Возлюби врага своего, как самого себя

Лондон 2021.

      Кроули спал, свесив длинную руку с края кровати. Одна из земных радостей, что пришлась ему по вкусу. Накануне Азирафель пригласил его на выставку какого-то жутко модного шведского художника. Картины демона особо не впечатлили. А вот столик с выпивкой был очень даже ничего. После четырёх виски выставка перестала быть скучной, после шести, ему начали нравиться картины, а после десятого по счёту виски, он даже разглядел какой-то скрытый смысл в дурацкой мазне. Бентли наотрез отказалась слушаться своего хозяина, но охотно подчинилась ангелу, который тяжко вздохнул и сел за руль. — Кроули. Ты же можешь протрезветь, зачем это шоу? — А может я не хочу? Когда я пьян, то не думаю о том, что причиняет мне боль. Мне весело, ангел. Ты везёшь меня домой… — Да. А когда я отведу тебя туда и прослежу, чтобы ты лёг спать, то вызову такси и поеду к себе. Ты же демон, Кроули. Неужели тебе было настолько скучно на выставке? Я всегда думал, что ты соображаешь в искусстве. Помнится, в эпоху Ренессанса, ты даже вдохновлял некоторых художников. — Я демон, Азирафель. Ко мне применим термин: совращал невинные умы бедных смертных, заставляя себя часами сидеть неподвижно, пока они рисовали меня на полотнах. — Как же. Помнится, как я заподозрил тебя в подобном и пришёл поговорить с художником. Он жаловался, что волочился за тобой месяц, прежде чем ты сказал заветное да. Совратитель умов человеческих. Кроули насупился, а ангел улыбнулся. — Смотрел бы ты на дорогу. — Ты так очаровательно дуешься. — Угу. Азирафель придержал для него дверь, помогая выйти из машины. Будто бы Бентли была способна покалечить своего любимого владельца. Он проигнорировал протянутую ему руку, за что тотчас поплатился. Его повело, но ангел подхватил его за талию. — Ну-ну. Не нужно включать оскорблённую гордость, мой дорогой. Раз уж ты принял решение трезветь как человек, то я доведу тебя до дома и прослежу, чтобы ты не сделал что-нибудь глупое. — Ангел…мы знакомы шесть тысяч лет…чаще всего глупости были по твоей части. — Знаю, дорогой. Но это не отменяет того факта, что сегодня глупость посетила тебя. Где твои ключи? — В кармане пиджака. Азирафель похлопал его по карманам. — Ангел. Мне приятно, конечно, но у тебя есть ключи от моего дома. — Точно. Я и забыл. Азирафель порылся в кармане своего пальто и достал ключи. — Ах ты содомит проклятый, опять беспокоишь покой законопослушных граждан? На площадку вывалилась его соседка. — Доброй ночи, миссис Пфайфер, — вежливо поздоровался Азирафель. — Глядите-ка. Сколько не было тебя и снова-здорово. Явился, проклятый. Опять будете устраивать оргии? — Хэлен, — Кроули перестал опираться на плечо ангела, — я терпел твои оскорбления только потому что они касались исключительно меня. Но его я оскорблять не позволю. Ясно? — Твой отец таким не был. Был бы он жив, чтобы он сказал, узнав, что его неблагодарный сын вырос таким порочным? — женщина закусила удила и отступать была не намерена. — Я знаю. Он сказал бы то, что давно должно было сказать. Залепи ебало и скройся за дверью. И ты никогда ему не нравилась. Ясно тебе? — Кроули, — Азирафель затолкал демона в квартиру, укоризненно качая головой. — Миссис Пфайфер, вы сейчас заварите себе чаю, выпьете его, а на утро не будете помнить, что он вам наговорил, хорошо? — ангел щёлкнул пальцами. Женщина кивнула и ушла в квартиру. — Зря ты так. Она всё равно будет бухтеть. А я так давно мечтал высказать ей всё, что думаю о ней. — И всё же, ты жестоко с ней обошёлся. Женщина влюблена в тебя. — Я ни разу не давал ей повода влюбляться в меня. Она просто придумала себе, что если кто-то говорит ей «здравствуйте», то непременно хочет её. Когда она вернулась, то я сказал, что я сын Кроули. Не скажу же я, что мне шесть тысяч лет. И она была довольно милой, до тех пор, пока не увидела тебя. Тогда я познал, что такое Ад, а ведь я оттуда пришёл, ангел, — он сполз по стене. — Но ведь она не врала, Кроули. Я действительно делал это, — ангел расшнуровал ботинки демона и помог ему разуться. — И что? Это повод оскорблять тебя? Азирафель, не будь дураком. Лично я считаю, что несмотря ни на что, ты чист. Ты ангел и любить всех тебе писано Божьими заповедями. И не ей осуждать кого-либо. — Кроули. Но ведь в ней всего-навсего говорит обида женщины, которую отвергли. — И что? Поверь мне, я тоже знаю каково это, когда тебя отвергают. Но я же не оскорбляю тебя…. Азирафель улыбнулся и помог ему встать. — Разве я когда-то отвергал тебя? Он смотрел прямо в глаза ангелу и не мог понять, шутит тот, или говорит всерьез. — Иди ты, — Кроули нетвёрдой походкой прошлёпал на кухню. — И что ты собрался делать? Спальня у тебя совсем в другой стороне. — Я начинаю трезветь. Мне это не нравится, — он вытащил стакан и виски из шкафчика, подумал, достал ещё один стакан, — составишь мне компанию? Ангел вздохнул и сел на краешек стула. — Ты хочешь посидеть здесь? В гостиной есть диван. — Давай побудем здесь. — Я могу тебе приготовить что-нибудь. Если ты хочешь. Кексы, ты же любишь их. Или лучше омлет с ветчиной? — Кроули, — Азирафель посмотрел на демона и в глазах у него стояли слёзы, — пожалуйста, не напрягайся, мой дорогой. Давай мы просто выпьем. — За мир? — предложил Кроули, подставляя стакан. — За мир, — согласился ангел. Он сидел, подперев щёку рукой и гадал, почему Азирафель чувствовал себя так неуютно. Раньше ему нравилась квартира Кроули. Его зубная щётка до сих пор стояла у него в ванной, а его халат всё ещё висел в шкафу, ожидая возвращения своего хозяина, равно как и белое банное полотенце. Внезапно ангел улыбнулся. — Позволь спросить, что тебя так развеселило? — У тебя на холодильнике висит фотография со свадьбы Анафемы и Ньюта. — Да. Она висит там на случай, если кто-нибудь попытается забрать мою память о тебе. — Тебе не кажется, что это облегчило бы твои муки? Ты ведь страдаешь. — Отчего же? Я рад, что ты у меня есть. Я всегда могу ввалиться к тебе в книжную лавку и ты меня примешь. То, что ты не спишь со мной в одной постели и не целуешь не делает тебя менее ценным. — Ты перестал снимать очки. Раньше я мог видеть твои глаза. — Ты так хочешь их видеть? — Я люблю твои глаза, Кроули. Что бы ты себе не возомнил, — он протянул руку и осторожно снял их с переносицы. Они смотрели друг на друга и Кроули перестал дышать. Ему казалось, что вот-вот оборона Азирафеля падёт, и он примет его чувства снова. Всё станет как в самый счастливый день его жизни, когда Армагеддон не свершился. — Кроули. Мне, правда, пора, — ангел допил виски и поставил стакан в раковину, — а ты отдохни как следует. — Останься. Я не трону тебя. Просто поспишь рядом. Только не уходи. На лице Азирафеля читалась внутренняя борьба. — Я побуду с тобой, пока ты не уснёшь, хорошо? Азирафель снял пиджак и жилет. Подумал и расслабил галстук, отправляя его туда же. Кроули же остался в трусах и черной майке. — Без подтекста. Не люблю спать в одежде. Ангел улыбнулся. — Я помню, дорогой, — он лёг и демон уложил голову ему на плечо. — Просто посиди так, пока я не усну.       Уснул он быстро. Тяжёлое дыхание вскоре сменилось мерным дыханием спящего. Можно было уходить, но ангел не спешил. Азирафель не дышал. Старался не шевелиться, чувствуя, как тёплое дыхание Кроули щекочет его рёбра сквозь ткань рубашки, рождая неясное томление в груди, крамольные мысли в голове и совершенно неуместное напряжение в паху. Руки у демона были изящными, жилистыми, с явно выступающими венами и сухожилиями на изящных кистях. Пальцы, за которые любой пианист продал душу ему же, были произведением искусства. Будучи ангелом, он видел многих собратьев Кроули по преисподней, но прекраснее, чем этот ангел, скатившийся по наклонной, попав в дурную компанию, не было никого даже в Раю. Рыжие вихры сбились и торчали в разные стороны, от них пахло табаком и каким-то неброским, но терпким парфюмом. Во сне Кроули немного сполз и теперь острая скула демона упиралась в его грудь. Было в его манере обнимать что-то змеиное, выражаясь в том, как он обволакивал, опутывал и дурманил. Он рассеяно гладил Кроули по лицу, очерчивая острый нос, впалую щёку и нахмуренный, даже во сне, лоб. Дремлющее зло, что вечно совершало благо, а после исходилось ядовитыми тирадами о том, что он и доброта — противоположные друг другу по смыслу слова. Азирафель признавал, что иногда демон был куда честнее и правильнее, чем он сам, с его непогрешимым ангельским терпением. Кроули искренне любил. Хоть он об этом никогда не говорил прямо, встав на одно колено и драматично пуская слёзы. Азирафель знал, что только дьявол прячется за барьером слов, ангелу слова не нужны. Вечно колючий, жёсткий и угловатый Кроули был куда ранимее и мягче, чем хотел показать этому миру. Это выражалось во всём. В его едких высказываниях, в его привязанности к своим растениям, в его ворковании со старой Бентли, которая, казалось, отвечала своему владельцу абсолютной взаимностью. И только он, Азирафель, пустив своего лучшего и вечного друга на расстояние в полшага, резко струсил. После утраты памяти он часто думал о том, что небеса этого так не оставят. Если не Гавриил, то найдутся и другие желающие покарать его за связь с демоном и страшнее всего была мысль о том, что кто-то причинит ему боль. Ангелы и демоны не пророчили. Это не в их стиле. Но что-то неприятно ворочалось в груди от мысли, что однажды его поставят перед выбором, где выбора ему не останется. Раз план Ада с Антихристом не выгорел, значит следующий ход будет за Раем. Глядя на спящего Кроули и поглаживая его острые ключицы, Азирафель не был уверен в том, что он прав, удерживая дистанцию. Может быть стоило послушать своё сердце и сейчас, разбудив демона, жадно прильнуть к его губам? Откинуть в сторону глупости, шесть тысяч лет бывшие догматом и мешающие ему до сих пор. И всё же. Следующий ход был за Раем. Он должен придумать что-то, чтобы не допустить утраты мира, который за шесть тысяч лет сузился до шести футов и двух дюймов. Даже если Кроули будет злиться на него и привычно посыпать колкостями, называя дураком.       Азирафель был мягкосердечен, милосерден и любил каждую божью тварь. Положа руку на сердце, иногда он был жутким трусом и совершал глупости, но, если ради того, чтобы с Кроули всё было хорошо, он должен положить на алтарь своё сердце, то он это сделает, не задумываясь о последствиях. Так же, как и демон, что не раздумывая кинулся защищать его в прачечной Лилит, совершая страшный для демона проступок — самопожертвование. Тихо что-то пробормотав, Кроули перевернулся на другой бок, разжав, наконец, свои змеиные объятия. Азирафель улыбнулся, укрыл его пледом, в шутку перекрасив его из чёрного в тартан. Потом постоял немного, взвешивая «за» и «против», осторожно поцеловал спящего в щёку и тихо выскользнул за дверь.       Пробуждение было резким, как удар звонаря в церковный колокол. В ушах шумело, перед глазами плыли разноцветные круги, а во рту пересохло, словно Кроули провёл ночь в Сахаре. Обострённый похмельем нос, учуял знакомый запах, он инстинктивно потянулся к другой половине кровати, которая предсказуемо оказалась пустой. — Показалось. Я просто допился. Его не было здесь на самом деле. Это моя больная фантазия, — пробормотал он. Однако плед, который он безбожно скомкал во сне ногами, был в шотландскую клетку, а из чёрного стал бежевым. — Или нет? На тумбочке у кровати стоял стакан, до краёв наполненный виски. Кроули усмехнулся и отсалютовал им в пустоту своей модной, но бездушной квартиры. Алкоголь обжёг горло, прокатившись огненным вихрем по пищеводу и взорвался тепловой бомбой в желудке, прочищая мысли ударной волной и разнося головную боль вдребезги. Азирафель знал, что это лучше, чем пресловутый аспирин, в котором демон не нуждался по причине того, что не страдал от простых человеческих хворей. Кроме одной. С похмельем он познакомился в незапамятные времена, когда, на заре своего существования, человек научился делать напитки из забродивших ягод. Это не было вином в прямом смысле слова, по крайней мере в том смысле, в каком его понимали сейчас. Как правило это было что-то кислое, с кусающей язык фруктовой ноткой. Иногда люди добавляли в напиток мёд и кислинка обретала достойного антипода, расширяя богатую палитру вкусов. Распробовав алкоголь в самом примитивном его проявлении, Кроули способствовал его развитию, подкидывая идеи талантливым виноделам и винокурам. В результате, он получил больше, чем души в Аду и похвалу от начальства. Он получил возможность наслаждаться разнообразием напитков. Когда голове вернулась способность соображать, то вернулась и память. Ангел отвёз его домой. Ангел уложил его спать. Должно быть, он и впрямь вёл себя не лучшим образом. Следовало искупить свою вину и свозить Азирафеля в театр, а завершить великолепный вечер ужином в «Ритц», где Кроули будет больше пить и слушать, чем есть и говорить. И он купит ангелу чёртову картину удивительно модного художника из Швеции Петерсона. Кроули нравился интернет. Люди писали там всякие гадости друг про друга, выворачивали напоказ свою жизнь и давали удивительно хлёсткие комментарии ко всему, что лицезрели. Поисковик быстро выдал галерею Петерсона в Лондоне и отзывы о вчерашнем фуршете. Не то, чтобы он хотел их почитать. Скорее, искал среди фотографий те, на которые попал ангел, дабы составить картину его персональных вкусов. К сожалению, те фотографии, где был Азирафель были не слишком чёткими. Он стоял на заднем плане и сложно разобрать, что он там рассматривает. Зато он нашёл себя, стоящего в стороне, со стаканом виски и лицом, выражающим крайнюю степень недоумения. К этой фотографии были комментарии. Кроули знал, что не стоит их открывать. Он знал, что не увидит там ничего хорошего, но палец, против воли, ткнул в иконку, изображающую баллон для разговоров. «Твоё лицо, когда увидел современное искусство». «Когда выставка настолько хрень, что даже выпивка не помогает». «Мужик похоже, слепой, но чувствует, как воняет дерьмом современное искусство». «Боже, да он выглядит лучше, чем вся эта выставка. По крайней мере, у него есть вкус». «Вы просто не понимаете смысла этих картин. В них отражены эмоции и боль художника». «Мистер Петерсон, разлогиньтесь». «А боль художника здесь в чём? В том, что он перевёл холстов и красок на пару тысяч фунтов, а вышло дерьмо»? Он закрыл ноутбук и поплёлся в душ. Не то, чтобы демону нужен был душ. Также, как не нужно ему было опьянение и похмелье. Скорее приобретённая привычка, чем строгая необходимость. Игра в человека, узнавшего чит-коды. На часах было девять утра и галерея только открылась. — Рады приветствовать вас в нашей галерее, — приветливая девушка на входе улыбнулась ему, — здесь собраны лучшие работы господина Петерсона. Самого молодого, но многообещающего художника в Европе. Кроули кивнул. Ему было плевать что и кому в Европе обещал Петерсон. — А это вы, здравствуйте, — к нему вышел молодой голубоглазый парень с аккуратно подстриженной бородкой. — Мы знакомы? — Как же. Вы звезда вчерашней выставки. Ещё не читали комментарии в интернете? — Не имею привычки, — солгал Кроули, — и вам не советую. — Но это здорово помогает понять настроение в обществе. — Скорее уж подорвать самооценку. — Как вас зовут? — поинтересовался хозяин галереи. — Кроули. — Имя, сэр. Я Элиас Петерсон, а вы… — Энтони Дж. Кроули, если вам так принципиально. Без обид, мистер Петерсон, но я приехал сюда не для того, чтобы разводить беседы об интернете, комментариях и именах. — Зачем же вы здесь? Вчера вы очень красноречиво скучали, разглядывая мои картины. — Признаться вам честно, то я от них не в восторге. Взгляните, эти мазки слишком жирные, а палитра излишне кричащая, а всадника на этой картине, я и вовсе смог разглядеть только после того, как выпил десятый стакан виски. — Это абстракция, Энтони. В ней скрыт символизм и глубина. Вы, очевидно, не фанат искусства, раз позволяете себе такие редкие высказывания. — Нет, Элиас. Это мазня ради денег. Но я хочу одну из ваших картин. Петерсон приподнял светлые брови и спросил: — Если это мазня ради денег, то зачем? Хотите уничтожить? Или осознаёте, что искусство вечно? — Ни то, ни другое. Поверьте, я хорошо знаю, что ничего вечного не существует. Уничтожать то, за что я заплатил, тоже не имеет смысла. — Тогда зачем? — Джентльмен в бежевом пиджаке. Помните его? — А, мистер Фелл. Большой поклонник моего искусства. Он почётный спонсор моей выставки в Лондоне. — Как по-вашему, Элиас, какая картина заинтересовала его больше всего? В вас не было десяти виски вчера. Вы должны помнить. Петерсон смерил его долгим взглядом. — Со мной что-то не так? Чего вы так смотрите на меня? — спросил Кроули. — Теперь я понял почему ему понравилась моя работа. Очевидно, что она ему напомнила о вас. Идёмте, Энтони, я покажу. Он привёл его к небольшой картине. Ничего примечательного. Набор клякс и линий. От голубого фона наверху с маленькими белыми пятнами, до глубокого красного внизу с чёрными кляксами. — Очень впечатляет. А что на ней изображено? — Как? Разве вы не поняли? Эта картина зовётся «Падшие Ангелы». Взгляните. Верх символизирует Рай, а низ — это Ад. Светлые пятна — ангелы, а чёрные… — Демоны…да. Теперь вижу. Сколько вы хотите за неё, Элиас? — Это одна из первых моих работ, открывших мне дверь в большое искусство. Она бесценна. — «Бесценно», в современном мире, значит, что вы заломите за неё цену. Элиас, я пришёл не торговаться. Художник негромко вздохнул. — Пройдёмте, в мой кабинет, обсудим. Хотите выпить чего-нибудь? Часом позже Кроули вышел из галереи с картиной, завёрнутой в обёрточную бумагу. В голове слегка шумело от выпитого, а губы растянулись в мстительной улыбке, когда он представил как Вельзевул получит счёт от предателя из бухгалтерии. Бухгалтер в Аду, как и на Земле — единица, с которой никто не мог спорить. По большому счёту, твари из бухгалтерии Люцифера было наплевать откуда пришёл счёт. Разумеется, Вельзевул это не понравится. Ничего. Пусть поплачет слезами из мух в безупречную жилетку Гавриила. В этот раз быть пьяным в его планы не входило и он протрезвел, оставляя во рту гадкое послевкусие. Бентли услужливо открыла хозяину бардачок, в котором нашлась жевательная резинка со вкусом вишни. — Вишня? Ну и ну, какая пошлость. Поменьше общайся с ангелом, а то гляди, карамельки мне начнёшь предлагать, — хмыкнул Кроули, но всё-таки взял предложенное. В отместку машина, вместо «Времён года» включила ему «Good Old-Fashioned Lover Boy». — Язва. Я знаю, что ты тоже любишь его. Вот только он не спешит отвечать мне тем же.       Азирафель был на кухне, когда звякнул колокольчик на входной двери. — Одну минуту, я сейчас подойду, — донеслось до ушей демона. — Не спеши, Азирафель. Это я. — Кроули? Будешь кофе? Для виски как-то рановато. — Буду. Через несколько минут объявился хозяин книжной лавки. Себе он налил чаю, а во второй чашке был кофе с молоком. — Молоко? Ангел, ты серьёзно? — фыркнул он. — А ты попробуй. Думаю, что тебе понравится. Особенно после твоих вчерашних экзерсисов с алкоголем. Он принял у сияющего ангела чёрную кофейную чашку и сделал глоток. Кофе оказался сладким, но с ноткой алкогольной терпкости. По желудку прокатилась волна тепла. — Недурно. Что добавил? — Сливочный ликёр и немного виски. Знал, что ты оценишь. Нашёл мой подарок на утро? — Ага. Плед я тоже оценил. Спасибо. — Перекрасил обратно? — улыбнулся Азирафель. — Нет. Оставил на память. Буду помнить о том, что ты не бросил меня одного, когда я тебя об этом просил. Азирафель как-то странно на него посмотрел, а на дне его глаз блеснули знакомые искорки, которых он давно не замечал. — Кроули. Ты мне дорог. Я тебе об этом не раз говорил. Разумеется, я не бросил бы тебя одного, когда ты нуждаешься во мне. В конце концов, мы ради этого пожертвовали многим. — И всё же. Я тебе очень признателен. Погоди минутку, — он отставил пустую чашку на стол и встал. — Сделать тебе ещё? Вижу, что тебе понравилось. — Мне нравится всё, что ты делаешь. Но, пожалуй, не откажусь. Он осторожно вынул картину с заднего сидения автомобиля. — Сэр? Сэр! Это вы хозяин Бентли? — к нему спешила темнокожая девушка. — Да. А что? — Прошу вас, отгоните машину подальше. Рабочие красят фасад, не хочу быть вам должной, если они заляпают её. — Открываете магазин? Лет двадцать назад здесь был стрип-клуб. Неплохой, должен сказать. — А теперь будет кофейня. Приходите, когда откроемся. Угощу вас чем-нибудь. — А сладости будете продавать? Ну там, чизкейки, или торты с засахаренными вишнями? — Вы не похожи на любителя сладостей, сэр. О ваши скулы можно порезаться, — хихикнула женщина. — Я больше по напиткам. Но знаю кое-кого в Сохо, кто обожает такие вещи, — серьёзно кивнул он. — Тогда будут. Я — Нина. — Рад знакомству, Нина. Удачи, — он сел в машину и отогнал её подальше. Не хватало ему ещё пятен синей краски на ней. — Ты долго, кофе уже остыл, наверное. — Напротив тебя скоро откроют кофейню. Отгонял машину подальше, а кофе хорош и в таком виде, — Кроули протиснулся в лавку с картиной наперевес, — а это тебе. За то, что никогда не отказываешь мне в помощи. — О, — губы ангела стали идеально круглыми, — Кроули, что это? — А ты открой и узнаешь. Азирафель зашуршал обёрточной бумагой, а потом повисла гробовая тишина. Кроули казалось, что время замедлило ход. Он расслышал, как муха назойливо долбится в стекло книжной лавки, ища выход на волю, слышал, как через дорогу шуршит малярный валик, превращая карминово-красную дверь в идеальную берлинскую лазурь, а в конце улицы совершил манёвр чей-то старенький «Воксхолл». Слышал, как гулко стучит сердце в собственной груди и громкое тиканье карманных часов Азирафеля. В тишине, ставшей почти вязкой, сначала послышался тихий вздох. Потом, ангел осторожно коснулся пальцами картины, словно стараясь себя убедить в том, что она настоящая. — Азирафель. Скажи хоть что-нибудь. Я не угадал с подарком? Или тебе не так нравится Петерсон? Тогда к чёрту его. Я заставлю эту твою Ал Найтингейл написать тебе целый сборник пророческих рассказов, хочешь? Ну не молчи же. Ангел обернулся. В его глазах демон снова разглядел что-то странное. Словно он снова будет засыпать с ним в обнимку, читать ему перед сном и разбрасывать по дизайнерской квартире нелепые тапки в клетку. — Ох, Кроули. Миг, и демон оказался в крепких объятиях. — Рад, что тебе по душе подарок. Честно говоря, я так напился, что не знал, какая из его картин тебе будет больше по душе. Поэтому пришлось говорить с Петерсоном. — И отвалить кучу денег. — Человеческие бумаги мало чего стоят для меня. Особенно, если ты улыбаешься. Ангел улыбнулся и жестом фокусника стащил очки с его переносицы. — Пожалуйста, хотя бы при мне снимай их. — Я могу дать тебе больше, чем возможность смотреть в мои демонические глаза, ангел. Только скажи. Они всё ещё стояли близко друг к другу. — Кроули. Я…. — он отвернулся. — Не можешь. Я помню, — прозвучало чуть более горько, чем он рассчитывал, но сделать с собой он ничего не мог. Но когда Кроули попытался отстраниться, ангел ему не позволил. — Моё кресло занято картиной. Ты не против, если мы сядем на диван? — Ангел. Давай просто постоим так. Немного. Чёртова любовь погружала его в Ад, из которого не было выхода, как бы он ни карабкался наверх. Не к свету, но к людям с их простыми радостями и горестями. Шесть тысяч лет любить, наконец получить взаимность и опять упасть в Ад. На этот раз в личный, которому нет конца и края. Ангел в его объятиях, он хотел верить, чувствует тоже самое. Но давить на него у Кроули не было сил. Их болезненно тянуло друг к другу, но стоило им сделать шаг навстречу, как их разбрасывало, как магниты, заряженные одинаково. Видит бездушное небо и тухлая до последней своей стены преисподняя, он любит Азирафеля. Любит, хоть прямо ни разу об этом не говорил. Но разве ангелу нужны слова? Он должен понимать, что ни один демон никогда не стал бы жертвовать собой ради дружбы с ангелом. Должен был понимать, что есть слова, которые демон, даже прожив шесть тысяч лет на среди людей, может лишь показать их. Ангел неожиданно погладил его по щеке. — Картина прекрасна, Кроули. Спасибо. — Не стоит благодарности. — Стоит, — он осторожно коснулся губами его впалой щеки, — ещё как стоит. Возвращался домой Кроули в приподнятом настроении. Даже не стал возмущаться, когда Бентли включила какую-то сопливую песню. Засыпал он почти окрылённым, закутавшись в мягкий бежевый плед и уткнувшись носом в подушку, на которой сутками ранее спал Азирафель. Кроули спал, свесив длинную руку с края кровати. Одна из земных радостей, что пришлась ему по вкусу. Накануне Азирафель дал ему надежду на то, что для них всё не потеряно, читая ему рассказ Чарльза Диккенса и подливая в хрустальный бокал вина. Всё было так хорошо, что не могло не закончиться плохо. Разбудил Кроули настойчивый звонок в дверь. В четыре утра к нему могли явиться безнаказанно не так много живых существ. Это мог бы быть Азирафель у которого были ключи и право войти в его дом в любое время. И это могла быть его пожилая соседка миссис Джонс, которой он отдавал свои непослушные растения. Старушка ласково звала его Тони и пекла ему пироги, которые он отдавал ангелу. Он встал, накинул на плечи тяжёлый чёрный халат и прошлёпал босыми ногами по коридору. Замок на два оборота. Ровно два удара сердца и два вдоха, прежде, чем откроется дверь. Два вдоха до фразы: — Здравствуй, Кроули. Меня зовут Шакс и я теперь живу здесь.