Х — третья буква с конца

Моё имя – Х47.610071.15.122910-78-12.12.36-19.48. Первые шестнадцать цифр означают точное место моего появления и проживания сейчас; две цифры после - номер эксперимента; следующие шесть – точную дату, а последние четыре - точное время. Место живописное, но мрачное: повсюду непроходимый лес, сухие кроны деревьев напоминают мне ржавый металл; само место на скале, следовательно, выйдя на крышу можно увидеть одни камни; они часто осыпаются на эту самую крышу. По первому свойству камня: он хорошо проводит тепло, потому в горячий жаркий день в месте может становиться душно от высыхающей влаги, но таких жарких дней здесь не бывает. Следовательно – по второму свойству камня – здесь всегда очень холодно и сыро, и дерево гниёт. Потому в месте сделано всё из железа и чугуна, а приборы и колбы держатся в меди; подобных сплавов здесь много, но я уже заглядываю внутрь. Снаружи кроме леса есть речка: я её видел лишь раз, но часто слышу, как она бурлит и выливается из берегов после дождя в конце марта. Тогда же начинает таять снег. Иногда, после того, как он растает, он выпадает с неба снова и так бывает по нескольку раз. Это связано с тем, что в месте бывают перепады температур – иногда они до того сильные, что снег выпадает в виде льдистых белых маленьких сфер и они громко стучат по стёклам и бьют деревья. Кажется, что всё. Место наше скромное, укрытое камнем и за ним тоже камни; вокруг непроходимый лес, где часто ухают совы. О номере мне говорить нечего, как и о дате: я ничего не помню и могу обмануть. Метеорологические сводки говорят, что в тот день и подобные ему дни до и после мог идти снег; и скорее всего сугроб уже лежал. Время, когда я впервые увидел место, было позднее, но очнулся я уже днём: необычайно светило солнце и всё было залито им. Я помню своё первое суждение: здесь всегда светит солнце и всегда очень холодно. Я сказал это вслух и зубы мои стучали. А потом я поправился: здесь сейчас светит солнце и сейчас очень холодно, потому что солнце не всегда должно греть. Люси мне очень улыбалась: у неё красивые ямки на щеках и острый подбородок. В этот день случилось необычайное - так она восторгалась мной – а я смотрел на неё, на её каштановые волосы в пучке, на её серые глаза и на её уши, и не мог отойти и оценить красоту места. Солнце будто растекалось холодным воском по небу и играло с волосами Люси (я присматривался к серебряным прядям в них, похожим на паутинки). Я любовался её широкой улыбкой. Более такого солнца и такой улыбки я не видел, потому тот день и был особенно необычаен, в отличии от всех других дней рядом с Люси. Теперь надо сказать и о Люси, но важной информации о ней я знаю крайне мало, и для краткости первой записи напишу о ней позже, потому что придётся писать одними суждениями. Люси мне сказала писать здесь всё, абсолютно всё, что я замечаю подле себя и внутри себя. Со вторым пунктом мне надо работать подробнее, потому как я совершенно не понимаю, к своей порочности, что она подразумевала под «внутри себя». Этот журнал она не будет читать, и я могу здесь писать небрежно, чертить схемы и диаграммы. Люси и сама ведёт много таких журналов, но о них я скажу в следующих записях – они будут все про Люси.

***

Анализируя себя, я могу ссылаться на повседневный опыт, перечень ежедневных задач, доверенных мне, и в заключении подытоживать это записями Люси в Исследовательском-экспериментальном журнале – она мне его подарила, и каждый вечер я его перечитываю. Я не могу объяснить это, но сейчас я это делаю, чтобы в кратком виде перевести сведения в свой журнал и написать всё цельно и понятно. Я высок ростом и плотной комплекции. Каждое утро выходя из нижней комнаты, мне приходится нагибаться, поднимаясь по винтовой лестнице. Проходя по узким коридорам подвала, где я провожу ту часть дня, в которой Люси спит, я сжимаюсь в плечах, чтобы ничего не задеть. Люси писала ещё в самом начале, что вероятнее всего это будет мой самый большой недостаток – неуклюжесть и неповоротливость. Также она опасалась, что я буду совершенно неспособен к письму и счёту. Это было потому, что предназначался я для тяжёлых работ, с какими Люси справиться не может: перенос оборудования с этажей, уборка снега и помещений, принос воды с речки, ремонт по необходимости. Я очень способен ко всему этому и даже сверх меры. Это выделяет меня среди её остальных, менее удачных экспериментов. Также у меня высокая мозговая активность и хорошая наследственность. Руки у меня плотника – они массивные, с коричневато-зелёной кожей, бугрящимися венами, мозолистыми ладонями и большими пальцами; Люси может своей ладонью обхватить только один. Ногтей у меня нет, в следствии этого я не чувствую боли, когда забиваю в них гвоздь или попадаю лобзиком по пальцам, и легко пришиваю их себе сам. Часто у меня остаются кончики нитей в коже, они торчат и немного мешаются (в следствии плохой успеваемости в мелком, аккуратном, требующем развитой моторики труде), и иногда я накручиваю нитки на палец и непроизвольно подёргиваю их – этого я тоже объяснить не могу. Туловище и плечи у меня тоже широкие. Ударив по боку, я чувствую плотную массу, как у мешка с дёрном. К вечеру он может размякнуть и стать очень мягким, как только что намешанное тесто. Это незначительный брак: ткани туловища уже стали расслаиваться, когда Люси их использовала. Бёдра у меня узкие, а ноги очень тонкие: от того, наклоняясь к воде слишком низко, я ненароком отскакиваю. Большая гладкая голова вся в шрамах и серо-бурого цвета; огромное туловище на узких ногах нечеловеческого лилового оттенка, будто всё в гематомах. Это второй мой главный недочёт и Люси очень любит над ним подтрунивать, несмотря на то, что именно из-за него я вышел нескладным и, в общем-то, весьма неудачным. Она так смеялась, что переходила на хрип и казалось, что зовёт меня; и говорила, чтобы больше я к речке так не наклонялся, иначе распугаю всех рыб. Я едва устоял на ногах: они как пружины дёрнулись подо мной в разные стороны, выгнулись пресловутой «Х».

***

В заключении первой записи я снова скажу о своём имени, ведь обделил вниманием букву. О ней ничего не сказано в Исследовательском-экспериментальном дневнике Люси, поэтому тут лишь моё суждение и её собственные слова: я концептуальная победа над всякой евгенической ересью, супротивно тому я практическая безнадёжность.