Роковые дни

***

Сквозь достаточно громкую музыку, которую играл Венти, послышался шум. Он был еле слышен, но привлёк внимание музыканта и девушки. Темноволосый резко останавливает игру, чувствуя нарастающие тревогу и страх. В появившейся тишине вновь слышится шорох с первого этажа. Оба, - Аяка и Венти, - уставились на проход в художественную часть, ожидая чего-то, но в то же время надеясь, что ничего не произойдет. Подростки прислушиваются к каждому звуку: шагу, вздоху. Они также слышат и собственное сердцебиение, что было явно ускорено. Секунда, пять, десять. Девушка первая «выходит» из оцепенения и решает что-то делать. Она медленно, осторожно и настороженно прошла глубже в музыкальный класс, стараясь не издавать ни шороха, и закрыла до жути скрипящую дверь, «ловя» новую порцию страха и тяжести в груди. Судя по продолжению шума с нижнего этажа, их «гость» либо не услышал характерный для старой дверной петли звук, либо проигнорировал его. Ребята переглядываются и в унисон облегченно выдыхают. Страх медленно, но не до конца, исчезает.

***

День подходил к логическому концу. Солнце давно скрылось за горизонтом, холодный ветер врывается в дом из открытого окна спальни. Стрелка часов перешагнула одиннадцать часов. свист чайника, Альбедо практически мгновенно выключает газ, чтобы ненароком не разбудить уже спящего Кадзуху. Напряжённый вздох со стороны обеденного стола, блондин разливает кипяток по чашкам, сахар начинает растворяться в воде, что красится в тёмный оттенок чая. Бледные пальцы осторожно берутся за фарфоровую ручку, перенося посуду с горячим напитком на стол. Художник придвигает одну из чашек брюнету, переводя на него холодный взгляд — Я слушаю. — с некой строгостью поговорил Альбедо, присаживаясь напротив. — Эм… — Скар нервно сглотнул, ощущая эту тяжёлую атмосферу. — Ну… — Не тяни. — прервал его блондин, буквально съедая взглядом. — Сам же позвал поговорить. Темноволосый никак не мог собраться с силами и сформулировать хоть одно предложение. Совесть заставляла сделать хоть что-то со своим положением, не молчать сейчас, «искупить» вину в общем. Но как? Да и окончательное решение зависит от второй стороны - Альбедо. Конечно, он тоже человек, на которого можно надавить, попробовать манипуляции. Но помогут ли такие методы? Успокоят совесть? Навряд ли. Остаётся говорить искренне. Но поверит ли художник? — Я бы хотел… — наконец прервал тишину Скарамучча, но не решаясь поднять взгляд. — …извиниться. — За что? — состроив удивление спросил блондин, отпивая чай из чашки, тем самым обжигая вкусовые рецепторы языка. — За…- вдруг замялся брюнет, думая, как лучше сказать. — Кли. — А, это… — художник бессознательно сжал руку, что была под столом, в кулак, но на лице - холод и спокойствие. Он не хотел говорить на эту тему. За день, что он провел в одиночестве в тишине леса, он многое для себя решил. — Забей.

***

Темные дорожки небольшого парка. Они слабо освещаются уличными фонарями. Тусклый свет теплого оттенка - все на что они способны. Негромкий треск сверчков, холодный осенний ветер, шелест оставшейся листвы. Парень «наматывает» круги по этому месту, полностью погружаясь в свои размышления. В руках достаточно старые бумаги. Потоки воздуха пытаются выбить их (бумаги) из рук, но он крепко удерживает их. Кое-где даже появились легкие изгибы от столь сильной хватки бледных пальцев. Писатель наконец останавливается, поднимая голову в небо. Звезд совсем не видно из-за темно-серых облаков, лишь растущий полумесяц сверкает белизной. Сяо «падает» на лавочку, что как раз была по левой стороне, и откидывается на спинку, закрывая глаза. В голове полная путаница, кажется, словно все мысли кипят в кастрюле и совсем скоро газ взорвется. И вина всему - банальная лень и невнимательность, желание закончить побыстрее. Ведь было бы намного продуктивнее, если бы один недостающий и самый важный кусочек пазла тоже был сейчас в руках Алатуса. Он обреченно вздыхает, выпрямляет спину, открывает глаза и разворачивает свернутые документы. «Профиль ребенка №11037» - гласил заголовок.