом огромном здании, что предназначено для явно большего количества людей. На белую ткань падает слеза. Первая, вторая, третья. Подросток плачет, но не чувствует ничего. Внутри пусто. Хотя нет, есть кое-что - вина. Огромное чувство вины, что съедает изнутри. Он моргает очень редко. Этот взгляд небесно-голубых глаз смотрит на ее умиротворенное лицо. Светлые распущенные волосы, бледные губки… И эти ужасные ссадины и синяки на нем. Организм перестал работать, а потому и восстановительные функции не работают. Она одета в чистое, новое и такое простое платьице. Сестра. Кли. Девочка в красном. Кто угодно, он узнает ее при любом прозвище и упоминании. Почему не смог уберечь? Мать всегда говорила: «Проводи время с сестрой. Когда-нибудь ты захочешь, а уже будет поздно.», «Забери Кли… Не хочешь? Ладно… Но запомни: когда-нибудь ты захочешь забрать, а забирать уже будет некого», «Поиграй с сестрой… Не хочешь? Поверь мне, когда-нибудь станет слишком поздно». Он не думал, что «поздно» настанет так рано. Ощущение, будто Альбедо приготовили на костре, съели, переварили и вывели с помощью рвоты. Эта пустота медленно заполняется таким колющим и паршивым чувством. Смерть. Он смотрит на тельце девочки, на ее раны, понимает, кто это сделал. Гнев. Он оглядывается по сторонам и снова смотрит на ее лицо. Месть. — Это будет твой конец, Скарамучча. — он отрывает взгляд от мертвой сестры и понимает свой смысл жизни. — Я найду тебя. Ты поплатишься за все.

___

Он смотрит ей вслед. Пшеничные волосы переходят с плеча на спину, на белое легкое платье. Легкая улыбка и она вновь отворачивается и смотрит вперед. Грусть и тоска накрывает обоих, но воспитательница не подает вида. Они оба не верили, что время их расставания придет так рано. В голове Сяо вертится мысль о том, что она обещала тогда. Он видит такой же браслет, как и у него, у нее на запястье. Это вечное напоминание об их встрече и столь теплых отношениях. Люмин оказалась для мальчика спасением. Над ним переставали издеваться другие ребята, она заботилась о нем больше всех, всегда выслушивала и поддерживала. И обещала делать это вплоть до выпуска ребенка отсюда. Но такого не произошло. Вот, ему 12, а она уже уходит. В других комнатах более старшие ребята, которые с возрастом стали еще более жестокими. Было страшно идти к ним. Потому он просто смотрел на то, как за светловолосой закрывается дверь. Снова его покидает понимающий и близкий (?) человек. Сначала мама, отец, что решил отказаться от него, а теперь и Люмин… снова одиночество, снова он закроется в себе. Ведь рассказать ничего больше некому. Бездействие других воспитателей убивает еще больше. Всем все равно. Они уже не любят свою работу. Но ведь это не дает им право так спокойно относится к насилию над ребенком, их подопечным. «Это несправедливо…» — думает Алатус, разворачиваясь и смотря на лестницу на второй этаж, где находились спальни. — «Мир невозможно избавить от несправедливости… Тогда я сам создам такой мир, в котором все будет справедливо!» — в глазах промелькнула решимость, и он направился в свою комнату, прокручивая в голове любые возможные идеи для рассказа. — Бумага переживет все.

____

Донельзя тяжелые веки открываются. Яркий свет на несколько секунд ослепляет.