Х — третья буква с конца

Уже вечер, поздний, а в нижних комнатах вечер всегда — Люси строго нарекла мне не жечь свечи, поэтому пишу я в кромешной темноте. День был обычный, донельзя похожий на все другие — имеет ли практическую ценность описывать его, чтобы отобразить в журнале что именно я считаю «обычным» или нет — не могу сказать точно, однако раз журнал всецело мой, то и записывать я буду только то, что хочу записать в эту минуту. День был обычный. Я — тоже. Я хочу писать о Люси. Люси сегодня была особенно энергичная и прыткая: я не успевал замечать, как она мелькала то в одном углу, то в другом, и всегда с чем-то в руках — колбами, кипами, инструментами. Я переминался с ноги на ногу, иногда отходя от этого рыжего вихря непрерывной кинетики, остерегаясь быть сбитым. Рыжий вихрь — потому что её каштановые волосы, попадая под утренние лучи, перенимали этот оттенок — оттенок солнца. Отмечу издалека два факта — один, подмеченный ещё давно, и другой, обнаруженный сейчас. Первое — я всегда мог уловить малейшую перемену в настроении Люси, как и в погоде. Возможно, каким-то образом эти две функции связаны. И в тот день, несмотря на солнечную, редкую для этого места, погоду, Люси была в гневе, и гнев этот не отпускал её до конца нашей сегодняшней встречи — когда она, хлопнув дверью, оставила меня в нижней комнате, перед тем сделав выговор за свечи. Её очень злила моя «привычка» подражать ей — даже сейчас, когда я с её указания начал вести журнал, мне отчего то не хочется это делать… Потому что тоже самое делает Люси. Это и есть то второе, бесспорно иррациональное — мне тяжело макать перо в чернила и выводить эти буквы, хотя целый день я поднимал более тяжёлые грузы. Я постоянно хочу оставить эту страницу незавершённой. Я этого не делаю, потому что сначала — запись, потом — Исследовательско-эксперементальный журнал, а без него я уже не засыпаю. Но возвращаюсь к Люси. Я перечитал предыдущий абзац. В течение дня я думаю только вечером, когда принимаюсь заполнять свой журнал. И обычно здесь приводятся мысли, зашедшие опосля, однако этот рыжий вихрь всё ещё рвётся у меня перед глазами — уже не греющее солнце, а танцующий пламень, и я вижу, особенно ярко здесь, в темноте, как будто на самом деле я в самом углу камина, один… Могу ли я сделать вывод, что я видел и запомнил его ещё утром? и тогда из этого выходит, что я — необычный, и день, вследствие, тоже? это есть то «внутреннее», что надо записать, или бессмыслица? Я непременно спрошу об этом завтра. Так вот, Люси была активна и зла, и за день я не произнёс ни слова. Эта нескончаемая злость как будто и была двигающей силой. Она делала записи и иногда зачитывала вслух, но я только кивал на них, всякий раз отводя взгляд, когда замечал, что зачитывает она их не мне. Я ничего не понимал, потому что не думал, и сейчас мне это кажется упущением, потому как я совсем ничего не запомнил. Стоит отвлечься и написать то, что я о ней знал до сегодняшнего дня и, наверное, в последний раз так далеко обернуться во времени, иначе этот журнал потеряет всякий смысл. Люси появилась безусловно раньше меня; это в описании не нуждается — я появился, когда она уже была. Люси умнее меня — это тоже понятно. У Люси много книг. Люси любит записывать в журналы и Люси не любит темноту; затемно, когда я завершаю работу снаружи, я вижу, что в башне, под самой крышей горят окна. У Люси часто меняется настроение и бывает, что в течение одного дня она может быть очень смешливой и постоянно надо мной подтрунивать, а уже позже от этого не остаётся и следа: на её лбу пролегает тяжёлая хмурая морщина, а губы недовольно сжимаются и более она не говорит ни слова. Эта переменчивость всегда мне казалась в ней самым отличительным свойством. Ещё в первый свой день я понял, что она — другая. Есть лес, есть горы, есть камни, есть стулья, есть свет, а есть Люси и эти понятия находятся на абсолютных параллелях. Чугун всегда твёрд. Вода всегда жидкая. Трава всегда зелёная. Люси не зависит от обстоятельств в данный момент и даже в теории — её нельзя расплавить, заморозить, сжечь, Люси изменчива сама по себе. Она и хрупка и всесильна одновременно — будет ли твёрд чугун, способный от малейшего тепла растечься, и найдётся ли прок от нетающих ледников?

***

И то, что было сказано выше, возносит Люси на недосягаемую высоту надо мной и неживыми существами. «Х — чистый младенец, ему либо нравится, либо не нравится. Он не будет высказывать недовольства или хвалы, пока хозяин не спросит. Он не будет плакать или смеяться. И мсье Л., и весь ученый свет не прав — это в высшей степени гуманно»