Go little rockstar

      Чифую, хоть и согласился прийти на концерт друзей, совершенно не знает, чего от этого всего ожидать. Тяжёлая музыка никогда не была его фаворитом — может, какая-то конкретная песня и западала в душу, но исключительно из-за того, что он стаскивал её из плейлиста Баджи раньше.       Сейчас Баджи больше нет рядом с ним. Но есть Готика и Пауэр, позволившие ему подождать начала концерта в гримёрке с ними.       — Береги уши, Мицуно, — фыркает Готика, завязывая волосы в хвост, — сегодня сплошные сольники Пауэр. От них оглохнуть можно. И заодно потерять веру в человечество.       — Заткнись, Готика! — счастливо хохочет Пауэр, носясь туда-сюда по гримерной, явно слишком окрылённая первым настолько крупным концертом, чтобы полноценно ссориться с братом и наконец-то определиться с аксессуарами к образу. — Мы открываем концерт любимой песней!       — У тебя все песни любимые, идиотка.       — Но эта — наша любимая, идиот!       Готика что-то хмыкает на своём любимом мудаческом диалекте, но не спорит в открытую — очевидно соглашается. Чифую до этого успел мельком переброситься парой слов с остальными участниками их небольшой группы, и, судя по тому, как они воодушевлены не меньше главных звёзд… со словами Пауэр согласны все.       Пора уже в открытую признаться, что она невероятная.       Иначе ведь в местном клубе не собралось бы столько народу, иначе Пауэр не смотрелась бы настолько правильно на сцене.       Остальные сами сказали, что собрать группу было инициативой Пауэр. Пусть Готика думал об этом, пусть давно играет, но всё было баловством, пока Пауэр не переехала в Токио и не перевернула их жизнь с ног на голову.       Возможно, жизни не только брата и его друзей.       Сцена — место абсолютного господства восходящей рок-звезды; убедившись, что время начинать, группа начинает.       Чифую помнит — Пауэр говорила, что первая песня это её любимый пауэр-метал. Начало хоть и кажется чуть затянутым, но не так долбит по ушам, как представлялось — звучит чертовски энергично, под стать самой Пауэр, что расхаживает вдоль сцены, пока остальные играют, словно настраивается.       Но всё совершенно меняется, когда Пауэр наконец-то начинает петь в неспешной манере:       — May I take you higher? — голос у неё глубокий, вкрадчивый, совершенно не похож на обычное веселье, заставляя мурашки пробежать по коже от такой резкой смены и посыла самого текста. — Feed well your desire.       Пауэр не смотрит на зал — смотрит на свою группу, словно в зале никого, кроме них и их общей мечты нет.       — We won’t be forgotten, — Пауэр мимолетным, но чертовски интимным жестом касается спины Готики, пройдя мимо него, и Чифую, пусть не знает о них всё, понимает, почему эта песня у них любимая — это их личная клятва друг другу, — foes left slain and rotten.       Пауэр наконец-то разворачивается к залу — и Чифую готов поклясться, что впервые видит её… такой. Такой — серьёзной, без своего ребячества, с самоуверенной улыбкой и ярко горящими глазами, словно она — самая настоящая звезда вечера. Даже не так — полноценная рок-звезда.       — I will have my way as once before, — ухмылка лишь ещё заметнее расползается на чёрных губах, и серые глаза Пауэр, густо подведённые, в приглушенном свете на сцене, словно мистическим блеском, делая и без того яркую девушку лишь ещё притягательнее. — Others stand in awe can’t scorn at all.       Чифую совершенно не удивлён, что зал оказывается достаточно заведённым от вступления этой невероятно харизматичной солистки, чтобы начавшийся припев голосить вместе с ней, хотя раньше никто не слышал про Пауэр. После этой попытки сорвать вместе с ней голос — точно запомнят надолго.       — Fulfill my dreams until I’m cured, — заканчивает припев Пауэр и на короткое мгновение, в которое звучат важные для неё слова, прикрывает глаза.       И мимолётная грусть тонет в долгожданных лучах славы — вряд ли кто-то придал значение тому, как Пауэр выделила для себя эту строчку.

🎶🎶🎶

      Пауэр с довольным и громким визгом вваливается в гримёрку, давая понять, что то спокойствие и уверенность, что были у неё на сцене — умелый блеф. Она всё та же чрезмерно активная и перевозбужденная из-за удачного выступления Пауэр.       Чифую семенит за ними, неуверенный в том, что может разделить с ними этот момент, но Пауэр сама потащила его за собой, схватив за ладонь — выбора не осталось. Да и Готика, хоть всегда найдёт чего бы такого сказать, в этот раз кажется не менее довольным — даже улыбнулся наконец-то, хотя всё время, сколько они знакомы, давал повод думать, что он не умеет.       — Ты даже ничего не испортил мне! — весело хохочет Пауэр, кидаясь с объятиями на Готику, что неловко хлопает её по плечам, но не отгоняет.       — Удивлён, что ты ничего не испортила.       — Я рождена стать рок-звездой! Папа мной точно гордится! — агрессивно-любвеобильно потрепав Готику по спине, Пауэр отскакивает к Чифую, и он заражается её настроением, не видя в этом ничего плохого — в отличие от внезапно переменившегося Готики.       — Может, хватит уже? — раздраженно вздыхает Готика.       — Что? — переспрашивает Пауэр, останавливаясь на полпути к Чифую и оборачивается на брата. Она всё ещё улыбается, но уже натянуто — явно понимает, к чему ведёт Готика. И ей это не нравится. Совершенно.       Чифую напрягается, понимая, что дело далеко не в чрезмерной радости и эмоциональности. Дело в чём-то сокровенном, личном.       В том, что он прекрасно понимает.       — Говорить так, словно он всё ещё жив, — шипит Готика, и Чифую замечает, как всем телом напрягается Пауэр, застывая, — дядя Джаспер всегда тобой гордился, ты это знаешь. Но он бы гордился тобой ещё больше, если бы ты наконец-то отпустила его смерть, не приплетала бы его в любой ситуации и жила дальше. У нас наконец-то всё наладилось!       Пауэр крепко сжимает руки в кулаки так, что белеют костяшки; Чифую не уверен, чего в ней сейчас больше — желания разрыдаться, судя по дрожащим губам, или желания дать Готике по лицу.       — Закрой свой рот.       — Я думал, что ты наконец-то отпустила его, раз вчера попросила отца свозить тебя на кладбище, — Готика щурится, игнорируя вмиг испортившуюся атмосферу между ними, — думал, раз мы приблизились к нашей мечте, то ты начнёшь жить для себя, а не дяди…       — Закрой. Свой. Рот! — Пауэр резко подскакивает к брату, приставая на носочках, и если в обычное время их разница в росте кажется комичной, то сейчас — ни разу. — Ты нихрена не знаешь! Ни-хре-на! Не тебе меня учить жизни!       Пауэр нервно разжимает руку и хочет уже замахнуться, но сжимает губы в тонкую полоску и отворачивается, выскакивая из помещения.       На мгновение повисает тишина, которую ни Готика, ни Чифую не решаются нарушить. Чифую и вовсе чувствует себя так, словно подслушал за семейной ссорой, в которую не имел права вмешиваться.       Но он соврёт себе, если скажет, что не подозревал о происходящем. Было слишком много намёков на истинную причину, по которой Пауэр перебралась в Токио.       Потому Чифую не может просто сделать вид, что ничего не было.       — Ты… ты не думаешь, что это было слишком грубо? — Чифую поджимает губы. Хочется пойти за Пауэр, хочется утешить её — он ведь понимает, каково это, когда умирает отец.       Но… но может он сделать хоть что-то для неё, если даже её двоюродный брат бессилен?       Готика устало вздыхает, проведя ладонью по лицу. Колеблется, прежде чем заговорить, словно до последнего не уверен, что стоит просвещать кого-то в их семейные проблемы:       — Отец Пауэр… дядя Джаспер умер около года назад. Рак. Пауэр… до последнего верила в лучшее, хотя ей сразу сказали, что прогнозы не лучшие. И ты же знаешь её, она просто инфантильная дура, так что после похорон заявила, что вместо отца станет рок-звездой, как он того и хотел, а матери заявила, что семья помешала ему исполнить свою заветную мечту и уехала к нам. Мы пытаемся её поддерживать, но, — Готика устало вздыхает, лохматит волосы, давая понять, что ему тяжело говорить, и Чифую впервые видит его настолько обычным, без образа мудака, — блять, Чифую, у меня уже нервы сдают, когда она говорит о дяде Джаспере так, словно он всё ещё жив. Он был мне как второй отец, я тоже скучаю, но это не повод зацикливаться на том, что уже не изменить, понимаешь?       Чифую понимает. Конечно же он понимает — не может не понимать после стольких потерь.       Сам он слабо помнит отца — он умер, когда Чифую был ещё маленьким, но помнит, как часто плакала мама после похорон. Он не представляет, насколько должно быть больно, когда человек, который воспитал тебя, дал всё, что имеет сам, умирает на глазах.       Чифую понимает Готику. Пауэр… должна двигаться дальше, как бы не было больно. Побег от правды — не панацея.       Но не менее ясно он осознает, что смерть близких так просто не забывается.

🎶🎶🎶

      Пауэр быстро находится на лестничной площадке — между четвёртым и пятым этажом.       — Раньше я часто сидел здесь со своим лучшим другом, — делится Чифую, садясь рядом с Пауэр на лестнице, на две ступени ниже, — мы могли проболтать с ним до утра, пока наши матери не загоняли нас домой.       Пауэр шмыгает носом, не поднимая взгляд на него. Закат разливается по лестничной площадке, и это напоминание о приятном прошлом заставляет Чифую чувствовать себя куда спокойнее и правильнее, чем в те моменты, когда он делился воспоминаниями о Баджи с другими.       — И где твой друг теперь? — хрипло спрашивает Пауэр, прижимая ближе к груди обхваченные колени, убирая кончики тяжёлых ботинков подальше от линии света.       — Он умер, — спокойнее, чем представлялось самому Чифую, отвечает он, пожимая плечами, — года три назад. Уже тогда у него была мечта открыть свой зоомагазин, так что… мне знакомы твои чувства.       Пауэр понимает, к чему Чифую клонит — это заметно по тому, как она отводит взгляд, нахмурившись. Они оба жили не своей мечтой. Жили до тех пор, пока она не стала их собственной, принося невероятное чувство эйфории каждый раз, когда удаётся приблизиться к ней хотя бы на крошечный шажок ближе. И всё портит лишь навязчивое напоминание, появляющееся каждый раз не вовремя, что на самом деле… останься в живых их любимый человек — душа тянулась бы к совершенно другому.       — Я не понимаю, почему отец выбрал семью, а не мечту, — поддаётся откровенному мигу Пауэр, и её голос, до этого всегда звучавший уверенно и громко, впервые кажется настолько тихим, — и он, и Билли… у них всё было. Была группа, была возможность, была мечта, одна на двоих, но они… они выбрали семью. И никто их не запомнил, как легенд рока. Зачем вообще нужна семья, если ты жертвуешь мечтой?       — Может, с возрастом понимается, что семья и любовь важнее славы и сцены? — Чифую откидывается на руках, и пол отдаёт прохладой, но она кажется сейчас совершенно неважной. Проплывающие мимо облака, успевшие искупаться в закатных красках, дарят приятное чувство умиротворения. — Я не знаю всю твою семью, но та же тётушка Мэри и Билли… они ведь счастливы вместе? Как и были счастливы твои родители. Иначе ведь ни тебя, ни Готики не было.       — Глупые взрослые, — голос Пауэр кажется по усталому-печальный, когда она кладёт голову на колени, вновь шмыгнув, — толку-то от семейного счастья, если оно не помогает забыть о мечте. Билли же не из доброты поддерживает нас и организовывает концерты. А отец… не учил бы меня играть на гитаре, если бы охладел к музыке. Все говорят мне повзрослеть, но я не хочу терять себя и свою мечту, как они. Хочу потерять только придурка Готику. Возомнил себя самым умным и распускает свой поганый язык.       Чифую тяжело сглатывает и отворачивается. Спорить с тем, что Готика поступил… не лучшим образом, не выходит. У Пауэр есть все причины злиться на своего брата, как и есть причины не понимать мотивы своего отца и дяди. Всё же мечты, планы на жизнь и тяжелые выборы — слишком сложная штука, которую едва ли удастся понять, когда у самого ещё вся жизнь впереди. Хаотичная, яркая, местами горькая и несправедливая, но жизнь, которую было бы неправильно свести лишь к бесконечным сожалениям или самообману.       У Чифую нет ни единой идеи, как можно все мысли собрать во вразумительные слова, которые могли бы утешить Пауэр. До сегодняшнего вечера он и вовсе был уверен, что её невозможно вывести из её пожизненно хорошего настроения.       Затянувшееся молчание и мысли Чифую нарушает внезапно зазвучавший рингтон. Телефон зазвонил совершенно не вовремя — Чифую, четырхаясь, бросается его выключать, потому что забавный рингтон вот вообще не к месту. У них, вообще-то, драматичный момент!       Пауэр, кажется, уже отошла, и её мало это волнует — она лыбится, все ещё зарёванная, но уже куда веселее, чем до этого, словно сумела найти в этом что-то действительно смешное. Чифую не решается посмотреть на неё прямо, лишь косится, до тех пор, пока она не подскакивает на ноги, заставляя запрокинуть голову, чтобы проследить за её действиями.       — Это должен быть рок-н-ролл, если ты хочешь станцевать со мной, — Пауэр широко улыбается, словно не она только недавно заливалась слезами, и сам Чифую не сдерживает смешка.       Кажется, это строчка из её любимой песни Битлз, которую она недавно скидывала.       — Рок-звёзды не танцуют под другое, да?       — Именно! — хохочет Пауэр, и Чифую лишь успевает подняться на ноги, как она уже сбегает вниз по лестнице.       — Пауэр! — окликает её Чифую, заглядывая через периллы. Замеревшая Пауэр, с улыбкой поднявшая на него голову, вопросительно изгибает бровь. — Давай сходим куда-нибудь вместе!       — Замётано!

🎶🎶🎶

      — Пошли-пошли! Мне об этом месте дядя Билли рассказывал!       Чифую может лишь посмеяться и послушно следовать за Пауэр, уже привычно схватившей его за ладонь, чтобы без сопротивления потащить за собой. Вдоль дворов, мимо горящих ярких вывесок, в подвальное ретро-кафе, от которого уже издалека веет духом старого рока. Он даже не сомневался, что в итоге окажется в подобном месте, когда предоставил ей право выбора.       Поначалу Чифую чувствует себя немного не в своей тарелке; это заведение носит звание кафе явно для прикрытия, потому что внутри приглушенно-освещенного помещения становится очевидно — это ни что иное, как бар, где выступают матёрые рокеры. Пусть не самые известные, пусть про названия их групп вряд ли удастся услышать за пределами этих каменных стен, но они помогают поддерживать своей музыкой — звучащей так, словно её исполнители сбежали из восьмидесятых, — царящую атмосферу заведения, которой не выходит не заразиться сразу же.       — Дядь Билли сказал, что с меня шкуру спустит, если я хоть каплю выпью, но не очень-то и хотелось, — говорит Пауэр на повышенных тонах, чтобы её было слышно сквозь громкую музыку, — хозяин бара — его дружбан, потому-то и пропустили. Мне дико хотелось послушать местные группы!       Чифую усмехается, и его тихий смешок смешивается энергичным гитарным соло. Пауэр могла и не уточнять, ради чего пришла в это место — её любовь к музыке пусть и была воспитана в ней родственниками, но не становится менее искренней и очевидной от этого.       А сам Чифую, кажется, окончтельно проникается если не любовью ритму и звучанию рок-н-ролла, то уважением и трепетом точно.       На них мало обращают внимание остальные завсегдатаи; Чифую не удивился бы, если бы оказалось, что в бар часто пускают таких детишек, как Пауэр — чтобы насладились не выпивкой, но неповторимой атмосферой и музыкой. Кажется, словно они прошли не через двери, а через машину времени, забросившую их в далёкие годы расцвета рок-н-ролла — Чифую даже неловко, что на их фоне он одет настолько… не тематически.       Возле занятой сцены собралось прилично народа, но Пауэр упрямо и резво продирается сквозь толпу, чтобы подобраться как можно ближе к эпицентру сосредоточения всего, что она так любит.       Выступающие музыканты, всем телом отдаваясь ритму музыки, в такт которой чуть двигаются, насколько позволяет игра на инструментах, не могут оставить безразличными; все люди, которых при случайной встрече на улице Чифую посчитал бы слишком угрюмыми и мрачными, вторят их движениям, и упускается тот момент, когда он и сам поддаётся всеобщему настроению. Пауэр, заметив это, улыбается, а после вновь ведёт его за собой — в этот раз на небольшой танцпол.       — Станцуй со мной! Как раз музыка наконец-то подходящая!       — Я… не умею танцевать.       — Да какая разница! — хохочет Пауэр, схватив его теперь за обе ладони. — Рок-н-ролл не нужно уметь танцевать. Его нужно чувствовать!       Чифую не уверен, что это работает так, но позволяет Пауэр вести; она задаёт ритм, заставляя повторять за ней, и пусть выходит в несколько сотен раз неловче и неповоротливее, чем у неё, но Чифую всё равно смеётся вместе с ней. Это… весело. Невероятно. Неповторимо.       Пауэр — именно Пауэр неповторимая и невероятная.       Она завершает их импровизированный танец, подняв одну руку Чифую, чтобы прокрутиться и неожиданно оказаться слишком близко.       От внезапного танца и общей атмосферы становится жарко и душно, а энергичная музыка только больше раскаляется. Пауэр выглядит довольной донельзя — улыбается, а глаза блестят так, словно это лучший день в её жизни. Чифую действительно рад видеть её… такой. Такой — счастливой, улыбчивой, особенно после её слёз и признания. Приятно чувствовать, что его общество помогает почувствовать себя лучше.       Пауэр не отстраняется, словно более чем довольна своим положением, и этот момент кажется непозволительно-волшебным. И громкая музыка, и все люди вокруг отходят на десятый план, словно и нет их вовсе. Есть лишь одно желание — шальное, совершенно спонтанное, но очень заманчивое.       Чифую поддаётся и целует Пауэр — совсём не по-сёдзевски, не в романтической обстановке, не с милой девочкой с румянцем на щечках, а в ретро-баре с рок-звездой, чьи губы горчат из-за гигиенички.       А ещё она улыбается в поцелуй, почти смеётся — и это перекрывает абсолютно все неудобства.

🎶🎶🎶

      Удаётся сбежать от чарующего влияния рок-н-ролла лишь, когда время переваливает далеко за полночь, отсчитывая совершенно не детское время, но это никого из них не волнуется — идти до дома не так далеко.       — Ноги болят, — хнычет Пауэр, сбрасывая туфли и злобно шлепая по остывшему к вечеру асфальту босиком, — и зачем я только послушала этого придурка…       — Готику, что ли? — хохочет Чифую.       Он заметил, что Пауэр сегодня одета не так, как обычно — словно был повод снять тяжёлые сапоги ради туфель на небольших каблуках, а громоздкие цепи сменить на аккуратную подвеску и лёгкие браслеты. Даже футболкам своим смешным изменила, надев солидную рубашку. Впрочем, танцевать под рок-н-ролл на каблуках — действительно неудобно, пожалуй.       — Кого же ещё, — злобно шмыгает носом Пауэр, — он один такой придурок. Неповторимый, блин       Чифую смеётся — становится легко-легко этим вечером. Пусть к року он не так привязан, как Пауэр, но это всё равно кажется удивительным. Словно важна не сама музыка, а человек, с которым её можно слушать.       В мыслях мелькает, что надо будет обязательно сказать спасибо Готике — иначе у Чифую не было бы сейчас причин так спокойно подхватить Пауэр на руки. Пауэр удивлённо цепляется за его плечи, словно боясь упасть, а после, осознав ситуацию, хохочет и довольно запрокидывает голову.       Чифую не уверен, что именно так фанаты носят на руках своих личных рок-звёзд — но пока самой Пауэр это нравится, остальное совершенно неважно.       — Ты вообще ешь что-то кроме своих салатов? — фыркает Чифую, шутки ради чуть подбросив Пауэр, чтобы перехватить удобнее.       Совсем пушинка же.       Пауэр обхватывает его за шею, но смеяться не перестаёт даже тогда, когда прислоняется лбом к его плечу, чувствуя разливающееся тепло на душе. Оно появилось ещё тогда, на концерте, когда он поцеловал её — неловко так, совершенно забавно и даже мило. Пауэр до этого никогда не целовалась, да и романтику на дух не переносила, потому и не чувствовала трепета по этому поводу, но то, что всё получилось именно так… кажется наилучшим вариантом. Особенно из-за того, что это был именно Чифую.       Она ни за что не начнёт считать, что любовь важнее её мечты покорить сцену. Но, возможно, возможно, попробует совместить.